- -
- 100%
- +
И среди копавших у бойца мелькнули на руке часы, Иван воткнул лопату, подошёл и сказал:
– Часы сними, а то стряхнёшь.
Боец, словно испугавшись, спрятал руку с часами за спину, а когда Иван отошёл, снял часы, послушал, порадовался их тиканью и положил в нагрудный карман.
Первую линию траншей только закончили, а надо приниматься за вторую. И никто не поможет, а хотелось бы, сил почти нет. Выдохлись бойцы, измотались. У артиллеристов землекопской работы не меньше, им тоже несладко. Но все копают, трудятся, понимая: полезет немец – только окопы и спасут.
Майор смотрел на карту и прикидывал, как держать оборону. Но из трёх дорог, ведущих в город, – одна, по которой пришли из Белёва, а две других – под немцами, и по какой пойдут, поди угадай. Надо строить оборону, но снаряды на исходе, и на час боя, может, и хватит, а дальше хоть ложись и помирай. И как ни крути, а десять пушек – негусто: четыре на одну дорогу, четыре на другую и две на улицах. Вроде как вторая линия обороны.
Хотя, если разобраться, сметут первую линию, вторая и полчаса не выстоит. Так поставил, больше для своего успокоения, чем для боя. И три полка, которые должны были наступать вместе с ним, куда-то пропали или заблудились. А значит, ему оборонять город с тем, что у него есть: десяток пушек и семь миномётов. И когда кто-то из штабных намекнул, что надо отходить, майор не выдержал и взорвался:
– Воевать надо так, чтобы немецкие матери выли, а не наши! Чтобы Гитлеру тошно стало! Гитлеру!
Замолчал и, не снижая голоса, продолжил:
– Хватит. Наотступались. Доотступаемся, что последние портки потеряем.
Понял майор, что зря повышает голос. Горлом ничего не решишь и не докажешь. Тем более комдив гоголем ходил перед глазами. Это его дивизия взяла город. Правда, сам он при этом почти не участвовал, если не считать обозначение своего присутствия. Но главное – нужно быть в нужное время в нужном месте, чтобы потом доложить, как он спланировал и лично возглавил взятие Болхова.
5Но время шло, постройка обороны двигалась медленно. Понятно, солдаты устали: ночь не спать, повоевать и вдобавок окопы рыть – тут надо быть двужильным, а то трёхжильным. И никакое понимание, что окопы рыть надо, очень надо, не прибавит безумно уставшему человеку сил. Прервались на обед, но после этого силы совсем кончились. Докапывали через силу, словно в полусне.
Майор ходил, смотрел и сокрушался, что нет ни времени, ни сил, чтобы сделать всё как надо. И даже воодушевления, оттого что отбили у немцев город, не было. А было какое-то тягостное ожидание предстоящего боя, на который ни сил, ни огневого припаса почти нет.
А после пошёл смотреть подвалы, куда нужно отводить или относить раненых. Он представлял, что бой будет тяжёлым, а значит, и раненых будет много. Была надежда, что выстоят. Была надежда, что подойдут потерявшиеся полки другой дивизии. Была. Но червяк сомнения не давал покоя. И они не подошли.
Пришёл майор в штаб, сел на шаткую табуретку и от обиды чуть не заплакал. Выдохнул, закурил и вроде немного успокоился, но внутри всё кипело. Он командир, и он отвечает не перед теми, кто им командует, а перед людьми, перед своими людьми, которых ведёт за собой.
Отступление
1Из окон второго этажа бывшего военкомата, где расположился штаб, майор видел всё как на ладони. За рекой из оврага, где засели наши разведчики, поднялась и погасла зелёная ракета. Он упёрся лбом в стекло, думая, что сейчас на мост вырвутся немецкие танки. Но вместо этого весь берег со свежей землёй брустверов над траншеями, казалось, поднялся в воздух. Опустился и снова поднялся. Стёкла в окнах задрожали и потрескались.
Воздушная волна от близкого разрыва выбросила Ивана из окопа. Он и испугаться не успел, плюхнулся, прижался к земле и ждал, когда же это кончится. Взрывы ещё грохотали, а к мосту подползали немецкие танки. Первый получил один снаряд за другим, вздыбился, словно хотел двигаться вперёд, качнулся назад, замер и задымил. Надо бы подбить его на мосту, чтобы он перекрыл другим дорогу, но артиллеристы поторопились, боясь, что не успеют и он наскочит на них.
Другие, объехав его, проскочили мост и поползли в гору. Пушки били по ним, а они, как заговорённые, ползли и ползли. Автоматчики бежали за танками во весь рост, а «максимушка» с правого фланга косит их и косит. На мосту не спрячешься, хоть пригибайся, хоть нет. Но танки уже вылезли наверх.
