Проксима

Кравцов отступил, давая медикам пространство. Его работа была техническая: отсоединить капсулу от общего контура охлаждения, переключить питание на автономное, подготовить систему к разгерметизации. Руки делали привычное – те же операции, что и при любой плановой разморозке, – но пальцы слушались хуже, чем обычно. Он списал это на холод.

Ерланова командовала негромко, но каждое слово было приказом:

– Темп подогрева – полградуса в минуту. Не быстрее.

– Криопротектор выводим параллельно, не ждём полного прогрева. Дозировка антидота – максимальная для взрослого.

– Сыворотку держите наготове, но не вводите, пока я не скажу.

Кравцов следил за техническими параметрами. Температура внутри капсулы ползла вверх: минус тридцать, минус двадцать восемь, минус двадцать пять. На каждом градусе – пауза, проверка, корректировка. Штатная разморозка занимала около часа. Эта – при том же темпе – не должна была занять больше, но Кравцов чувствовал, как тянется каждая минута.

При минус пятнадцати Ерланова приказала начать выведение криопротектора. Жидкость – мутная, желтоватая – потекла по дренажным трубкам в сборную ёмкость. Кравцов знал, что при штатных сроках она была почти прозрачной. Эта выглядела как машинное масло после двадцати тысяч километров – отработанная, токсичная, непригодная.

При минус пяти зазвучал кардиомонитор. Первый сигнал был слабым, неровным – не ритм, а скорее попытка ритма, как будто сердце вспоминало, что должно биться. Один из медиков вполголоса выругался, поймал взгляд Ерлановой и замолчал.

– Фибрилляция, – сказала она спокойно. – Ожидаемо. Дефибриллятор.

Разряд. Тело внутри капсулы дёрнулось – Кравцов увидел это через матовое стекло, мельком, и отвёл взгляд. Не от слабости – от ощущения, что смотрит на что-то, что не должен видеть. Как это тело перестало быть мёртвым. Второй разряд.

Кардиомонитор выровнялся – неуверенно, с перебоями, но выровнялся.

– Есть ритм, – сказала Ерланова. – Слабый, но есть.

При нуле начали вводить стимулирующую сыворотку. Крышка капсулы разблокировалась, отошла в сторону с негромким шипением – как будто корабль выдохнул, – и Кравцов впервые увидел человека внутри.

Женщина. Молодая – лет двадцать пять, может тридцать. Тёмные волосы, слипшиеся от криопротектора, бледная до синевы кожа, заострившиеся черты. Она была неподвижна, глаза закрыты, и если бы не слабое движение грудной клетки и сигнал монитора, она ничем не отличалась бы от мёртвой. Ерланова наклонилась над ней, проверила зрачки, пульс на сонной артерии.

– Жива, – сказала она. – Критическое состояние, но жива. Грузим и везём в медблок. Сейчас начнётся настоящая работа.

Медики подкатили каталку. Переложили аккуратно, быстро – отработанные движения. Подключили капельницу, переносной монитор, аппарат ИВЛ. Ерланова шла рядом, не отрывая взгляд от показателей.

В дверях криозала она обернулась.

– Василий Николаевич. Я сообщу, когда будет ясность.

Кравцов кивнул. Каталка скрылась за переборкой, и в криозале снова стало тихо – только мерцание индикаторов, тихие щелчки клапанов и гул компрессоров, как будто ничего не произошло. Только пустая капсула с открытой крышкой в конце последнего ряда – и следы криопротектора на полу, желтоватые, как старые синяки.

Кравцов стоял над пустой капсулой. Женщина. Молодая. Шестьдесят один год в заморозке. Ни имени, ни группы, ни медкарты. Кто-то положил её сюда задолго до его нынешней вахты, задолго до предыдущей, задолго до катастрофы «Мэйфлауэра». Отключил страховку, стёр данные – и ушёл. А капсула шестьдесят один год работала без обслуживания. Каждая штатная капсула после двадцатилетнего цикла проходила полную ревизию: замена расходников, диагностика контуров, калибровка датчиков. Эту не трогал никто. Шестьдесят один год без единого техосмотра – и она всё ещё работала. Само по себе чудо. Вопрос не в том, почему отказала, – вопрос в том, как продержалась так долго.

