Любовь без голубей

Ему было семнадцать. Он только что поступил в институт и чувство выполненного долга пред родителями, которые очень хотели видеть в нём студента, возбуждало и наполняло его гордостью. Первые дни учёбы не отнимали много времени, и, как и раньше, ближе к шести часам вечера он отправился в Парк Культуры им. А.М. Горького, чтобы потрудиться на вёслах. Раньше на набережной парка, где-то между Крымским мостом и Нескучным садом, находилась пристань проката речных шлюпок. Можно было за недорого час, а то и два, погрести вдоль набережной до Крымского моста, а потом по противоположной стороне до железнодорожного моста, который теперь, одетый в стекло, красуется как раз в том месте, где и была эта пристань. Гребля, как никакой другой вид спорта, позволяла гармонично нагрузить всё тело, что доставляло ему большую радость ощущать себя сильным и как бы готовым к встрече с любыми жизненными бурями на своём пути к счастью.

В этот раз он грёб, пока на руках не появились водяные мозоли с кровью, и это преодоление боли возвышало его в собственных глазах. Возвращаясь домой, на площади перед главным входом, ему бросилась в глаза сцена, когда девчушка его возраста, молча вырывалась из рук двух таких же молодых парней, по непонятным причинам удерживающих её. Это могло быть простым дурачеством, но что-то не понравилось в этой сцене, и он решил прийти ей на помощь. Подойдя сзади к троице, он громко назвал девушку каким-то первым пришедшим в голову именем и спросил, кто эти её друзья. Парни, обернувшись, увидели молодого человека, недвусмысленно игравшего бицепсами, хорошо обозначенными короткими рукавами тонкой трикотажной рубашки и молча ретировались, как будто ничего и не происходило. Девушка испуганными глазами смотрела на него и, ничего не спросив, сказала «спасибо». На предложение проводить её домой, она, немного подумав, согласилась. Жила она на Большой Пироговской улице, рядом с Новодевичьим монастырём. Поскольку это было не очень далеко от парка, решили идти пешком. Познакомились. Она назвала себя «Милой» и это имя на долгие годы отпечаталось в его сознании, и никогда, вспоминая или думая о ней, не называл её Людмилой. При расставании она сказала «до свидания» и он, зацепившись за это слово как до «свидания», спросил, а когда? Она улыбнулась и предложила встретиться в ближайшую субботу в пять вечера у Центрального телеграфа на улице Горького. Он так обрадовался, что даже не спросил, почему так далеко от её дома, тем более что и его дом также находился в том же районе, недалеко от Зубовской площади.

Это было его первое свидание, если не считать школьных подруг, с которыми был связан чисто дружескими отношениями. События, о которых идёт речь, происходили в конце пятидесятых годов прошлого столетия, когда невинность выпускников школы была близка к ста процентам. До субботы он не мог ни о чём думать, как о предстоящей встрече и перебирал варианты её прохождения. Вариантов не много. Пойти в кино, покататься на лодке, просто погулять по улицам или парку, съесть мороженого. Предстояло решить ещё одну неприятную проблему, попросить у матери денег, поскольку первая стипендия должна была быть ещё не скоро.

От одной мысли никак не удавалось избавиться. Она может просто не прийти. Он не был самоуверен и не обольщался на свой счёт. Студент-первокурсник, как и она. В его институте первокурсников называли «козерогами», и они всегда являлись предметом насмешек старшекурсников на всякого рода капустниках и студенческих вечеринках. Он понимал, что девчонки-первокурсницы предпочитают иметь в друзьях не ровесников, а кого постарше. Но надежда не покидала его, а Мила, как ему казалось, была воплощением Пат Хольман из Ремарковских «Трёх товарищей». Эта книга, только что выпущенная в СССР, и доставшаяся ему для чтения с протёртыми до дыр страницами, на всю жизнь сформировала образ любимой женщины – жены, подруги и любовницы, хотя он и не представлял, что это такое в жизни. На свидание он пришёл за час до назначенного срока. Он просто не мог дома скрыть своё волнение, и мать то и дело спрашивала, куда он собирается и во сколько придёт домой. Объяснял, что на встречу с новыми институтскими друзьями в клуб на концерт самодеятельности. В то время студенческая самодеятельность была популярной во всех вузах, а в его особенно, она, самодеятельность, и стала впоследствии прообразом КВН. Многие сегодняшние звезды телевидения, маститые режиссеры и авторы, вышли из студенческой самодеятельности той поры.

