Проксима

Глава 1. Капсула

Сигнал вошёл в сон как зубная боль — не сразу, исподволь, пока не стало невозможно не замечать. Кравцов открыл глаза и в первую секунду не знал, где он. Это повторялось каждое утро — мгновение пустоты, когда мозг ещё не загрузил контекст: какой год, какая вахта, сколько тебе лет. Мгновение, которого раньше не было. Оно появилось после третьего цикла криосна и с тех пор не уходило — маленькая трещина в механизме, напоминание о том, что каждая заморозка отнимает чуть больше, чем обещают медики.

Каюта. «Заря». Пятый год вахты. Ему пятьдесят три — биологических, не хронологических.

Каюта тонула в синеватом полумраке корабельной ночи: потолочная панель давала ровно столько света, чтобы не споткнуться по дороге в санузел. На переборке мерно пульсировал жёлтый индикатор входящего вызова.

Рядом шевельнулась Нина. Повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку — не проснулась, но сигнал задел и её, как задевал всегда: за столько лет в каютах, где стены в полутора шагах от койки, любой звук становился общим. Кравцов осторожно откинул своё одеяло, стараясь не качнуть матрас.

Хронометр на стене показывал 02:47 — до подъёма четыре часа с лишним. В коридоре за дверью было тихо. Ночная смена жилого сектора: приглушённая вентиляция, едва слышный низкий гул силовой установки, который днём тонул в голосах и шагах, а ночью проступал, как пульс. За двадцать два года на борту — если считать только бодрствование — Кравцов научился читать этот гул: ровный, мерный, без перебоев. Корабль дышал. Всё штатно.

Двадцать два года бодрствования. Или сорок семь, если считать со всеми заморозками, но так считать не получалось. Криосон не был жизнью — он был провалом, чёрной прорехой, из которой ты выныривал в чужие руки медиков и начинал заново учиться ходить. Первые дни после пробуждения — самые тяжёлые: тело не слушается, лица вокруг расплываются, и ты лежишь под капельницей, пытаясь вспомнить собственное имя. Потом имя возвращается. Потом — остальное. Не всё и не всегда.

Нина дышала ровно. Кравцов различал её лицо в полутьме — знакомые черты, которые менялись от вахты к вахте, неуловимо и неостановимо. Каждый раз после пробуждения он заново привыкал к тонким морщинам у глаз, которых не было, когда он засыпал. Или ему казалось, что не было, — после заморозки не всегда разберёшь, что помнишь, а что додумываешь. Нина переносила криосон лучше него: быстрее восстанавливалась, увереннее вставала на ноги. Медики объясняли — индивидуальная переносимость, статистика, ничего личного. Два процента за цикл не просыпаются или остаются инвалидами. Два процента — и каждый раз, ложась в капсулу, ты не знаешь, входишь ли в эти два.

Кравцов потянулся к панели связи.

— Тулпар, источник вызова.

— Дежурный инженер Сабиров. Приоритет два.

Голос был ровный, без интонаций — Тулпар всегда говорил так, будто сообщал показания прибора. Не различал дня и ночи, срочного и рутинного. Для него корабль был потоком данных: температуры, давления, напряжения в сети, тысячи параметров в секунду. Кравцов работал с Тулпаром пятый год и давно привык обращаться к нему как к коллеге — без «пожалуйста» и «спасибо», по делу.

Приоритет два — не авария, но и не плановая заявка. Что-то, с чем дежурный не справляется сам, но корабль в порядке. Сабиров — толковый, третий год вахты, через четыре месяца уходит в крио. Уже готовится: сдаёт дела, натаскивает сменщиков, ходит на предварительные обследования в медслужбу. Обычная процедура, отлаженная за сто тринадцать лет полёта до автоматизма. Если вызвал руководителя среди ночи — значит, столкнулся с чем-то за пределами инструкции.

— Соедини.

Щелчок переключения канала.

— Василий Николаевич, — голос Сабирова звучал собранно, но Кравцов уловил ту особую осторожность, с которой подчинённые сообщают о вещах, не укладывающихся в регламент. — Сработала диагностика криокапсулы. Криозал два, дальний ряд.

Кравцов нахмурился. Криозал два — стандартный, один из четырёх на корабле. Ряды капсул, дежурная бригада медиков, круглосуточный мониторинг показателей. Место, где всё должно быть учтено, пронумеровано и привязано к конкретному человеку.

