Ночные разговоры с ангелом

1

Фиме казалось, что умереть просто. Ведь смерть – неотвратимая часть жизни.

Свою смерть она назначила на ночь с субботы на воскресенье – с утра не нужно было на работу. Стоял бесснежный, беспросветно унылый конец ноября. Причин для жизни и раньше было немного, а сейчас они одна за другой утонули в ледяной промозглой тьме конца осени. Фиме почему-то казалось, что смерть может быть красивой: она купила красное платье, о котором долго мечтала, но жалела на него денег и отчетливо понимала, что надеть его ей все равно будет некуда. Поскольку никаких расходов после смерти не предвиделось, Фима решила, что она может себе позволить это красное платье. К тому же она здраво рассудила, что отход в мир иной вполне достойный повод, чтобы надеть это прекрасное торжественное платье. Она вертелась в нем перед большим зеркалом в прихожей и любовалась собой. Она представляла себя на балу, танцующей вальс с элегантным господином в черном фраке. Она представляла, как он шепчет ей на ушко, мерцающее призрачной искоркой бриллианта, какой-то обольстительный вздор, а она, Фима, заливисто смеется. Она была вызывающе красива в этом роскошном платье, и без него тоже, и в скромном сереньком свитерке и потертых джинсиках, которые обычно носила. Фима была вызывающе красива и столь же вызывающе несчастна в своем оглушительно нелепом одиночестве. Ничего глупее этого одиночества просто быть не могло. Фима была умна, добра, забавна, интересна, работоспособна. У нее был отменный вкус и обостренное чувство прекрасного. Она была так щедро одарена природой, она была столь хороша, что люди пугались этого совершенства. Она была зеркалом, отражающим их недостатки. Некрасивые видели в ней свое убожество, интриганы – свою бессмысленную возню, сплетники – свою зависть, обычные – свою заурядность. Все рядом с ней казалось мелким и незначительным. Начальники неохотно брали ее на работу, справедливо беспокоясь, что появление такого чуда внесет смуту в относительно ровный коллектив. Коллеги отчаянно завидовали и ее красоте, и ее способностям, их раздражала ее кротость и покладистость, на время они забывали распри и междуусобицы и объединялись в своем желании избавиться от добродушной красавицы, которая ничего плохого им не сделала, но являла собой свидетельство их несовершенства. К двадцати семи годам Фима не сделала заметной карьеры – она постоянно кочевала с места на место, нигде надолго не задерживаясь. Не обрела друзей – никто не мог вынести ее безупречности. Никого не любила, и никто не любил ее. Ни один мужчина так и не решился взвалить на себя груз ответственности за это неземное создание. При первом же взгляде на Фиму становилось ясно, что она не годится ни для легкого флирта, ни для необременительных, ничего не значащих отношений. Сразу было понятно, что эту девушку можно только полюбить. Безвозвратно. Раз и навсегда. Смельчаков не нашлось. Фима была оглушительно одинока. На исходе ноября своего двадцать седьмого года жизни она решила умереть. Перед смертью Фима решила исполнить одну свою потаенную мечту – напиться коньяку. Напиться в хлам, до поросячьего визга, до беспамятства, до непотребства. Так, чтобы потом было невыносимо стыдно. Хотя, никому не известно, испытывают ли чувство стыда мертвецы: сразу после коньяку Фима намеревалась выпить пригоршню таблеток снотворного. Фима была девушкой крайне несовременной, алкогольные напитки употребляла редко и в крайне несерьезных количествах: только по очень большим праздникам, со своими родителями, когда удавалось к ним выбраться, или они навещали ее, она выпивала по бокалу сухого красного вина или шампанского. Самого лучшего. Отец часто говаривал, что нет ничего страшнее пьяной женщины, смотрел в Фимины огромные чистые зеленые глаза своими мудрыми опытными зелеными глазами и наставлял: «Дочка, не смей пить, не огорчай меня». И этот родительский запрет почему-то был сильнее соблазнов. Когда в магазине ей хотелось купить бутылку вина, она представляла осуждающий и разочарованный взгляд отца и проходила мимо прилавков с алкоголем. А перед смертью решила напиться. Вся ее жизнь складывалась из родительских запретов и правил, которые она не осмеливалась нарушать: не клади локти на стол, мой руки перед едой, не гуляй допоздна, питайся правильно, не кури, не целуйся без любви, не спи с мужчинами до замужества, выбирай мужа раз и навсегда, не лги без необходимости, будь порядочной… Родители жили далеко. За горами, за долами. В большом сибирском городе. И были они состоятельными людьми и в стародавние времена, и в новейшие. А в новейшие-то, пожалуй, и еще больше разбогатели. И еще в детстве Фима была изгоем: не любили ее за красоту, доброту и деньги родителей. Фима уехала из родного дома, из родного города, в надежде, что там за горами, за долами, в чужом краю, в европейской части России, сможет она начать новую жизнь, и новым людям сможет она понравиться, и сможет она стать самостоятельной и сама чего-то достичь. Ничего не вышло. Так и осталась она изгоем. И просторную квартиру купили ей родители. И машину. И деньги на билеты до исторической родины давали ей они, и заваливали подарками, и отправляли на курорты, чтобы смогла она оправиться от очередной карьерной неудачи, и звали ее вернуться, и предлагали работу в своей процветающей фирме. А Фима все упрямилась, все артачилась, все говорила: «Я сама, я сама». Сама зарабатывала только на очень скромную жизнь. И платье, которое безумно нравилось, смогла позволить себе только перед смертью.