Мила пришла с опозданием на полчаса и, извинившись, попросила подождать её, пока она позвонит кому-то по междугородней телефонной линии. Прошло ещё почти полчаса, прежде чем она вышла из здания телеграфа. Он настолько был рад её приходу, что два часа ожидания нисколько не омрачили радость встречи. Решили поехать в Лужники и погулять там по аллеям парка и набережной. На малой спортивной арене проходили соревнования по волейболу в рамках спартакиады республик СССР, и поскольку вход был бесплатным, решили пойти посидеть на трибунах и посмотреть на игру. Как оказалось, интерес к волейболу был взаимным, и, несмотря на то, что обе команды не блистали в турнирной таблице, игра их привлекала. Трибуны пустовали, что очень устраивало его, потому как никто не мешал им общаться.

Она сидела вполоборота к нему, и её обнажённые колени касались его ног. Мила была одета в светло-зелёное платье из тафты, которое плотно облегало её маленькую грудь и расклешалось книзу, слегка обнажая колени. Иногда она закидывала ногу на ногу, и он видел её бёдра, и картина красивых загорелых ног возбуждала его. Только сейчас он рассмотрел черты её лица, они не были идеально правильными или аристократичными, больше напоминали простушек из известных в то время водевилей, но в целом она казалось ему очень милой, что соответствовало её имени. Особенными были её глаза. Большие и зелёные, с длинными ресницами, которые очень кокетливо моргали и придавали особое очарование всему её лику. Иногда он брал её за руку, но она через короткое время освобождала её. Дул тёплый сентябрьский ветерок и он предложил свой пиджак, поскольку плечи и руки девушки были обнажены. Она согласилась и он, унимая охватившую его дрожь, накинул пиджак на плечи и, как бы случайно, обнял её. Она не отстранилась, и он обозначил объятие. Впервые в жизни он обнимал женщину как мужчина, и совершенно новое, неизвестное ранее чувство возникло в его сознании. Он желал обладать. Его лихорадило, рот пересох от волнения, сознание он пытался сфокусировать на одной мысли. Как скрыть своё состояние и успокоиться. Он боялся, что не сможет подняться со скамейки, столь сильно выдавала его состояние плоть. Он с трудом улавливал смысл её слов и буквально впал в оцепенение. Почувствовал, как по спине, несмотря на то, что был в одной рубашке, и в воздухе уже стояла вечерняя прохлада, бежала струйка пота. Наконец ему удалось взять себя в руки, и вздох облегчения буквально вырвался из груди.

– Что с тобой – спросила Мила.

– Ничего. Просто какой-то неприятный эпизод из детства внезапно ворвался в сознание.

Домой они шли по тёмным аллеям Лужников не спеша. Он держал её за плечи, которые прикрывал его пиджак. Она была задумчива и молчалива. Позднее он понял, что Мила выбирала и остановила свой выбор… не на нём. Но тогда он этого ещё не знал.

Урок первый

При расставании она сказала, что не знает, когда сможет снова увидеть его, но обещала при первой возможности позвонить. Взяла его телефон, не дав свой, объясняя тем, что домашнего нет, а тот, что есть – на пять квартир и ей не хотелось бы, чтобы соседи узнали о том, что у неё появился «кавалер». Именно так она и сказала: «кавалер». Эти старые русские слова – «кавалер» и ещё «ухажёр» часто употреблялись в то время людьми пожилого возраста. Понятное сегодня всем «бой-френд» или многозначительное «мой друг» раньше не употреблялись.

Демонстрируя внешнее спокойствие, он сказал, что будет ждать звонка. На самом деле, никак не мог смириться с мыслью, что больше не увидит её. Мозг лихорадочно искал ответ, почему у неё нет желания встретиться ещё. Ему даже казалось, что он понравился, уж, по крайней мере, она не могла столько времени провести с ним, если бы он был неприятен. И чем больше он задавал себе вопросов, тем сильней и отчётливей через хаос мыслительной массы пробивалась идея, что Мила – это его Пат Хольман. Он не должен упустить свой шанс. Но что делать. Ведь, по сути, он вчерашний школьник, живущий за счёт родителей, ограниченный рамками их представлений о его самостоятельности. И чем больше он пытался убедить себя в том, что ещё не время влюбляться, тем сильнее это чувство вселялось в него. Шли дни. Долгожданного звонка не было.