Бросился Иван к своему окопу, а там месиво. Так всё перекрошило, так перелопатило! Только запах крови и сгоревшего пороха стоял стеной. Подобрал Иван чью-то винтовку, затвор передёрнул, увидел набегавшего немца и выстрелил в него. Тот уронил карабин, согнулся, прижал ладонь к кровоточащей ране, сел на корточки, упал на спину и вытянулся. Другой, бежавший за ним, оскалив зубы, бросился на Ивана. А он с испугу с такой силой вонзил штык, что немец остановился, схватился двумя руками за ствол «мосинки» и не отпускает. Иван её к себе тянет, а немец к себе и смотрит на него круглыми глазами, словно спросить что-то хочет. Толкнул он немца назад, и тот вместе с «мосинкой» покатился под гору к реке. А немцы вверх лезут и лезут. И понял Иван, что если не убежит, то лежать ему тут навсегда.
2И бросился бежать. С улицы в переулок, потом огородами, оврагом – и бегом из города. И только потом осознал, что потерял своих. Испугался, что вдруг опять отстанет и будет брести один, поэтому, таясь, где пригибаясь, где ползком, поспешил обратно.
А бой переместился на улицы. А раз немцы вцепились в крайние дома, то теперь их оттуда ничем не выкуришь. Лезут и лезут. А «максимушка», знай, лупит их без остановки. Одни падают и молчат, другие ногами сучат и верещат, так что уши закладывает.
Понял Иван, что без винтовки он как без рук, а где взять? Возвращаться к окопам побоялся. Слышит, во дворе у открытых ворот пушкари разговаривают, ждут, когда немецкие танки на улице покажутся, чтобы пушку выкатить и с ходу угостить бронебойным. Бросился Иван к ним, а они смотрят на него как на очумелого, а он весь в земле, в грязи, стоит и не знает, что сказать. Один артиллерист протянул ему дымящуюся козью ножку и ласково сказал:
– На, земель, покури.
Затянулся Иван, и на душе полегчало. И оттого, что курил, и оттого, что среди своих. Засуетился, чтобы им помочь, но они его одёрнули:
– Сами справимся.
Больше надоедать не стал, присел на корточки в стороне и смотрел, как они, выглядывая из-за дома, ждали немецкие танки.
3Майор оторвался от окна и бегом вниз на улицу. А немцы от реки лезут, как голодные тараканы из-за печки. Бросил на них последний резерв, взвод охраны штаба. Они пулемёт у дома поставили – и давай вдоль улицы шмалять. Немцы залегли и ждут свои танки, чтоб те пулемёт смели.
И танк вылез из-за бугра и катит на пулемётчиков. Тем уже показалось, что всё, каюк. И вдруг артиллеристы пушку из двора выкатили – и в упор по танку. Один снаряд, другой. Задёргался танк, запыхтел и сник.
Артиллеристы стали откатывать пушку подальше от подбитого, но не успели. Другой танк выкатился из-за обездвиженного, ухнул осколочным. Зазвенели осколки, ударяясь в щиток пушки, и беззвучно вонзились в не успевший приникнуть к земле расчёт. Проехал танк по пушке, превратив её в кусок исковерканного железа, и помчался дальше. И нечем его остановить. Катится, башней крутит, а пехотинцы за ним, согнувшись, спешат.
Майор, перебегая улицу, увидев происходящее, понял, что надо отступать, а то разметают полк, как солому. И приказал подбежавшему посыльному, чтобы к комбатам сбегал и передал приказ. Комдив, наверное, думая, что его жизнь важна для армии, первым поспешил в сторону Белёва.
Полк отошёл, правда, орудия вывезти не удалось – нечем и почти некому. Так и остались стоять они, сиротинушки, там, где стояли. Артиллеристы расстроились, повздыхали, но не на себе же тащить. И захочешь, не уволочёшь. И неторопливо огородами потянулись в сторону дороги на Белёв.
4К вечеру почти весь полк собрался в лесу за городом. Миномёты и пулемёты все вытащили, а пушки ни одной. Вот и ходят артиллеристы из стороны в сторону, вроде как безлошадные и оттого грустные.
Майор про себя думал и злился: «Вот итог: и немца особо не пощипали, и пушки коту под хвост. Нет, не так надо было строить бой, не так. И не с такими силами очертя голову бросаться в бой. Но теперь, что ни говори, Болхов оставили».
Хотелось спросить с тех, кто послал его брать Болхов, но разве с них спросишь. Хоть справа бери, хоть слева, а сила на их стороне. Захочешь разобраться, и окажется, что по всем статьям ты виноват, майор. Ты и только ты. И неважно, как ты воевал, а важно, что напишут в отчётах. Ведь судить и рядить будут по бумагам, а не по словам и делам.