Выбор города, куда Фима сбежала от родителей и от судьбы, был странен и был закономерен. В этом небольшом городе на Волге когда-то давно, почти еще ребенком, обитала бабушка Фимы. Недолго. Во время войны. В эвакуации. От бабушки внучке досталось имя Серафима, что значит огненная, пламенная. Шестикрылая Серафима. Забавно. Попробуйте пожить с таким именем в XXI веке. Фима знала, что была такая святая – дева Серафима, монахиня. Прославилась она исключительной набожностью и праведностью. Бабушка Фимы особой набожностью не отличалась, а вот праведность ее была достойна легенд. Жаль только, что некому было их сложить. Если бы Фима не была уверена, что непорочное зачатие невозможно, или возможно только в исключительных, божественных случаях, она бы думала, что отец ее появился на свет именно таким, нетривиальным способом. Дедушку своего Фима не знала, как не знал его и ее отец. Иногда Фиме казалось, что его никогда и не было. Бабушка говорила, что дедушка умер молодым от какой-то неизлечимой болезни, когда ее сын был совсем маленьким. С тех пор она была одна. Она больше не выходила замуж. Не была замечена в каких бы то ни было отношениях с мужчинами, кроме дружеских и деловых. Бабушка Серафима была врачом-педиатром. Где бы она ни жила, ее квартира неизменно осаждалась соседками, которые просили посмотреть их детишек. Она делала уколы, советовала лекарства и просто утешала. Ссужала друзьям последние деньги в долг, зная наверняка, что их никогда не вернут. Она всегда умела сказать нужное слово или промолчать вовремя. Ее считали ангелом. Ее любили. Она и была ангелом, шестирукой Серафимой, которая успевала помочь всем, кроме себя. Отец иногда говорил Фиме про бабушку: «Вот пример достойной жизни, вот пример для подражания, учись, Фима!». Умерла она достаточно рано, когда было ей немного за шестьдесят, а Фима была еще подростком. Могла бы еще жить да жить. Умерла от неизлечимой болезни, как и дедушка. Врачи потом сказали, что ее можно было бы спасти, если бы вовремя обратилась. Она, наверняка, и сама все знала, да не захотела спасаться. Иногда она говорила, что очень устала. Спешила она на небеса к своим шестикрылым собратьям. После похорон отец задумчиво и обреченно посмотрел на Фиму и тихо сказал: «Зря я назвал тебя ее именем. Непростое это имя. Не досталась бы тебе ее судьба». Фима ничего не поняла, сердечко кольнуло смутной тревогой. Она долго не могла смириться со смертью бабушки. Это была первая смерть в ее жизни. И долго Фиме еще казалось, что придет она из школы, и квартира встретит ее запахом борща и домашних печений, что из кухни выйдет бабушка в переднике, вытирая руки полотенцем, и скажет строго: «Переодевайся, мой руки и марш обедать». Но теперь Фима приходила в пустую квартиру, отпирала дверь своим ключом. Здесь витали разные запахи: и маминых духов, и отцовского одеколона, и подвявших роз, и пыли, и книг, да мало ли чего еще, только не было больше запахов борщей и домашних печений и не было тихого, уютного запаха бабушки. Он жил только в старом бабушкином платке и халате, которые родители не стали выбрасывать – на память. Фиме казалось странным, что человек давно истлел в земле, а вещи покойника все еще хранят его запах. Ей казалось несправедливым, что вещи живут дольше людей. Она мечтала изобрести эликсир вечной жизни. Не изобрела. А теперь вот хотела умереть раньше положенного ей срока. Добровольно. Скорее самовольно. Этот бунт должен был стать первым серьезным бунтом в ее жизни. И последним.

