Пушистые шарики темноты

Я

Темнота, я вглядываюсь в неё, пытаясь что-то разглядеть, наверное, в ней есть какие-то ответы. Или нет. Она сгущается, в ней появляются мерцающие звёзды, в ней глубина, она окутывает меня вокруг, целиком, обнимая мягкими лапами, урча пушистым котиком откуда-то из глубины. Я чувствую покой, но не могу пошевелиться, мне тяжело дышать, но это уже не беспокоит, потому что темнота такая уютная, я закрываю глаза и… Снова падаю в темноту.

Зима глядит мне в спину нескончаемой осенью, поливая дождём капюшон. Я стою на платформе, ожидая свой поезд, глядя в туманное утро, встречая взглядом полосы света от утренних фар спешащих автомобилей. Вон там появился мой поезд, моя электричка, я войду в тамбур, стряхну с куртки капли дождя и пройду вглубь вагона. Там тепло и сыро, там люди, свет и сонные флюиды. И кто-нибудь обязательно уступит место, я сяду на жёсткую скамью и в уши вставлю капельки наушников, включу предложенную музыку, неважно чью, какую и о чём, просто заткнуть беспорядочность мыслей, просто послушать кого-то, кроме себя. Потом пятнадцать минут разглядывать людей, смотрящих в телефоны, книги, сны, а потом толкучка и бегом до турникетов, приложить билет и выйти вон, сбежать как будто на свободу, купить и выпить кофе с пирожком, взойти и встать на мост и, глядя в воду мутную, обводного канала, думать, что уже всё в прошлом, знать, что жизнь уже прошла. А в наушниках всё то же, точно то же, что вчера. За спиною дождь и холод, впереди лишь серость, да туман, стоит ли смотреть что дальше – этот глупый сериал… выброшен стаканчик в воду, утро выпито до дна, шаг за шагом, капля к капле, точно так же, как вчера.

И так последние тридцать пять лет, долгие, как дни в Освенциме, в ожидании огня, пустые, как глазницы брошенных домов, чужие, как предатели на фронте. Предатели, они кругом, теперь предателями стали даже те, кому ты верил и те, кто верил тебе. Мы все теперь друг друга предаём, теперь так выгоднее жить, теперь так проще и надёжней. Наверное, быть может. Но хочется, чтоб было всё не так, чтоб было всё иначе. Ты помнишь ли, Максим, как мы дрожали вместе под дождями, укрытые одним плащом, как выходили ветром гонимые и пулями врагов, из окружения, как бешено орали в первом нашем бою «Ура!» – чтоб только не обделаться от страха. И спали рядом, под звёздами яркими Дуная. Я думаю, ты помнишь, я даже это знаю, ты мне говорил. Проклятый дождь, он словно фашист, дождь меня ненавидит, просто за то, что я человек, просто за то, что уже не молод и, почти не живой. Или это я сам, сам себя ненавижу, за то, что старик, за то, что живой, за то, что копчу это небо уже девяносто три года. Прости меня, Лиза, но мне одиноко и хочется очень к тебе, в темноту, куда-то туда, где теперь дышишь ты, если, конечно, там дышат. Ты ушла, оставила о себе только память, да шкатулку безделушек, а ещё пустые ночи, бледные дни, косые взгляды и дожди, и камень с образом твоим и датами начала и конца. Пожалуй, вот и всё.