Несколько раз вечерами он приезжал к её дому и часами ждал у подъезда, надеясь на «случайную» встречу. Однажды он увидел её в сопровождении молодого военного. Дождавшись, когда военный вышел из подъезда, он подошёл ближе и увидел молодого капитана в авиационной форме. Всё стало на свои места. Причина отказа от встреч отливала голубым цветом военной формы. Все надежды рухнули, горечь поражения в невидимом соперничестве вызывала отчаяние и жалость к себе, граничащую с самоуничижением. Первые дни он был во власти полнейшей апатии, ходил в институт, но совершенно не мог сосредоточиться на восприятии содержания лекций. Хотелось забиться в угол и ни с кем не общаться. Друзья недоумевали, он замкнулся, тоска и хандра были ближайшими его спутниками. Шло время. Боль утраты мечты постепенно утихала.

И тут совершенно неожиданно она позвонила и предложила встретиться. Разве может пересохшее болото превратиться в кипящий гейзер? Но именно это и произошло. Словно мощные энергетические вихри вселились в него. Он летал и парил в пространстве, не имеющем границ. К нему вернулись краски. Ведь была уже поздняя осень, и он увидел её глазами Бальмонта и Блока. Помните: «Плесните в чаши янтарь муската и созерцайте цвета заката…» или «Пожаром зари сожжено и раздвинуто бледное небо…». И он их снова видел. И закат и рассвет. Мозг лихорадочно искал причину перемен. Он гордился собой. Он смотрел на часы, как бы желая ускорить их ход и приблизить долгожданный час встречи. На встречу он летел. Ничто не могло остановить его, ничего не существовало в мире, кроме его, Пат – Милы. Он уже представлял себе, как перейдёт на вечернее или заочное обучение, пойдёт работать и будет обеспечивать свою с Милой семью. Он по-настоящему испытывал чувство счастья, это чувство осталось на всю жизнь, и впоследствии, когда где – то заходила речь о счастье, он молча улыбался про себя, как бы, говоря своему окружению: «фантазируйте, я то знаю, что такое настоящее счастье». Уже позже, в зрелом возрасте, он пытался, и неоднократно, осмыслить свои ощущения счастья и приходил к умозаключению, что ничего подобного больше он не испытывал. Это был эталон его счастья…

На встречу она пришла без опозданий. Выглядела немного озабоченной. Складывалось впечатление, что она никак не решалась сказать что-то очень важное для неё. После обмена ничего не значащими фразами ни о чём, она предложила познакомить его с родителями. Родители оказались весьма симпатичными людьми. Отец, инженер – строитель, мать – преподаватель техникума. Скромная обстановка квартиры контрастировала с обилием книг. Сели пить чай с домашними пирогами и вареньем. Как и принято, начались расспросы о его родителях, учёбе, увлечениях и всех остальных, приличествующих в подобных ситуациях, сторонах его жизни. У него возникло двойственное чувство. С одной стороны, он был рад встрече с родителями, что сулило перманентность встреч. С другой стороны, что-то было в этом недосказанное и не до конца понятное ему, в смысле замысла, представление, где он играл вслепую свою роль, отдаваясь целиком импровизации режиссёра, в роли которого выступала Мила. Провожая его после чаепития, сказала, что родителям он понравился. Приближались ноябрьские праздники. Они несколько раз ходили вместе в кино. На этот раз инициативу проявила Мила и предложила встретиться. Её серьёзный вид не сулил ничего радостного и приятного. Отстранившись от попытки поцеловать её в щёку, сразу перешла к «делу»:

– Ты хороший парень и я не хочу тебя обманывать. У меня есть друг, он военный и проходит службу в Высшем Волочке. Родители против моих встреч с ним. Но мне он нравится, и я собираюсь на праздники поехать к нему на два дня. Я не хочу скандала дома и сообщила родителям, что ты пригласил меня на дачу к твоим родственникам

– У меня нет родственников с дачей.