Но это был технический вопрос. А были и другие – те, на которые техника не отвечает. Кто этот человек? Почему данные стёрты? Кто и зачем положил её сюда?

***

В дежурном помещении криозала – смежная комната, отделённая от зала стеклянной перегородкой – стояли три рабочих терминала. Обычно здесь сидела медбригада, отслеживая показатели спящих. Сейчас помещение было пустым: бригаду Ерланова увела с собой. На столе остывал чей-то чай в термостакане.

Кравцов сел за терминал и задумался.

Прямой путь был закрыт. Серийный номер КК-4471 не привязан ни к одной записи – он уже это знал. Имя стёрто, медкарта удалена, в кадровой базе пусто. Кто-то зачистил данные основательно, из всех трёх хранилищ. Но зачистить всё невозможно. На корабле, где каждый грамм ресурсов на счету и каждый человек в ротации – это часть системы, и система оставляет следы.

– Тулпар, – сказал он. – Общая численность экипажа «Зари» по годам. Мне нужна статистика – от пятидесятого до пятьдесят пятого года полёта. Погодовой разбивкой.

– Данные технической службы за запрашиваемый период. Вывожу на терминал.

На экране появилась таблица. Цифры, которые Кравцов привык видеть в сводках: общая численность, бодрствующие, спящие, дети. Он пробежал глазами. На пятидесятом году – одна цифра. На пятьдесят втором – чуть меньше. Нормальная убыль: потери от криосна, естественные причины. Ничего аномального.

Но это был только срез Тулпара. Техническая база. Она фиксировала людей как единицы в системе жизнеобеспечения: столько-то потребляют кислорода, столько-то воды, столько-то калорий. Тулпар не знал имён – он знал параметры.

– Лада, – сказал Кравцов. – Кадровый состав экипажа. Тот же период: пятидесятый – пятьдесят пятый год. Поимённые списки бодрствующих смен.

– Василий Николаевич, формирую запрос.

Голос Лады – мягче, теплее, с едва уловимой паузой перед именем, словно она каждый раз решала, как обратиться. Через минуту на экране появился второй массив данных. Имена, группы, должности, даты начала и окончания вахт. Десятки строк. Кравцов начал сводить.

Работа была нудная: сравнивать списки, искать расхождения между цифрами Тулпара и именами у Лады. Общая численность в технической базе – одно число. Сумма поимённых записей у Лады – другое. Разница должна быть нулевой. Если не нулевая – значит, кто-то есть в одной базе и нет в другой.

На пятьдесят первом году разница была нулевой. На пятьдесят втором – тоже. Кравцов почувствовал, как напряжение в плечах отпускает: может, он ищет не там. Может, дата заморозки – не пятьдесят второй год, а раньше, позже, совсем другой период. Шестьдесят один год – это примерная привязка, плюс-минус.

Он расширил диапазон. Сорок восьмой – пятьдесят шестой.

На пятьдесят третьем году разница составила единицу. У Тулпара – общая численность уменьшилась на семь человек за год. У Лады – в списках убывших значилось шесть имён. Один человек выпал из кадровой базы, но остался в технической как единица потребления ресурсов.

Или наоборот: исчез из технической, но оставил след в кадровой. Кравцов потёр переносицу. Нужен третий срез.

– Велес, – сказал он. – Ресурсное потребление по группам экипажа. Пятьдесят третий год полёта. Помесячная разбивка.

– Данные ресурсной службы за пятьдесят третий год. Вывожу.

Велес не церемонился – цифры, таблицы, графики. Никаких имён, никаких «Василий Николаевич». Потребление кислорода, воды, продовольствия – в разбивке по секторам и группам. Кравцов нашёл нужный месяц: в седьмом месяце пятьдесят третьего года потребление ресурсов в жилом секторе снизилось на величину, соответствующую одному человеку. Но одновременно потребление в криосекторе увеличилось – на ту же величину. Кто-то ушёл в криосон. Внепланово. Без отметки в графике ротации.