— Какая капсула?

— В том и вопрос. Серийный номер есть, статус — активна. Но терминал не выдаёт данные о спящем. Ни имени, ни группы, ни медкарты. Я запросил Тулпара — минимум. Пробовал стандартные протоколы, резервный реестр — пусто.

Пауза.

— Василий Николаевич, я не знаю, что с этим делать.

Кравцов помолчал. В тишине каюты было слышно, как Нина повернулась на другой бок. Капсула без привязки к члену экипажа — это не «неисправность терминала». Каждая капсула регистрируется в трёх независимых базах: медицинской у Ерлановой, технической у него, кадровой у Семёнова. Три разные службы, три разных хранилища. Чтобы данные исчезли из всех трёх, нужно либо системное повреждение такого масштаба, что Тулпар давно бы поднял тревогу, либо…

Либо данные удалены намеренно.

— Не трогай ничего, — сказал он. — Буду через двадцать минут.

Он отключил связь, посидел ещё секунду на краю койки, прислушиваясь к дыханию жены. Потом встал.

В тесном пространстве между койкой и переборкой — полтора шага — он натянул комбинезон. Застёжка не поддалась с первого раза — пальцы правой руки слушались хуже по утрам. Периферическая нейропатия, наследство криосна: нервные окончания в кончиках пальцев восстанавливались после каждого цикла не до конца. Для инженера, работающего руками, это было паршиво, но терпимо — к полудню разрабатывалось. Он застегнул комбинезон до горла, машинально провёл языком по нёбу. Привкус — горьковатый, металлический — был с ним с последнего пробуждения. Криопротектор выводился из организма месяцами, а следы его оставались в тканях навсегда: после каждого цикла привкус становился чуть отчётливее, как слой краски поверх предыдущего.

Тело протестовало. Пятый год вахты давал о себе знать — не усталостью, а тем ровным, привычным износом, когда каждое утро чуть тяжелее предыдущего, и ты начинаешь понимать, почему руководителям служб дают пять лет, а не семь. Пять лет подряд без заморозки — роскошь и наказание одновременно: непрерывность управления за счёт ресурса собственного тела.

На узкой полке над изголовьем, куда падал край синеватого света, стояли в ряд три фотографии в пластиковых рамках. Настоящие, бумажные — часть того килограмма личных вещей, который каждому позволили взять с собой при старте. Один килограмм на человека. Кто-то уместил в него книгу, кто-то — горсть вещей, связанных с прежней жизнью. Кравцов взял фотографии. Тогда, сто тринадцать лет назад, это казалось сентиментальным. Теперь он понимал, что это было самое разумное решение в его жизни.

После каждого пробуждения, когда мир плыл и путался, когда собственное имя всплывало из темноты медленно и неуверенно, эти карточки были первым, за что он хватался. Брал в руки по очереди — бумага, пластик рамки, знакомые цвета — и ждал, пока память вернётся. Она возвращалась толчками, как вода в трубу после ремонта: сначала отдельные образы, потом связи между ними, потом — целые куски жизни, иногда не те, что ожидал.

На первой карточке — он сам, лет тридцати, на фоне Обского водохранилища. Сосны, июльское небо, блик на воде. Лицо человека, ещё не знавшего, что через пять лет окажется здесь. С каждым пробуждением это фото казалось всё менее реальным — не как воспоминание, а как кадр из фильма, который смотрел когда-то давно. На второй — свадьба: он и Нина перед зданием Роскосмоса, за год до старта. Нина смеётся. За спиной — деревья, и после каждого криосна Кравцов вглядывался в эти деревья, пытаясь вспомнить, как пахла листва. С каждым циклом это давалось труднее. Запахи уходили первыми — это знали все на борту, и многие перед заморозкой записывали в дневники не только события, но и запахи: «кофе утром пахнет горелым и горьким», «в оранжерее — сырая земля и что-то сладкое», — надеясь, что слова помогут вернуть ощущения. Иногда помогали.