– Это неважно. Они не знают твой телефон и, вряд ли будут интересоваться подробностями. Ты произвёл на них очень хорошее впечатление, и считают возможным отпустить меня с тобой.

Что-то оборвалось у него внутри и тепло горячей волной обволокло область сердца. На глаза непроизвольно навернулись слёзы, и он отвернулся, достав платок, якобы для того, чтобы высморкаться, а на самом деле, вытереть слезу, которая уже готова была скатиться по щеке. Она заметила, сказав:

– Не обижайся на меня. Мы познакомились, когда мне было шестнадцать. Я хочу за него замуж. У тебя ещё будут девушки. Лучше, чем я.

Он молча смотрел на неё. И опять новое чувство овладевало им. Это не было отторжение или что-то похожее на неприязнь. Он любил её ещё больше и сопереживал вместе с ней. Он хотел ей помочь. Он был готов на любые жертвы, лишь бы исполнились её желания и она обрела своё счастье. Он желал ей только добра. Её честность усиливала его чувства. Это новое, что вошло в него – была жертвенность во имя любви. Он пронёс это чувство через свою долгую жизнь и всегда, когда приходилось участвовать в обсуждениях жизненных любовных коллизий, главным критерием любви он считал готовность к жертвенности. Неважно кто, мужчина или женщина, тот, кто любит, всегда готов жертвовать. Если жертвовать готовы оба, то это и есть вершина любви.

Урок второй

Домой он шёл пешком. Этот вечер сделал его старше на несколько лет. Он понял, что между чёрным и белым миллион оттенков, и что человеческая психика должна их различать. Оттенки жизни. Иногда, одно слово или взгляд могут оказать более сильное эмоциональное воздействие, чем книга или нравоучения учителей, в том числе и родителей. Так как она смотрела на него сегодня с мольбой о прощении и надеждой на понимание, не могло не задеть самые чувствительные струны его души, если то, что он ощущал и есть её проявление. Душа, тело, мозг, сознание, что ещё есть у него для того, чтобы освободиться от груза переживаний. В голове шла борьба логики и эмоций. Собственно говоря, это ещё не была логика как инструмент мышления или познания, она появилась гораздо поздней как результат образования – это был набор аргументов, оправдывающих её. Эмоции не даются образованием. Они либо присущи от рождения, либо отсутствуют. Так вот, «логика» была на её стороне и оправдывала все её действия и поведение. Эмоции же были против. Как же так? Разве можно отвергать такие чувства. Ведь он готов на всё ради неё. А что, если бы не было этого капитана. Ведь кто-то мог бы появиться другой. Ведь он изначально не допускал мысли, что у него могла бы появиться другая. А у неё? Значит, с их первой встречи она думала о другом. Значит это просто испытание, посланное ему свыше. Но он тогда не верил, что кто-то есть свыше, и ОН определяет судьбы и предназначение людей. Просто он неудачник, или слишком молод, чтобы представлять интерес для девушек его возраста. И с этим надо смириться.

Шли дни, месяцы, но она не покидала его сознания. Он пытался много читать, заниматься спортом, но всё равно возвращался мысленно к ней. Студенческие вечера, вечеринки, новые знакомства с девушками не могли вытеснить её образ из его мыслительного пространства. Используя современный сленг, её окно всплывало поверх и всегда, чем бы он ни занимался. Директор Института мозга на вопрос: «что такое любовь», как-то сказал, что это навязчивое состояние, другими словами – шизофрения. Наверное, с этим следовало бы согласиться, но избавиться от этой болезни не всегда удаётся, даже если ты осознаёшь и разделяешь это мнение.

Прошло почти три года. Наступала весна 1961 года. Как-то после лекции декан факультета привел в зал женщину средних лет и представил её. Это была председатель совхоза на целинных землях, недалеко от города Целиноград, который ныне переименован в город «Астана» и является столицей Казахстана. Позднее они узнали, что она одна из героинь повести Л.И. Брежнева «Целина» и пользовалась большим уважением в кругах деятелей, поднимавших целинные земли. Отказавшись от партийной карьеры, будучи секретарём одного из горкомов партии, попросилась на должность директора вновь создаваемого целинного совхоза. Женщина обратилась к студентам с призывом поехать к ней в совхоз для строительства комплекса по выращиванию бройлеров. Совхоз закупил то ли в Голландии, то ли где-то рядом племенную птицу на несколько миллионов рублей и, если не будет построен комплекс, то птица обречена на гибель при наступлении степных суровых морозов. Стройка планировалась с июля по конец октября на добровольной основе и без оплаты. Чисто комсомольская стройка в духе Павла Корчагина в «Как закалялась сталь» Николая Островского. Он написал заявление на участие в стройке, полагая, что она, стройка, выведет его из состояния «вечной грусти» и откроет новую страницу в его студенческой жизни.