И ещё Серёжка, как ты там? Почти сорок лет – целая жизнь для кого-то, бесконечность для меня. И эта бесконечность вдвое старше тебя, дырой в душе и сквозняком через остаток жизни, зияющей космическою раной. Так страшно умирать, особенно, когда тебя так ненавидит чужое небо, жаркое, сухое. Я помню вас, я помню, словно проклятый, всю жизнь, от школы, до сегодняшнего дня, пусть не в деталях, но достаточно, чтоб броситься с моста, чтоб чувствовать холодных вод объятья, смрад и не гостеприимство грязного канала. Шагами шаркая по мокрому асфальту, прислушиваясь, вспоминать ушедшее во мрак и мерить время прожитыми днями, ползучими и длинными, как чёрная змея. Вот всё, что мне осталось до черты, черты которая, как специально, где-то всё ещё за горизонтом, невидимая, тонкая, последняя, прямая. Та самая, за которой ждёт меня моя Елизавета, как и тогда ждала, как ждал её когда-то я, под майскими дождями, под снегом декабря и солнцем августа, под увядающей природой Крыма. Мы вместе строили наш новый мир, мы строили разрушенную, победившую страну, мы строили новую жизнь, и в том числе, свою. Мы встретились в апреле, прожили вместе двадцать пять лет, а после ты ушла, оставила меня в этом проклятом мире. Одного. Сказала, что не можешь больше так, сказала, что скучаешь и не видишь смысла жить без нашего Серёжки, сказала, что не понимаешь для чего, зачем и за кого он отдал свою жизнь. Вот мы когда-то воевали за свою страну, мы защищали Родину, а он погиб в чужой стране, и воевал за что-то чуждое, чужое. И закрывала глаза, из которых текли солёными реками слёзы, в которых уже не осталось совсем ничего, кроме чёрной пустоты потери. И, наверное, ты была в чём-то права, засыпая уже навсегда, ведь всего через несколько месяцев всё изменилось и стало ломаться вокруг всё то, за что, отдавая себя целиком, что мы строили долго и, как оказалось – тщетно. А ещё через несколько лет, оказалось, что наши мальчишки гибли напрасно, в горах Афганистана, а после разрушилось всё. Абсолютно. И, глядя на хаос в Вильнюсе, на радость украинцев, танцы южного Кавказа, на дым в столице, где стреляли танки, вдруг чувствуешь, как тихо по щекам стекают слёзы, как понимаешь, что сломалось всё, во что ты верил, всё, к чему стремился, за что боролся и, чего хотел. И слышишь, как падают внутри тебя опоры, и вот сидишь в потрёпанном, как жизнь твоя, затёртом кресле, и словно на краю, всё потеряв, оставшись в одиночестве, оставшись даже без страны. Мы ненавидели предателей Родины на страшной войне, но гораздо страшнее, когда Родина предаёт тебя в мирное время, тогда у тебя не остаётся ничего, совсем ничего, только пустота внутри, как космос, ширится и поглощает всё в тебе, всё вокруг тебя.

Я меряю шагами этот день, я уже не живу от лета и до лета, я просто измеряю жизнь не временем, а тем, что у меня осталось. Дождь кончился, осталась серость, в которой больше нету солнца и музыка в ушах, баюкающая мозг, как будто мама в детстве, в предвоенной коммуналке, под шёпот папы, читающего рядышком газету, в которой новости о становлении страны, в которой планы и отчёты о пойманных, наказанных врагах народа. И засыпая под знакомый голос, я вижу сны о будущем, которое так никогда и не наступит, которое всегда какой-то миф. И до сих пор, ложась в суровой темноте одиночества, глядя в потолок, который с каждым годом всё ниже и всё больше кажется крышкой гроба, разглядывая во мраке пустоту, я слышу её голос, поющий тихо про волчка или о Луне, которая карабкается к звёздам. А напротив, у рампы, строчит домашнее задание Васёк. Мой старший брат, который в сорок третьем высек искру в составе 67-й армии и без вести пропал. А по утрам, проснувшись, чувствуешь, как кто-то сидит на груди, мешая дышать и словно сгущает вокруг темноту, скатывая её словно пыль, в мягкие шарики, смеётся над тобой, над твоей паникой. А ты лежишь парализованным бревном, не в силах даже закричать. И кто-то входит ещё. Страшный, ящерообразный, чёрный, незнакомый. И молчит. И ты вдруг просыпаешься опять, в холодном, словно поцелуй чужой невесты, поту и, чувствуешь на сдавленной груди суккуба, смеющегося над тобой, в кошмаре густой темноты, шершавым языком облизывающего твои сухие щёки. И ты не знаешь уже, правда это или сон, когда вдруг рядом раздаётся шорох и, голосом Елизаветы, с тобою разговаривает тьма. Приходит понимание, что это лишь кошмар и, в этот миг, ты просыпаешься. Не открывая глаз лежишь и чувствуешь дыхание, на этот раз, одно – твоё. И аккуратно размыкая веки, глядишь как сквозь портьеры пробиваются осторожные сумерки утра. И тяжело, и грустно, и усталость.