На третьей фотографии — его инженерная группа, двенадцать человек, снятые в сборочном цеху «Зари» за полгода до старта. Он помнил не всех. Четверо не проснулись после первого или второго цикла. Одна — Валя Петренко, крайняя справа, круглое лицо, тёмные волосы — получила полный отвод после третьего. Осталась на борту, доживала свой срок в бодрствовании, зная, что не увидит Проксиму. Кравцов не помнил, когда она умерла. Это тоже уходило — даты, имена, лица людей, которых больше нет. Память на корабле была ненадёжным инструментом, и каждый справлялся с этим как мог: кто-то вёл записи на полях привезённых книг, кто-то просил товарищей рассказать ему о нём самом после пробуждения, кто-то полагался на служебные протоколы, которые хотя бы фиксировали, что ты делал на вахте.

Кравцов бросил взгляд на фотографии — привычный, машинальный, как проверка приборов перед выходом — и двинулся к двери.

Коридор жилого сектора встретил тишиной и мягким светом аварийных полос вдоль пола. Ночью коридор выглядел иначе — уже, длиннее, и стены, обшитые светло-серым пластиком, казались ближе. Местами обшивка была неоднородной: панели, отпечатанные в корабельных мастерских взамен изношенных, отличались оттенком и текстурой — чуть грубее, чуть темнее оригинальных. Корабль чинил себя сам, из собственных переработанных отходов, и с каждым десятилетием всё меньше напоминал тот, что стартовал с орбиты. Редкие информационные панели светились дежурным режимом: время, дата — 113-й год, 7-й месяц, 14-е сутки от Дня Старта, — температура воздуха, уровень кислорода. Привычные цифры, часть пейзажа. Одна панель, у перекрёстка с третьим коридором, показывала задержку связи с Землёй: три года, три месяца. Когда-то это число пугало. Сейчас оно было просто числом.

Последнее сообщение с Земли пришло, если Кравцов правильно помнил, ещё при прошлой вахте. Широковещательное, для всех трёх кораблей — что-то про климатическую программу, обтекаемые формулировки, интонация людей, обращающихся к тем, кого давно не видели и не вполне понимают. Отвечать было бессмысленно: ответ дойдёт ещё через три с лишним года, когда на Земле уже забудут, о чём писали. Связь угасала — не из-за поломки, а по законам физики: мощность сигнала падала с квадратом расстояния. Земля становилась всё тише, и Кравцов ловил себя на том, что думает о ней так же, как о тех фотографиях на полке — свидетельство того, что когда-то существовал другой мир, но не доказательство, что он существует сейчас.

Это не причиняло боли. Или причиняло, но привычную, фоновую, как гул силовой установки — замечаешь, только когда прислушиваешься. Миссия была впереди. Проксима была впереди. Ради неё каждый из них сел в этот корабль, ради неё ложился в капсулу, зная про два процента, ради неё просыпался и заново учился ходить. Корабль нёс их к цели — надёжно, неотвратимо, — и пока он летел, всё имело смысл.

Кравцов шёл быстро, но не бегом. Бегущий человек в ночном коридоре поднимет вопросы, а вопросы разбудят людей, а люди начнут додумывать. На корабле слухи расходились быстро — больше тысячи человек в замкнутом пространстве, где каждый знал каждого хотя бы в лицо. Слух о неизвестной капсуле дойдёт до столовой к завтраку, обрастёт подробностями к обеду и превратится в полноценную историю к ужину. Он видел это не раз.

У поворота к техническому коридору навстречу попался Лёня Воскресенский — худой, сутулый, в линялом комбинезоне без знаков различия. Бессонный. Полный отвод от криосна после четвёртого цикла — организм больше не переносил заморозку. Лёне было шестьдесят два биологических, и он знал, что умрёт на борту. Не увидит Проксиму, не ступит на твёрдую землю, не узнает, ради чего всё это было. Он работал в ночную смену — обслуживал вентиляцию в жилом секторе. Бессонные часто брали ночные, когда коридоры пусты и не нужно отвечать на вопросы, которые читались в чужих глазах.

— Василий Николаевич, — кивнул он, не замедляя шага.

— Лёня.

Они разошлись. Кравцов не оглянулся, но ещё несколько секунд чувствовал за спиной шаркающую походку человека, для которого каждый день на корабле был не шагом к цели, а просто ещё одним днём.

На развилке перед переходом в криосектор он приложил ладонь к сканеру. Холодная пластина считала отпечаток, мигнула зелёным. Створка начала расходиться — медленно, с тяжёлым шипением уплотнителей, как все переборки между секторами. За ней потянуло холодом.

— Тулпар, краткая сводка по объекту. Криокапсула, криозал два, дальний ряд.