На целину ехали пять суток в общем вагоне, в жару, практически без воды в вагоне и со скудным провиантом, взятым из дома и к тому же на вторые сутки полностью протухшим. С первого дня в бригаде организовали «общий котёл», и вся дальнейшая целинная жизнь осуществлялась на этих принципах. Совхоз предоставил студентам большие армейские палатки и обеспечил трёхразовым питанием. Все три раза, как правило, это была непонятно из чего приготовленная похлёбка на обед и овсяная каша. Раз или два в месяц по праздничным дням готовился куриный суп и отварное куриное мясо на второе. Ничего дополнительно купить было нельзя, ближайший магазин находился километров за тридцать. Первое время тяготы неустроенного быта и тяжёлая работа убивали все мысли, кроме как о перерывах на еду и сон. Но постепенно втянулись в рабочий ритм и «её окно снова всплыло». Чаще всего она выглядела, как на первом свидании, в светло-зелёном платье из тафты под цвет глаз, в наброшенном на плечи его пиджаке. Никогда он не думал о ней плохо и понимал, что простил бы ей, что угодно, лишь бы она была рядом. Ничего не зная о том, как сложилась жизнь Милы после их последней встречи, когда он провожал её фактически в постель к любимому, он продолжал любить и мечтать о ней. В один из редких воскресных дней, он написал ей письмо. В нём не было прямых объяснений в любви. Оно носило описательный характер его жизни на целине, появлении в сознании новых мотивов поведения юноши, осознающего свою роль в таком мощном общественном движении, как освоение целины. Он писал, как тяжелейший труд по двенадцать, а то и четырнадцать часов в сутки выявляет сильные и слабые стороны людских характеров, как он сближает людей и помогает преодолевать любые препятствия. Но одно препятствие он преодолеть не может, это память о встречах с ней. Он писал, что чувствует её присутствие в каждой клетке своего сознания и свои деяния сверяет с гипотетической их оценкой с её стороны. Он как бы наделяет её образ правом быть его внутренней совестью. И в конце письма он выразил сомнение в вечной истине, принадлежащей иудейскому царю Соломону, у которого на кольце была отчеканена надпись: «всё проходит», а внутри кольца надпись «и это тоже пройдёт». Но чувство к ней не проходило…