Я продолжаю шаркать по асфальту, не слушая своих шагов, в ушах чужие мысли, но мне не чуждые, синхронные и в чём-то схожие с моими. Я слушаю как бьют по темечку лихие барабаны, как бодро и надрывно скрежещет ярая гитара и мечется, как тигр в клетке – бас. Кому-то может быть смешно и непонятно, как старый пень, трухлявый и замшелый, в наушниках вдруг слушает тяжёлый рок. А я отвечу – он очень хорошо снимает боль и трансформирует протест в шаги, он заставляет жить и чувствовать, пусть даже вопреки, пусть даже, надавливая на те нарывы, которые и причиняют боль. Не понимала этого и Лиза, наверное, теперь я знаю, как ей это объяснить, а раньше я лишь молча слушал, подпольные пластинки или всецело уходил в себя, после чудовищной бумаги из Афганистана, стирая слёзы, разбивая о надгробие стакан. Прости меня, Серёжка за то, что ты теперь лишь риффы, да аккорды. И, к чёрту время, к чёрту сожаления, слезами не вернёшь из мёртвых, не заткнёшь и в памяти дыру. Осталось только задавать вопросы непонимания вечности и, не слышать на них внятные ответы. Любые не слышать ответы. Ответов попросту нет.

Я прохожу вдоль магазина красок и вижу через запылённое окно, как продавцы играют в нарды, бросая кубики и двигают костяшки шашек. Я замираю и гляжу на них, на кубики, почти такие же, как были у Аркаши, соседского парнишки, меня постарше, он часто во дворе сидел один, бросая кубики и складывал все выпавшие числа. Однажды, когда дома было скучно, отец ушёл работать, мать пошла на рынок, а Васька где-то пропадал, я вышел чтобы поиграть на улице, сел рядышком с Аркашей на скамейку и стал смотреть, как он кидает кости. Он всё бросал их, пересчитывал все выпавшие числа, их складывал, и прутиком записывал на пыль тропинки, затем кидал их снова, зачёркивал и вновь записывал полученную сумму. И я спросил его зачем он это делает, а он, не отрываясь от своей великой цели, ответил, что вся наша жизнь – всего лишь выпавшие числа на кубиках судьбы. Но если кубики бросать всё время, складывая числа, то у судьбы появятся другие тропы и пути, которые быть может, будут лучше. И я спросил, зачем же числа складывать? А он ответил просто: «Что бы знать». И я тогда не понял ничего, мне просто показалось, что Аркаша шутит надо мной, или дурак. А может быть, это какая-то его игра, в которую он сам с собой играет. Мне стало как-то горько на душе, я встал и медленно пошёл домой, обратно. «Беда людей, что никто в это не верит – услышал я вдруг, за своей спиной, – а тот, кто верит, кубики бросает только в тот момент, когда и выхода уж нет, или становится ужасно страшно, перед смертью». Я оглянулся. Аркаша всё так же бросал кубики и записывал полученную сумму. Я подумал, что если он говорит правду, то его судьба просто запутается во всех этих путях-дорожках. Теперь же я смотрел на кубики, которыми играют в нарды эти продавцы в магазине красок, и во мне ворочается странная тревога, перемешанная с горечью.

Ступая на переход, в течении времени, под возобновившейся моросью, мысленно крича проклятия в адрес судьбы, краем глаза замечаю приближающийся свет. Думаю – неужели всё? Резко гляжу влево – всего лишь фары автомобиля, он резко затормозил и, как я вижу, выругался не внимательный водитель. Шагаю дальше, что мне до его проклятий, я проклят где-то выше, я проклят пострашнее. И тут я чувствую удар в бедро, как больно! И свет, и карусель как будто и, снова боль, удар о серую сырую твердь, и темнота. Теперь уж точно всё?