— Серийный номер КК-4471. Статус: активна. Срок текущей заморозки: шестьдесят один год. Дополнительные данные ограничены.

Кравцов не сразу понял. Цифра прошла мимо сознания, как бессмысленный набор звуков, и только через секунду вернулась — уже не звуком, а значением.

Шестьдесят один год.

Он стоял перед открытым переходом, и холодный воздух криосектора обтекал его, забираясь под ворот комбинезона. Но он не двигался.

Шестьдесят один год. Три полных стандартных цикла. Кто бы ни лежал в этой капсуле — его положили туда, когда на «Заре» ещё не было американцев с «Мэйфлауэра». Когда связь с Землёй укладывалась в два года ожидания. Когда сам Кравцов лежал в криозале — не спал, нет: в капсуле не спишь, не видишь снов, не чувствуешь времени, просто перестаёшь существовать на двадцать лет и возвращаешься в мир, который за это время успел стать чужим.

— Тулпар, подтверди срок заморозки.

— Подтверждаю. Шестьдесят один год, четыре месяца, семнадцать дней.

Где-то далеко впереди, за переборками и поворотами, Сабиров ждал у капсулы, в которой кто-то спал дольше, чем многие на этом корабле прожили.

Кравцов шагнул в переход. Створка закрылась за его спиной, отрезав тёплый воздух жилого сектора, и он пошёл по коридору, где с каждым шагом становилось холоднее, а гул вентиляции — тише, ровнее, как дыхание спящих за стенами.

***

Криозал два встретил его холодом и голубоватым свечением, какого больше нигде на корабле не было — мерцающая полоска индикации вдоль каждой капсулы, сотни полосок, уходящих в глубину зала, как огни взлётной полосы. Температура здесь держалась чуть выше нуля: четыре градуса, пять — достаточно, чтобы оборудование работало в штатном режиме, и достаточно мало, чтобы через десять минут без термокуртки начинали неметь пальцы. Кравцов застегнул ворот комбинезона плотнее.

Капсулы стояли в четыре ряда по нескольку десятков в каждом — матовые цилиндры в человеческий рост, утопленные в пол на треть, обвитые трубками охлаждения и жизнеобеспечения. Каждая — чей-то двадцатилетний провал в небытие. Каждая — два процента. Дежурное освещение давало ровно столько, чтобы читать номера на панелях. Тишина была не абсолютной: тихо щёлкали клапаны, где-то в глубине зала шипел воздуховод, и под всем этим шёл едва уловимый гул компрессоров — кровеносная система криозала, поддерживающая температуру в капсулах на тридцати градусах ниже нуля.

Людей здесь обычно не было. Дежурная медбригада работала в смежном помещении, отслеживая показатели через терминалы. В сам зал заходили для плановых осмотров, замены расходников, и когда приходило время будить очередную смену. Сейчас зал был нарушен: в дальнем конце, где последний ряд упирался в переборку, горел рабочий свет — резкий, белый, неуместный среди голубого мерцания.

Сабиров стоял у крайней капсулы, переминаясь с ноги на ногу. Рядом — ещё двое: женщина в медицинском комбинезоне, склонившаяся над диагностической панелью, и медтехник с переносным сканером. Кравцов узнал женщину по силуэту раньше, чем разглядел лицо. Ерланова. Значит, медслужбу подняли раньше его — автоматика зафиксировала угрозу жизни спящего и отправила вызов по медицинскому каналу.

Ерланова обернулась на звук шагов. Кивнула коротко — без приветствия, без лишних слов. Они работали вместе третий год, и за это время Кравцов привык к её манере: Айгуль Маратовна не тратила слова там, где хватало жеста.

— Давно здесь? — спросил он.

— Двенадцать минут.

Её голос был ровным, но Кравцов знал этот тон — спокойствие врача, за которым стоит уже готовая оценка ситуации. Плохая оценка.

— Что показывает?

— Криопротектор деградировал. Концентрация токсинов в тканях — в четыре раза выше нормы, и продолжает расти. Почки, печень — на грани. Сердечный ритм нестабилен. — Она помолчала. — Василий Николаевич, этот человек умирает. Медленно, но уверенно.

Кравцов посмотрел на капсулу. Снаружи она ничем не отличалась от сотен других в этом зале — тот же матовый цилиндр, те же трубки, та же индикаторная полоска, мерцающая голубым. Только на информационной панели, где должны были светиться имя, группа и медицинский статус спящего, горел пустой экран. Три строки данных: серийный номер, статус «активна», срок заморозки. Больше ничего.