2

В ту последнюю субботу Фима проснулась поздно. Сладко потянулась, лежа в постели, встала, раздвинула шторы – шел снег. Зыбкое белое покрывало припорошило землю, и мир уже не казался таким уж безрадостным. Фима выпила кофе, который раньше никогда не пила, потому что мама всегда говорила, что кофе вреден для здоровья, а также для цвета лица и зубов. Кофе был вкусный, ароматный. Фима съела две пышных булочки с маком и помадкой, купленных вчера вечером. Они были восхитительны. Булочки Фима не ела уже лет пять, потому что мама как-то сказала, что она начала поправляться и пора бы уже прекратить все эти высоко калорийные излишества, потому что фигура может необратимо испортиться. Утро было прекрасным. Умирать не хотелось. И все же Фима около четырех часов дня решительно намазала лицо кремом – мама часто любила повторять, что выйти на улицу без крема на лице все равно, что выйти босиком на мороз, накинула свою нарядную норковую шубку, подаренную папой, и отправилась в магазин делать необходимые приготовления. Она купила вяленой воблы. Ей всегда хотелось ее попробовать, но мама говорила, что есть соленое, в целом, вредно, а воблу, в частности, как-то по-плебейски. Мама говорила, что вобла – дешевое удовольствие пролетариата. Еще Фима купила бутылочку пива. Пива она тоже ни разу не пробовала. Папа говорил, что с бутылочки пива в хорошей компании и начинается алкоголизм. А в жизни Фимы не было ни хороших компаний, ни пива, значит, алкоголизм ей не грозил. Еще Фима купила сырокопченой колбасы, семечки, маринованные огурчики, сок в пачке и гамбургер – все это было в списке запрещенных продуктов. Поколебавшись, положила в корзину пачку сигарет – должна же она и это попробовать. И, конечно же, приобрела бутылку коньяка. Потом в одной аптеке она купила три упаковки снотворного и еще две в другой – чтобы не вызвать подозрений. Потом она купила два букета кал. Не удержалась и прихватила еще огромный букет белых хризантем – цветов поздней осени. Дома Фима поставила цветы в жизнерадостные вазы из муранского стекла. Постелила на стол льняную кружевную скатерть, которую мама привезла из Гента и подарила со словами, что в приличном доме для гостей нужно прилично сервировать стол. Гостей в Фимином доме не было. И сегодня был дебютный выход парадной бельгийской скатерти, ведь в гости должна была заглянуть смерть. На стол Фима поставила тарелки из белого английского фарфора, в пене хрупкой золотой каймы. Тоже подарок мамы на совершеннолетие. Выложила серебряные приборы – подарок папы на один из дней рождения. Таблетки она положила в изящную розетку. Фима красиво разложила запретные продукты на английском фарфоре. Коньяк перелила в причудливый хрустальный графинчик. Фима не знала, куда перелить пиво – подходящей емкости у нее не было, поэтому она просто поставила бутылку на стол. Не было у нее и стаканов для пива, поэтому Фима решила выпить его совсем уж бунтарски – из горла. Проблемы возникли с воблой – Фима не умела ее чистить. Но все же ей это удалось. Потом Фима долго не могла отмыть руки. Ей не хотелось умирать с руками, пахнущими рыбой. Но потом она решила, что это совершенно не важно. Фима долго и тщательно наносила макияж, делала прическу. Надела свое фантастическое красное платье. Снова залюбовалась своим отражением в зеркале и снова представила себя кружащейся в вальсе с важным господином во фраке и привычно спросила неизвестно кого: «Ну почему я одна? Почему?». И снова не получила ответа. Фима зажгла небольшую хрустальную люстру над столом, погасила остальное освещение и в поблескивающем золотом и серебром полумраке позвонила единственному человеку в этом городе, который относился к ней с определенной долей симпатии. Это была страшненькая и вечно несчастная Леночка. Что-то вроде подруги. Она звонила Фиме раза два в неделю и выплакивала ей свои неприятности. Леночка, кажется, даже не замечала, что Фима красавица, идеальная женщина с большой квартирой и большой машиной. Леночка, кажется, не замечала Фимину великолепную внешнюю оболочку, а глядела куда-то внутрь и видела там одинокую, смятенную, испуганную душу. Еще более несчастную, чем ее собственная. Так вот Леночкин номер и набрала Фима, и таинственно сказала, что если не позвонит через два дня, пусть Леночка к ней заглянет и на всякий случай прихватит запасные ключи от Фиминой квартиры, которые хранились у Леночки.