Андреи

Я в темноте, во мраке, я в безмолвии и словно в киселе, я думаю, что я попал в глубокий космос и до ближайшей от меня звезды бесчисленные километры и шаги, которые мне никогда не перейти и не осилить. Я словно в одиночестве оставшийся без лучика надежды, на возвращение, на тёплый плед и лучшую тарелку супа космонавт. Я будто бы Гагарин Юрий, но только далеко, навечно от земли, от дома и людей. Я плаваю куриной лапой в супе, я чувствую, как старость облетает и меняет кожу раненая в жизни той, земной, душа. Становится немного холодно и бульон превращается в студень, а мне всё сложнее двинуть руки, поглядеть назад и, уж совсем я не могу поднять хоть сколько-нибудь ноги. Я делаю усилие и, чувствую пронизывающую боль в бедре, а после в темноте сверкают звёзды, а после слышно голоса, какие-то чужие, будто бы сквозь вату. А после скован словно цепью и связан с кем-то целью, а после кажется, что над тобой смеётся Бог. А после в темноте становится ещё темнее и, кажется, что тьма сгущается и обретает форму неких сущностей, похожих на пушистые шарики, которые парят вокруг, тебя не трогают и, будто бы чужие, порхают мимо бабочками времени, как будто прикрывая что-то большее, чем время. Потом они обволакивают тебя, словно пыль оседают на одежде и коже, забиваются в рот и глаза. И становится трудно дышать, в лёгких тоже одна темнота. Задыхаешься, кашляешь и не можешь вздохнуть. И пропадают мысли, я не успеваю за ними, не успеваю за их ходом и теряю нить, я чувствую, что всё, что есть вокруг меня, совсем как будто нереально, совсем как будто бы обман и, в этот миг я вдруг проваливаюсь в чёрную дыру.

И открываются глаза. Резким светом по глазам бьёт наотмашь боль. Я жмурюсь и по щеке течёт слеза, я слышу шорох и чью-то руку чувствую, тёплую, как все мои воспоминания о детстве. Я где? И кто меня за руку взял, не уж-то – Ангел? И тихим голосом мне Ангел говорит: «Доброе утро.» И кажется, что всё вокруг замерло, застыло, словно время задумалось, стоит ли вообще куда-нибудь идти или нужно остановиться, сесть и передохнуть и посмотреть чем всё закончится. Я медленно открыл глаза, а рядом, в лучах света стояла она.

Память мигом отмотала время назад и, вот он, пятьдесят восьмой год! И Лиза в халате белом, накрахмаленном, как гений чистой красоты, смотрит на меня и слепит улыбкой. А я не в силах вымолвить ни слова, гляжу на неё и теряюсь. «Здравствуйте, товарищ доктор» – выдаёт моё подсознание, и я тут же чувствую всю глупость момента, заливаюсь краской и готов провалиться со стыда. Куда угодно, хоть к чертям в котлы, лишь бы далеко отсюда, лишь бы время обернулось и стёрло этот миг, с дурацкой фразой. «Здравствуйте, товарищ больной», отвечает она и мы оба заливаемся смехом. Я, конечно же, нервным, а Лиза конечно же – ангельским. Она была простая медсестра, что было, впрочем, всё равно, а доктором она стала позже, закончив Первый Мед, в шестидесятом, тогда же поступив работать в больницу при заводе, где выпускали тракторы. А в шестьдесят втором у нас родился Серёжка. А мне уже ведь было тридцать семь, поздновато для первенца. И вот тогда я вдруг впервые понял, что в чём-то был неправ. Ещё где-то в глубине, смутно и туманно. Лишь искорка, намёк, какое-то чувство, будто сам себя обманул, будто я смотрю в окно из вагона, а бронепоезд мчит без остановки до конечной, где якобы – коммуна. Я думал так, когда играл с Серёжкой, катая пластиковый трактор, а он смеялся, стирая всю ту чушь в мозгах. Но чушь не стёрлась, а лишь удалилась, на некоторое время. Наверное, припряталась в каких-то закоулках.