— Сабиров, расскажи с начала, — сказал Кравцов.

Дежурный инженер выпрямился. Он был моложе Кравцова лет на десять — если считать по бодрствованию — и держался хорошо, но пальцы, сжимавшие планшет, были белыми.

— Плановая диагностика, Василий Николаевич. Тулпар запускает её каждые сутки по всем капсулам, результаты уходят в медслужбу автоматически. Обычно я проверяю только сводку — отклонения от нормы, если есть. Сегодня в сводке появилась эта капсула. Статус: критическое отклонение параметров. Я полез в детали — и увидел, что данных о спящем нет. Подумал — сбой терминала, перезапустил. То же самое. Запросил Тулпара напрямую — минимум информации, остальное закрыто. Тогда позвонил вам.

— Правильно сделал. Дальше не лезь, стой здесь.

Кравцов опустился на колено у основания капсулы, достал из нагрудного кармана отвёртку — многофункциональную, с набором бит, которую носил с собой с первого года вахты. Нижняя панель управления крепилась четырьмя винтами. Он открутил их, снял крышку. Внутри — плата контроллера, блок питания, жгут кабелей, идущих к датчикам и клапанам капсулы. Всё стандартное, всё знакомое — он обслуживал такие капсулы сотни раз.

Кроме одного.

Контур аварийного пробуждения — тот самый, который должен был сработать при превышении двадцатилетнего срока заморозки — был разомкнут. Не программно отключён, не повреждён скачком напряжения. Разомкнут физически: кто-то отпаял провод от клеммы и аккуратно загнул его в сторону, чтобы не касался контакта. Работа чистая, уверенная — не любитель и не случайность.

Кравцов несколько секунд смотрел на загнутый провод. Потом медленно закрыл панель.

— Айгуль Маратовна, — он выпрямился, повернулся к Ерлановой. — Страховка отключена. Аппаратно. Кто-то вскрыл панель и разомкнул контур вручную.

Ерланова смотрела на него. В голубоватом свете криозала её лицо казалось вырезанным из камня — неподвижное, сосредоточенное.

— Вы понимаете, что это значит, — сказала она. Не вопрос.

— Понимаю.

Это значило, что шестьдесят один год — не сбой, не ошибка системы, не стечение обстоятельств. Кто-то положил человека в эту капсулу, отключил защиту, стёр данные из трёх независимых баз — и ушёл. Шестьдесят один год назад. И с тех пор этот человек лежал здесь, в конце последнего ряда, на виду у всех и невидимый для всех, пока криопротектор медленно превращался в яд.

Сабиров переводил взгляд с Кравцова на Ерланову и обратно. Молчал. Медтехник за его спиной замер со сканером в руках.

Ерланова вернулась к диагностической панели.

— Показатели продолжают падать, — сказала она негромко. — У нас есть время — но не много.

***

Кравцов подошёл ближе к панели. Цифры на экране ничего ему не говорили — он инженер, не медик, — но красный цвет нескольких индикаторов читался без объяснений.

— Варианты? — спросил он.

Ерланова не повернулась. Пальцы быстро перебирали данные на экране — она читала показатели так, как Кравцов читал схемы: мгновенно, не задумываясь, выхватывая главное.

— Два, — сказала она. — Первый: пересадка. Переводим в исправную капсулу, стабилизируем состояние. Криопротектор заменяем, параметры выравниваем. Человек остаётся в криосне.

— И ждём.

— И ждём. Исследования по восстановлению после сверхдлительной заморозки ведутся. Деви координирует работу с данными «Тяньмин» — обмен продолжается. Плюс то, что получили от американцев при эвакуации, — у них были свои наработки, это серьёзно продвинуло наше моделирование. — Она помолчала. — Но экспериментально ничего не подтверждено. Ни разу. Мы не знаем, сколько ждать — месяцы, годы, следующая вахта. И каждый день в криосне при таком сроке — это дополнительные повреждения. Мы стабилизируем тело, но мозг продолжит деградировать.

— Второй?

— Размораживаем. Сейчас.

— Шестьдесят один год, — сказал Кравцов. — Протокол рассчитан на двадцать.