– А что случилось? – сердобольно поинтересовалась Леночка.

– Да, ничего страшного – приболела немного, ты же знаешь, когда ты одинок, в голову лезут разные глупости, что если вдруг умрешь, твой разложившийся труп найдут только через полгода, когда соседи уже не смогут выносить страшную вонь.

– Ну и шутки у тебя!

– Извини, это, действительно, просто мрачная шутка – мне очень нехорошо, думаю, я поправлюсь, но на всякий случай все же загляни ко мне через два дня, если я не позвоню.

– Хорошо. – Рассеянно ответила Леночка.

«Даже помочь не предложила, – горько подумала Фима, – если бы хотя бы поинтересовалась, чем я болею, может, я бы решила пожить еще. Но она не поинтересовалась. А я тоже хороша, какую роль я ей приготовила – возиться с моим трупом».

Повздыхав пару минут, Фима уселась писать прощальные письма своим каллиграфическим, правильным и занудным почерком. Первое она адресовала Леночке. В нем она извинилась за свое безответственное поведение, объяснила, что ей просто больше не к кому обратиться после смерти. Дальше шли телефоны ее родителей и ритуальных служб. К письму были приложены четыре хрусткие розовые бумажки по пятьсот евро – все Фимины сбережения. Этого должно было хватить и на похороны, и на моральную компенсацию. Письмо родителям было длиннее – она умоляла ее простить и пространно объясняла, что так жить больше не может, что устала от одиночества, пустоты и бессмысленности существования и снова, и снова умоляла ее простить. Когда с письмами было покончено, Фима приступила к последней трапезе. План был таков: сначала Фима наедается и напивается, а потом начинает травиться. Пиво оказалось невкусным, а вобла – великолепной. А вот пиво с воблой – весьма недурственным сочетанием. Наверное, действительно, было весело пить пиво с воблой в хорошей компании. Жаль, что Фима никогда уже этого не узнает. Потом последовала дегустация сырокопченой колбасы и маринованных огурчиков, гамбургера и семечек. Все было так невыносимо вкусно. Все это кулинарное безобразие обильно запивалось коньяком и апельсиновым соком из пачки. Коньяк Фиме понравился. Настолько понравился, что она пила один бокал за другим. Фима включила радио. Она подпевала хитам и танцевала, как заведенная. Время шло к полуночи, коньяк заканчивался. Фима была пьяна. В хлам, именно так, как и хотела. И ей не было стыдно перед мамой и папой. Когда она уплетала очередной кусок колбасы, ее взгляд с трудом сфокусировался на розетке, в которой лежали таблетки снотворного. Фима вспомнила, что собралась умирать.

– Сейчас, чаю еще попью напоследок и приступлю. – Обреченно сказала себе Фима и вихляющей, нетвердой походкой поплелась на кухню…

3

Фима открыла глаза. Она ожидала увидеть геенну огненную или райские кущи. Впрочем, как и любой нормальный человек, она не знала, как выглядит ни то, ни другое. Но надеялась догадаться. То, что она увидела, не было похоже ни на ад, ни на рай. Все очень напоминало ее собственную кухню. Вид снизу. Фима лежала на холодных плитках пола.

– Я что, жива? – пронеслась мысль. Потом пришла боль – раскалывалась голова. – Наверное, это похмелье, – догадалась Фима.

Потом Фима заметила ноги, предположительно мужские, одетые в белые мятые льняные брюки и белые кроссовки. Фима испугалась, замерла. Она не знала, что делать. Ноги вели себя совершенно спокойно и невозмутимо.