А Иван в суматохе и стрельбе потерял артиллеристов, хотел поискать, но по улицам уже ходили немцы. Забежал за сараи, прошёл по саду, потом по вскопанному к весне огороду, перелез через жердяную ограду и оказался на краю оврага. Спускаясь, почти на самом дне, поскользнулся, упал на спину, поднялся и, цепляясь за мокрую пожухлую траву, долго вылезал наверх.
Когда выбрался, стемнело, так что искать свой полк не знал где и пошёл наобум. Выбрался на дорогу и пошёл и только сейчас пожалел, что сидор остался в окопе. А там сахар, портянки и неначатая пачка махорки. Больше всего было жаль махорку. И если бы не полпачки в кармане шинели, совсем бы расстроился.
Неделю Иван кружил по лесам и перелескам, обходя деревни, хоть и было желание зайти погреться и отдохнуть, но страх оказаться в плену задавил всё. И сам не понял, как оказался под Тулой.
И до города рукой подать, а кругом немцы шныряют туда-сюда. Чуть зазеваешься, схватят и погонят, как шелудивого пса, пинками и прикладами, а то и шлёпнут за здорово живёшь. За ними не заржавеет, для них что собака, что человек – всё одно.
Долго высматривал немцев, пока двинулся вперёд. Без винтовки уверенности не было, где ползком, где на карачках, а пролез-таки в Тулу. Увидел пост и своих и бегом побежал. Откуда только силы взялись, ведь два дня маковой росинки во рту не было.
5Долго на него смотрел начальник патруля, а потом спросил:
– Давно идёшь?
– Почитай с месяц.
– И откуда?
– От Болхова топаю.
– А винтовка-то твоя где? – съязвил старший.
– Немцу в пузо вогнал, а он вцепился в неё, как клещ. Были б один на один, отобрал бы. Да их много, а я один, как перст.
Старший улыбнулся: видно, стоя здесь, всякого наслушался, – кивнул, то ли поверив в рассказ Ивана, то ли просто так. А потом сказал уже строгим голосом:
– Ну, пошли проводим.
Начальник шёл впереди, Иван за ним, двое с винтовками на изготовку сзади.
Ввели в какое-то здание, вошли в комнату, где за столом сидел лейтенант с петлицами особиста. Сопровождавшие Ивана постояли и вышли.
А он, оставшись один на один, удивился, что в комнате, куда его завели, под потолком ярко горит электрическая лампочка, хотя на улице ещё было светло. И жёлтый свет под потолком почему-то порадовал его. И понял Иван, что, долго скитаясь, отвык от простых вещей.
Особист кивнул на табуретку перед столом и приказал:
– Садись.
Иван сел и ждал, чего ещё спросят. Но особист долго всматривался в какую-то бумагу, шевелил губами, потом посмотрел на Ивана и сказал:
– Рассказывай.
– Что? – удивился Иван, не понимая, что от него требуется, и думая, что придётся вспоминать то, о чём давно забыл.
Особист ухмыльнулся и сказал:
– Давай всё по порядку, где родился, где крестился и так далее.
И понял Иван, что в пять минут не расскажешь и сидеть ему на жёстком табурете не один час. Одно его смущало, что дат он не помнит и названия мест, куда заносила его судьба, не знал. Последнее, что рассказал, про Болхов и про майора.
А особист спросил про комдива. А Иван отнекался, сказав, что комдива и в глаза не видел. А майор всё сам: и пушки расставлял, и окопы приказал отрыть. И бегал, как заведённый, то к пехоте, то к артиллеристам.
Больше особист ничего не спрашивал, а, махнув рукой на дверь, сказал:
– Иди.
Иван вышел в надежде, что дадут поесть. Но никто его не остановил, не повёл за собой. Казалось, все о нём забыли, словно сказали: «Иди на все четыре стороны». Ни грязная шинель, ни его понурый вид не привлекли ничьего внимания.
Видно, не он первый притопал в Тулу в таком виде. Хотелось встретить какого-никакого воинского начальника, который бы определил его дальнейшую судьбу. Но навстречу шли только тётки с истомлёнными лицами, осторожно обходя его, боясь испачкаться и вглядываясь в него, словно искали или знакомого, или родственника.
6И куда бы он так дошёл, неизвестно. Но нечаянно толкнул плечом чисто одетого человека в кожанке и начищенных сапогах, выходившего из солидных дубовых дверей.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Маленький окоп, отрытый рядом с домом, куда прятались во время бомбёжки.
2
Стрелковая ячейка для стрельбы стоя отрывается для бойца среднего роста на общую высоту прикладки и закрытия около 140 см. Для этого ячейка должна быть отрыта на глубину 110 см (немного более чем длина двух малых лопат) при бруствере высотой 30 см. Бруствер в такой ячейке насыпается круговой. Ширина ячейки поверху делается около 100 см, а по дну не менее 50 см, чтобы бойцу удобно было стоять и в случае необходимости присесть в ней.