— Протокол рассчитан на двадцать, — повторила Ерланова. — Потому что свыше двадцати мы не замораживаем. Риск растёт нелинейно, и никто не проверял на практике, что происходит за этим порогом. Но за сто тринадцать лет полёта медслужба накопила данные о потерях. Два процента за цикл — это не абстракция, это конкретные люди. Каждый случай — гибель при пробуждении, инвалидность, когнитивные нарушения — зафиксирован и изучен. Мы знаем, как ведёт себя организм при стандартных сроках, знаем, что убивает. — Она впервые посмотрела на Кравцова. — Шестьдесят один — за пределами всего, что мы видели. Но базовая физиология та же. Мы не идём вслепую.

— Какие шансы?

— Лада, — сказала Ерланова, не отрывая взгляд от Кравцова. — Оценка вероятности благополучного пробуждения. Криосон шестьдесят один год, текущие показатели — по данным капсулы КК-4471.

Голос Лады был мягче, чем у Тулпара — она всегда обращалась по имени, говорила чуть медленнее, словно взвешивая каждое слово.

— Айгуль Маратовна, имеющиеся данные не позволяют дать статистически достоверную оценку. Аналогов в базе нет. При экстраполяции текущих показателей на стандартные модели восстановления — вероятность благополучного пробуждения ниже двадцати процентов. Вероятность тяжёлых когнитивных нарушений при выживании — выше шестидесяти. Рекомендую учесть, что доверительный интервал этих оценок крайне широк.

Повисло молчание. Сабиров, стоявший за спиной Кравцова, шумно выдохнул.

Ерланова не ответила Ладе. Она снова повернулась к экрану, пролистала несколько страниц данных, остановилась.

— Я не знаю, — сказала она ровно. — Я знаю, что если оставить в капсуле — потеряем наверняка. Если пересадить — выиграем время для тела, но проиграем мозг. Если разморозить — есть шанс. Небольшой. Но единственный, при котором я могу хоть что-то контролировать.

— Хоть что-то — это сколько?

— Достаточно, чтобы попробовать.

Кравцов посмотрел на капсулу. Матовый цилиндр, голубая полоска индикации, мерный ритм компрессора. Внутри — человек, которого кто-то спрятал. Человек, который для всех баз данных на этом корабле не существовал.

— Решение ваше, — сказал он. — Медицинская компетенция.

— Знаю, — сказала Ерланова. Повернулась к медтехнику. — Алёша, вызывай дежурную бригаду. Полный комплект для экстренной разморозки. Аппаратуру сюда — в медблок повезём потом, когда стабилизируем.

Медтехник кивнул и шагнул к переговорному терминалу на стене. Ерланова достала из кармана комбинезона тонкий стилус, склонилась над панелью капсулы. Её движения стали другими — быстрее, точнее, как у хирурга перед операцией. Врач, принявший решение.

— Сабиров, — сказал Кравцов. — Журнал. Всё, что видел, слышал, делал — с момента обнаружения. Подробно. Время каждого действия.

— Понял, Василий Николаевич.

— И — никому. Ни слова. Ни в столовой, ни в раздевалке, ни по личному каналу. Ясно?

Сабиров кивнул. Кравцов видел в его глазах вопросы — десятки вопросов, — но парень был достаточно умён, чтобы не задавать их сейчас.

Кравцов отошёл к переговорному терминалу на дальней стене и набрал код руководителя службы безопасности.

— Тулпар, соедини с Григорьевым. Приоритет два.

Ответ пришёл через полминуты — хриплый, сонный голос.

— Григорьев.

— Павел Сергеевич, Кравцов. Криозал два. Обнаружены признаки несанкционированного вмешательства в оборудование криокапсулы. Аппаратная модификация. Прошу прибыть лично.

Пауза.

— Когда?

— Сейчас.

— Двадцать минут, — сказал Григорьев и отключился. Без лишних вопросов. Кравцов оценил это — безопасник знал, что если руководитель технической службы звонит среди ночи и просит прибыть лично, значит, вопросы подождут.

***

Бригада прибыла через восемь минут — двое медиков и техник, заспанные, но собранные. Тащили на антигравитационных тележках оборудование, которое Кравцов видел не раз при штатных пробуждениях: аппарат ИВЛ, систему подогрева крови, инфузионные стойки, набор для мониторинга. Ерланова коротко ввела их в курс — без лишних деталей, только медицина: срок заморозки, состояние показателей, план действий. Вопросов не задавали — не время, не место, не их полномочия.