– Как-то странно, – подумала Фима, – на дворе практически зима, а этот непонятный кто-то ходит в льняных брюках и летних кроссовках. Вдруг экспозиция стремительно сменилась: вместо ног под столом появилось лицо. Лицо было молодое, определенно мужское, но обрамленное какими-то несерьезными белобрысыми кудряшками, глаза были огромные, голубые и лукавые, губы расплылись в добродушной улыбке, обнажив неправдоподобно белые крупные зубы, похожие на жемчужины из маминого ожерелья. Лицо было такое невинное и так напоминало любимую Фимину игрушку из детства – очаровательного белого барашка, что она даже не испугалась, но на всякий случай закричала истошно и пронзительно, а незнакомец расхохотался.

– Очнулась, самоубийца, – произнес он неожиданно низким голосом, – давай вылезай из-под стола.

– Не вылезу. Я тебя боюсь.

Незнакомец снова расхохотался.

– А ты не такая уж зануда, как мне всегда казалось – умеешь врать, правда, не очень убедительно. Не боишься ты меня ни капли. Нельзя же бояться человека, который напоминает тебе твою самую любимую игрушку, без которой ты не могла уснуть, и рассказывала по секрету все свои маленькие детские тайны. Ладно, я добрый, давай разговаривать под столом, раз тебе так удобнее. А то вылезла бы, выпила зеленого чаю, может, голова бы меньше болела. Поздравляю с первым похмельем, кстати. Не бог весть какое событие, конечно. Прямо скажем, сомнительной ценности событие, но все, что происходит в первый раз, имеет определенную ценность. – Он с блаженным выражением на смешной физиономии посмотрел куда-то в дубовые своды стола, видимо, вспоминая что-то приятное, потом резко перевел взгляд на Фиму. – Ой, извини, увлекся, – оборвал он сам себя, – люблю, знаешь ли, пофилософствовать, только желающих послушать почему-то нет. Ой, а вот теперь точно вижу испуг в твоих глазенках. Ммм, а как хороши глазенки! Как им идет испуг, этот священный трепет! Был бы мужчиной, точно бы влюбился.

– Ты кто? – дрожащим голосом спросила Фима. – Откуда ты так много обо мне знаешь?

– Я знаю о тебе не просто много. Я знаю о тебе все. – Сказал незнакомец торжественно и придал своему лицу значительное выражение. Это выражение так нелепо выглядело на его забавной физиономии, что Фима не удержалась и невоспитанно хихикнула.

– Ну вот. Сразу смеяться, – огорчился незнакомец, – ну люблю прихвастнуть, могут же и у ангелов быть свои слабости? Ах да, я не представился: я – ангел. Твой ангел-хранитель. Имя у меня сложное. Я сам не вспоминаю его с первой попытки, да и нельзя нам, ангелам, открывать смертным свои истинные имена. Не спрашивай меня почему, я и сам толком не знаю. Все эти дурацкие правила писались столько тысячелетий назад, что уже никто толком и не помнит причинно-следственных связей. Но все знают, что называть свои истинные имена категорически нельзя. По сему зови меня просто Васей. Да, вот так: я – твой ангел-хранитель Вася. Уффф, – облегченно вздохнул ангел Вася и утер невидимый пот с чистого ясного лба, – ну вот, представился. Ой, каламбур какой получился! – обрадовался он собственной шутке. – Терпеть не могу все эти светские церемонии. Они так утомляют.

Фима вылезла из-под стола. Вася тоже вылез. Фима нажала на кнопку электрического чайника, тот загудел, как всегда, недовольно.

– Я определенно жива, – размышляла она, – видимо вчера до таблеток дело так и не дошло, горькие пьяницы засыпают под забором, а рухнула под стол. Так, я жива, я в своей квартире, на своей кухне, а кто этот клоун?

– И позвольте вам заметить, барышня, – обиженно отозвался на ее мысли Вася, – что никакой я не клоун.

Фима вся сжалась:

– Ни о чем не думать, ни о чем не думать, – мысленно приказывала себе она, – этот псих умеет читать мыли. Боже, во что я вляпалась? Лучше бы я умерла. Ни о чем не думать, ни о чем не думать… черт, почему не получается ни о чем не думать? Черт, черт, черт…

– В моем присутствии прошу не выражаться! – назидательно произнес Вася. – Пред ней ангел стоит во всей своей непорочной красе, а она этих негодяев из вражеского стана поминает. Нехорошо, барышня, нехорошо. Ая-яй. Как ты могла? – Вася даже пальцем погрозил в праведном возмущении.

– Ангелов не бывает! – выкрикнула отчаянно Фима.