Урок третий и последний

Он понимал, что ответа на его письмо не будет. Писать на целину, всё равно, что «на деревню дедушке», а московского его адреса она не знала. И дело было не в ответе. Просто ему необходимо было высказаться, как бы поговорить с ней о новых ощущениях взрослой жизни, о восприятии настоящего труда, потому что всё, что было до целины – учёба, работа время от времени грузчиком на вокзале – не было настоящим, тяжёлым, изо дня в день повторяющимся, изнурительным трудом. Ладони от бесконечных носилок с цементом покрылись шершавыми мозолями, лицо от степного солнца и пыли стало багровым и обветренным. Тело наливалось мышечной массой и наполнялось внутренней энергией. Всё чаще она стала сниться по ночам. Сны, хотя и носили эротический характер, не были насыщены сексуальными сценами, а представляли собой некий абстрактный рисунок. В его объятьях оказывалось неизменно светло-зелёное платье, наполненное ароматом её тела, который, как ни странно, сохранился в его памяти. В конце октября стало очевидным, окончание работ затянется до конца ноября. Это требовало согласования с институтским руководством, так как учебный процесс студентов, пребывающих на целине, сдвигался на семестр. Такими же ударными темпами предстояло за три оставшихся семестра одолеть учебную программу за год. Провели опрос студентов на готовность к предстоящим жертвам. Практически все, оставшиеся на целине, а оставались не более семидесяти процентов от начального числа, высказались за стройку до победного конца. Что это означало практически. Температура по ночам опускалась за нулевую отметку. Жить продолжали в палатках, куда поставили маленькие дровяные печки, которые назывались «буржуйки». У печек сушили ватники, в которых работали днём и, часто, под дождём. В них же, в ватниках, и спали, порой дрожа от холода и тесно прижавшись друг к другу. Несмотря на «сухой закон», приноровились посылать гонцов в ближайший населённый пункт за брагой. Брага – это сырец, из которого в дальнейшем гнали самогон. Брагу делали из картошки по неизвестной им технологии. Пойло отвратительное, но после стакана отрубались напрочь и до утра можно было спать не просыпаясь. Целина из романтического студенческого приключения превратилась в каторгу. Но работали с остервенением. Хотелось закончить стройку и вернуться к прежней жизни. В степных казахских землях в это время года темнело рано. Работали при свете фар тракторов, пока не начинал замерзать раствор. Но даже этот, почти рабский труд, не мог отключить его от неё. Он, по-прежнему, думал о ней и видел её в своих снах. Правда, сейчас он не чувствовал боль утраты. Постепенно воспоминания о ней стали носить характер миража в пустыне. Он потерял, когда её образ всплывал в сознании, связь с реальностью. Она постепенно превращалась в героиню романа Ремарка, и порой он уже воспринимал её не как его Пат-Милу, а как просто Милу из любимого на то время романа этого писателя из «потерянного послевоенного поколения» Шли годы. Он закончил институт. Стал взрослым мужчиной, трудился в одном из самых престижных научно-исследовательском институте. Работал над собой, расширял и углублял свою базу знаний и одновременно совершенствовал себя физически. Пришло время, когда все друзья и подруги женились и «повыходили» замуж. Он тоже обзавёлся семьёй и детьми. Жизнь шла своим чередом. Работа, дом, дети, друзья. Походы в театры, на выставки, поездки на пикники, в общем, вполне нормальная жизнь советского интеллигента среднего достатка. Прошло более пятнадцати лет со времени последнего свидания с ней. Однажды летним днём он встретил её случайно в центре Москвы. Они сразу узнали друг друга. Долго молча стояли и никак не могли заговорить. – Здравствуй, Мила!

– Я рада тебя видеть! Ты сильно изменился, возмужал. Как ты живёшь, женат? – Да, женат. Есть дочь, ей два года. А как ты? Ты замужем за тем же лётчиком? Он, наверное, уже полковник? – Да, полковник. Но мы в разводе. У нас двое мальчиков, но теперь у меня другой муж. Музыкант, пианист. Дети к нему очень хорошо относятся. Он любит меня. – А ты? Любишь ли ты? – Это отдельная тема…Он взял её за руку. Необыкновенной теплотой наполнилось всё его тело. Он почувствовал, как подрагивает её рука. Он сжал её сильней, она не сопротивлялась. Весь её вид говорил о готовности рассказать о себе всё, она не хотела просто так расстаться, ей нужно было выговориться. Он не отпускал её руку, и казалось, что не было этих пятнадцати лет разлуки, он понимал, что по-прежнему любит её. Он предложил зайти куда-нибудь пообедать вместе и поговорить. Она с готовностью приняла его предложение. Они зашли в кафе и сели рядом за столик. Волна нежности захлестнула его. Он снова взял её за руку, она крепко сжала его руку и опустила себе на бедро. Он боялся шевельнуться, чтобы не нарушить это состояние близости и ощущения теплоты её тела. Она отдавала ему себя, и это была благодарность и плата за его любовь и жертвенность. Она начала рассказывать о своей жизни. Это была исповедь женщины, испытавшей за прошедшие годы все оттенки отношений от любви до ненависти, разочаровавшейся в браке и подчинившей себя только заботам о детях. Они просидели в кафе несколько часов. Разумеется, у каждого были свои заботы, но они, само собой, отошли куда-то в тень. Уже при расставании она напомнила ему о письме с целины. – Его я достаю всегда, когда мне трудно и нету сил преодолевать наваливающийся груз отрицательных эмоций. На нём почти не видно букв, они растворились в моих слезах. Я довольно скоро поняла, что лишила себя настоящей любви… Теперь я несу свой крест. – Почему ты не позвонила мне? Ведь я ждал твоего звонка десять лет. – Мне было стыдно за свою глупость. За «формой» я не увидела содержания…