– Ну, как вы, дедушка? – Спрашивает меня сквозь яркие лучи голос, словно из прошлого.

– Нормально, – отвечаю я и снова закрываю глаза, чтоб скинуть морок прошлых лет. Дедушка, ведь я давно уже дедушка, чёрт меня побери! Я вспоминаю своего деда, который собирался на войну. Он всегда на неё собирался, быть может, потому, что так ни разу и не воевал. Когда пришла пора Великой войны, его не взяли, потому что боялись, что он начнёт стрелять не в тех, в кого надо. Дед плакал по ночам, а утром снова шёл записываться добровольцем. А его снова не брали. Но однажды, ответственный военный отвёл деда в сторону и сказал, что его война здесь, на заводе, где делают снаряды, и здесь его роль в победе будет намного важнее, чем на поле боя. Дед внял и, кажется, смирился. А потом он попал под бомбу, когда возвращался с завода, в каком-то смысле, он погиб в бою. Надеюсь, что где-то в Валгалле, он сидит на утёсе и глядя на синее море, покуривая трубку, рассматривает наши жизни и переживает там за нас. А ветер мягким бризом треплет его бороду седую.

– Сестричка, можно мне таблеточку? – Послышался хрипловатый голос где-то рядом. – Что-то тяжко мне, ноги не ходят.

– Андрей Андреевич, если ноги не ходят, лягте в койку, да отдохните. Вам же уже не тридцать – конечно, ножкам тяжело. – И сестра пошла укладывать на соседнюю койку старичка в очках, смутно знакомого. Хотя, быть может, просто показалось, в моём возрасте уже все люди кажутся смутно знакомыми.

– Ну, хотя бы водички, – капризно произнёс Андрей Андреевич, ложась на аккуратно заправленную кровать.

– Водички принесу, подождите. – И, поглядев в окно, с какой-то женскою тоской, вышла из палаты.

И я посмотрел в окошко, там был свет. Такого яркого света не бывает, по крайней мере в этом городе, по крайней мере в это время года, по крайней мере не в моей серой жизни. Я наслаждался светом, глядя в то окно.

– Простите, вы же ведь не спите, – услышал я голос и, меня тихонько кто-то потрогал за плечо. Я лишь буркнул, что не сплю. – Тогда разрешите представиться – Андрей Андреевич Власов. – И в этот миг меня словно пронзило электрическим током! Я вскочил, насколько может это сделать человек моего возраста и, почувствовал страшную боль в левом бедре, а в глазах, я чувствовал, как появились слёзы. Я зажмурился, сосчитал десяток вспышек, боль отступила, я открыл глаза, а надо мной был потолок. Я повернул голову направо, я всмотрелся в лицо старичка, что сидел рядом и улыбался, а на линзах его круглых очков играли блики солнечных лучей. – Неожиданно, правда? – сказал старик и с лица его сошла улыбка. Наверное, он увидел в глазах моих слёзы. Он вдруг помрачнел и лег обратно, в койку, скинув тапки с ног, укрывшись тонким больничным одеялом, с головой. А я сидел и судорожно складывал года, и вспоминал историю и, кажется, по спине моей пробежал холодок.

– Жизнь – несправедливая сука – услышал я голос из-под одеяла, – кто-то гадит, а кто-то разгребает дерьмо и, как правило, не за собой. Всю жизнь я жил под гнётом своей фамилии, и всё пытался сбросить эти незаметные покровы предателя. И что вышло? Каждый встречный, кто хоть сколько-нибудь помнит о прошлом, тычет в меня пальцем и плюёт под ноги, или в спину.

– Где я? – Мне вдруг стало чудовищно страшно!

– Ты здесь, это всё что я знаю о тебе, – послышался ответ из-под одеяла, – а это гораздо меньше, чем ты знаешь обо мне.

Я в каком-то странном страхе, граничащем с трепетной радостью об облегчении, оглядываю стены и потолок, я гляжу в окно, а там только свет. И тут заходит она, несёт стакан с водой, улыбаясь, как Джоконда.