– Приехали, – удивился Вася, – а я тогда кто?

– А ты – псих, который неизвестно зачем залез ко мне в дом. Может, ты обыкновенный грабитель? Да, обыкновенный грабитель. Может, ты меня ограбил? Я вот сейчас посмотрю, все ли на месте! – Фима кинулась в гостиную. Четыре розовых бумажки достоинством в пятьсот евро все также лежали поверх прощальной записки, адресованной Леночке. Фима бросилась к шкафу, порылась в одном из ящиков – драгоценности тоже были на месте. – Не грабитель, – рассеянно резюмировала она.

– Насильник, – подсказал Вася и порочно улыбнулся, он тоже уже был в гостиной, валялся на диване и с усмешкой наблюдал за Фимиными манипуляциями. – Воспользовался твоей беспомощностью, пока ты пьяная валялась под столом.

Фима устало опустилась в кресло.

– Ну, серьезно, кто ты и что тебе от меня нужно? – взмолилась она.

– Вот дуреха! Говорю же, я твой ангел-хранитель.

– Ангелов не бывает, – уже не очень уверенно возразила Фима и почему-то добавила, – и Дедов Морозов тоже.

– Ты же сама знаешь, что бывают. Ты же даже разговаривала со мной в детстве. Ну, ты-то, конечно, думала, что говоришь со своим барашком, но на самом деле говорила со мной. Между прочим, это я нашептал твоей маме на ушко, когда она выбирала тебе подарок ко дню рождения, чтобы она купила этого барашка. Мне показалось, что он похож на меня. А помнишь, когда ты с папой и мамой попала в автокатастрофу? Машину тогда разнесло вдребезги. А на вас не было ни царапины, так, пара гематом. Помнишь, тогда все еще говорили, что вас спасло чудо. Между прочим, так оно и было. Мы тогда с коллегами, ангелами-хранителями твоих родителей, оперативно сработали. Это самый выдающийся пример. А сколько было разных мелочей, которые я и сам уже не помню. А помнишь, как ты опоздала на свидание с Мишкой Ивановым? Тоже была моя работа. Я тогда специально запрятал твои бусы. – Гордо сказал Вася.

– Ну ты и подлец! Это был единственный мальчик, который пригласил меня на свидание, а ты меня не пустил. А, может, это была любовь всей моей жизни? Может, это из-за тебя я сейчас так одинока?

– Н-да, любовь всей твоей жизни? Во-первых, если бы это была настоящая любовь, я бы не смог тебя остановить. Во-вторых, я-то знал, что Мишка поспорил на ящик пива со своими дружками, что соблазнит тебя в первый же вечер. Соблазнит первую красавицу школы. Это должно было упрочить его репутацию. А ты взяла, да и не пришла. Он стал посмешищем. Ему еще и деньги пришлось украсть у родителей, чтобы купить проспоренный ящик пива. Кстати, знаешь, где сейчас твой Мишка?

Фима покачала головой.

– Работает учителем физкультуры в вашей школе. Недавно развелся. Знакомится в клубах с девицами и врет им, что он крутой боксер, чемпион России и зарабатывает кучу бабок. Я с его ангелом-хранителем как-то пересекался, когда ты в гости к родителям ездила, говорит, что устал непутевого Мишку из разных передряг выручать, зато живет нескучно. Ну, теперь ты веришь, что я ангел?

Фима пристально посмотрела в Васины голубые лукавые глаза.

– Теперь верю. – После продолжительной паузы сказала она. – Глупо, конечно, но я верю. Правда, не понимаю… Вы же невидимые, вроде. А почему я тебя вижу? Почему столько лет я тебя не видела, и вдруг ты являешься передо мной вполне видимый со своими наивными кудряшками и в мятых штанах?

– Зануда, истинная зануда. Это же льняные штаны, они не могут быть немятыми. А видимым я стал, потому что мое начальство решило, что для твоего спасения нужны радикальные меры.

– И от чего или от кого меня нужно спасать? – Удивилась Фима. – У меня, вроде, все хорошо.

Вася снова расхохотался.

– А ты, оказывается, такая забавная в общении. И почему я раньше этого не замечал? Может, у тебя достойных собеседников не было, таких, как я? – призадумался Ангел. – Так вот, о чем это я? Ах, да! Ты же вчера травиться собиралась и при этом утверждаешь, что у тебя все нормально?