– Андрей Андреевич, вот, попейте. – Сестричка посмотрела на его койку и вздохнула, – что, опять Вас в измене обвиняют? – сказала она и с немым укором, но с улыбкой, посмотрела на меня.

– Как видите, – проворчал старичок, откидывая одеяло и, недобро глядя на меня. Он сел, взял стакан с водой и начал жадно пить, издавая гортанные, квакающие звуки, что было довольно противно. Я смотрел на это дело и морщился. Точно так же пил воду один из старших мастеров на заводе. В конце месяца я всегда собирал их в своём кабинете и показывал статистику выбраковки тех или иных узлов тракторов. Мы обсуждали причины, которые могли привести к наиболее массовым дефектам и искали пути решения для их исправления. И только тот чудак всегда был уверен, что брак, выявленный в сфере его ответственности, являлся моей ошибкой. Мерзкий был тип, его потом упрятали за решётку, за хищения.

– А ведь мне тогда, было-то всего пять лет, кого я мог предать, я спрашиваю! – и вновь он пронзил меня взглядом.

– Простите, – сказал я и, мне было действительно стыдно. – Просто память сильнее нас и, соответственно, злее. Порой мы даже не хотим кого-то обидеть или задеть, но наша память делает это исподтишка. Я уверен, с Вами, Андрей Андреевич, происходит то же самое. Зачем Вы помните все те укоры и насмешки в Ваш адрес, зачем напоминаете их людям? Я думаю, что в Вас внутри сидит огромная обида, тяжёлым камнем тянущая Вас в пучину зла и ненависти к миру. А может быть, Вы так оправдываете свои неудачи? Оставьте, Андрей Андреевич, мир гораздо добрее, просто Вам не повезло с эпохой или с окружением, или с самим собой. И не надо заставлять людей чувствовать себя виноватыми из-за Ваших комплексов.

И медсестричка глядит на меня с уважением, и мнимый предатель, красный от какого-то чувства, смотрит мне в глаза, пытаясь, видимо, прожечь меня насквозь. Напрасно, мне уже не страшно, мне даже это нравится, я чувствую себя живым и правым, я чувствую, что в жизни пока ещё есть интерес, пока ещё я чувствую боль и радость, пусть даже и от этих пустяков. И вот, наверное, Андрей Андреевич тоже это понял и его лицу вернулся прежний цвет, а в глазах потухли ненависти огоньки. Он отдал стакан милой девушке и лёг обратно, головой на подушку, а мыслями в себя.

– Зачем же вы так сурово? – Спросила меня медсестра, – он же не виноват, что собирал пол жизни упрёки за чужого человека.

– Не виноват, но ведь и возводить в культ упрекаемого, такое совпадение, не нужно! Достаточно пару раз дать отпор, достаточно пропускать это не через себя, а мимо. В конце концов, дурак не поймёт, а умный не скажет.

– Но ведь говорили! – Воскликнул вдруг Андрей Андреевич, – и часто говорили! Говорили все, от мала до велика и смеялись, показывая пальцем, и не брали на работу, нервно постукивая пальцами по папке с личным делом! И даже, пару раз, проверяя документы, везли в отделение милиции, якобы для уточнения деталей. Каких таких деталей? – он кричал, а в глазах сверкали слёзы. Дурацкое имя, дурацкая фамилия, дурацкая страна! – злобно завершил он свой пассаж. Сестричка попыталась успокоить старичка, который покраснел и, сидя плакал. Она гладила его по голове, взъерошивая седину оставшихся волос и тихо так шептала «успокойтесь», переводя взгляд то на меня, то на него.

– Да, просто очень немногие люди вырастая становятся взрослыми, большая часть так и остаются детьми, которые глупо и однообразно шутят или боятся, что их за что-нибудь накажут, в том числе, за собственную же мнительность. И, кстати, Андрей Андреевич, сейчас Вы ведёте себя точно так же – обижаетесь на родителей, которые наверняка называли своего малыша не просто так, а вкладывали в имя какой-то смысл или историю и, уж никак не историю с предательством. О которой они и знать не могли в то время.

Он метнул в меня резкий взгляд и как-то зловеще улыбнулся.

– Хотите знать, почему меня так назвали? – Сказал Андрей Андреевич, вытирая ладонями слёзы.

– Не особо, – ответил я.

– Очень интересно, – ответила медсестра, убрав, наконец руку от седой головы старика. – Расскажите, Андрей Андреевич.

В конце концов, подумал я, похоже, ничего не остаётся, и времени у меня, как кажется – вагон.

– Мне с детства говорили, что так меня назвали в честь Андрея Первозванного, мол, это была бабушкина воля, а в общем-то никто и не сопротивлялся. Потом, как-то прижилась история о том, что дескать, мать так сильно любит отца, что хотела видеть такого же мужественного сына, борца за мировую революцию. Наверное, чтоб я не болтал про апостолов…

Тут приоткрылась дверь и появилась физиономия какого-то дедка.

– Вера Павловна, – казалось, выстрадал слова старик, – там у Юрия Алексеевича перегрузки начались, подойдите пожалуйста.

Я чувствовал шевеление в затылке, я прямо знал, что по спине бегут мурашки, куда-то в область пяток, вслед за притихшим сердцем.

Медсестра ойкнула и вышла за дверь. Я всмотрелся в глаза старика на соседней койке и с мольбой спросил его:

– Мы где?

Андрей Андреевич хихикнул, как-то гаденько. – А зачем вам, быть может лучше и не знать где мы, кто мы и зачем всё это?

– Я в психушке?

– Это ведь смотря как посмотреть. Я вот, всю жизнь как в психушке, то предатель, то апостол, то вообще кто-то третий, будто бы не человек, а пластилин или глиняный голем, которого вылепили, но забыли зачем.

Чёрт побери! Неужели нельзя просто и односложно ответить, неужели нужно обязательно жалобы вплетать в любой ответ, в любую фразу! И даже если здесь совсем другое место, ему уж точно место именно в психушке, там есть кому послушать, там есть кому ответить, даже дать совет. Моё негодование волной накатывало за волной, скатываясь снежным комом в ярость и злобу. И тут я подумал, а за что я, собственно, так зол на этого несчастного, что так меня в нём бесит? Да, он зациклен на своей проблеме и слишком акцентирует на ней себя, но может быть, она и есть тот панцирь, который служит и защитой от более страшных проблем? Наверное, он просто не знает, что такое быть собой, вот так и прячется за маской обиженного, обделённого мальчишки.

Вернулась медсестра, вошла улыбаясь в палату и села на краешек кровати Андрея Андреевича, погладив того по коленке.

– Так что там за история с вашим именем? – Спросила она. Андрей Андреевич встрепенулся, бросил на меня какой-то презрительный взгляд, сел удобнее и продолжил свой рассказ.

– Так вот, тогда я уже стал смутно понимать, что где-то скрыт подвох и, наверное, стал тайно ненавидеть своё имя. Знаете, так бывает, ну, что что-то тебя коробит, но ты не понимаешь, что именно, а это не даёт тебе покоя и внутреннего порядка. И я ходил, как зверь по клетке, с годами вырастая, но клетка-то при этом не становилась больше! И к старшим классам я осознал, что безнадежно потерял сам себя и, что хуже, я не знаю, как мне быть. А эти все упоминания о совпадении фамилии и имени, и отчества. Я реально стал чувствовать себя виновным в подлостях чужих. И вот, я кончил школу, пошёл устраиваться на работу и, от гангрены умирает отец. Мать при этом холодна и, даже безразлична. Она конечно, хлопотала, какие-то там собирала справки и бумаги, похоронила, проводила в путь последний, и даже памятник установила на могиле, но как-то всё на автомате, отрешённо, без слёз и чувств. А после наступила осень, и мы под листопадом пили чай. И тут вдруг мать внезапно разрыдалась, кусала пальцы и мешала бесконечно ложкой в чае сахар, которого там не было в помине. А я не понимал, что происходит и гладил по седеющей, ещё недавно рыжей, голове и говорил ей «успокойся». Она схватила меня за руку и вдруг решила вывалить мне историю об имени моём.