Теперь Кравцов знал месяц. Оставалось имя.

Он вернулся к Ладе. Семь человек, числившихся убывшими на пятьдесят третьем году. Кравцов вывел их на экран – полные карточки, какие Лада хранила по каждому.

Терентьев Алексей Дмитриевич, 44 года, инженер систем жизнеобеспечения. Не проснулся после планового пробуждения. Мужчина. Отпадает.

Чо Мин Хо, 38 лет, биолог-эколог. Не проснулся после планового пробуждения. Мужчина. Отпадает.

Ковальчук Ирина Сергеевна, 51 год, техник по производству. Не проснулась после планового пробуждения. Возраст не совпадает – женщине в капсуле двадцать пять, максимум тридцать.

Рашидов Тимур Бахтиярович, 33 года, навигатор. Не проснулся. Мужчина.

Патель Арджун Викрамович, 29 лет, специалист по связи. Несчастный случай на производстве – разгерметизация шлюзового модуля. Запись подробная, заключение комиссии. Мужчина.

Степанова Дарья Олеговна, 41 год, психолог-воспитатель. Медицинский отвод от криосна, скончалась от осложнений. Возраст не совпадает.

Фролова Евгения Александровна, 27 лет, программист, исследовательский отдел. Статус: погибшая. Дата: седьмой месяц пятьдесят третьего года. Обстоятельства гибели – файл закрыт.

Кравцов перечитал строку. Двадцать семь лет. Программист, исследовательский отдел. Женщина. Возраст – совпадает. Дата – седьмой месяц, тот самый, когда ресурсное потребление сместилось из жилого сектора в криосектор. Всё сходилось.

Файл закрыт. Не «нет данных» – именно закрыт. Ограниченный доступ. Уровень – выше руководителя службы. Кто-то намеренно запечатал информацию об обстоятельствах гибели двадцатисемилетней женщины, и этот кто-то имел полномочия выше, чем у Кравцова.

Исследовательский отдел. Значит, она работала с Деви.

– Деви, – сказал Кравцов. – Сотрудник исследовательского отдела, Фролова Евгения Александровна. Пятьдесят третий год полёта. Какие проекты, направление работы, руководитель.

Пауза. Деви всегда отвечала чуть медленнее других – не из-за задержки обработки, а потому что формулировала длиннее, сложнее, словно каждый ответ был фрагментом научного доклада.

– Василий Николаевич, данные по запрашиваемому сотруднику отсутствуют в моей рабочей базе.

Кравцов нахмурился. Деви координировала все исследования на борту – от криобиологии до планирования колонизации. Каждый сотрудник исследовательского отдела проходил через неё.

– Уточни. Фролова числилась в исследовательском отделе до пятьдесят третьего года. Нет данных или данные ограничены?

Ещё одна пауза. Длиннее первой.

– Данные по запрашиваемому сотруднику отсутствуют.

Тот же ответ. Слово в слово. Кравцов отметил это: бортовые системы не повторялись дословно, если у них была дополнительная информация. Деви повторилась – значит, либо данных действительно не было, либо она не могла их предоставить. И то и другое было ответом. Не тем, который он хотел услышать, но ответом.

Двадцать семь лет. Женщина в капсуле выглядела на двадцать пять – тридцать. Криосон не старит. Седьмой месяц пятьдесят третьего года – ровно шестьдесят лет назад, если считать от текущей даты. Плюс-минус – совпадало с данными Тулпара: шестьдесят один год, четыре месяца, семнадцать дней.

Фролова Евгения Александровна.

Погибшая.

Кравцов откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел на экран. За стеклянной перегородкой мерцали ряды капсул – сотни людей, спящих своим законным двадцатилетним сном, каждый – с именем, группой, медкартой, местом в ротации. И одна пустая капсула в конце дальнего ряда, в которой шестьдесят один год лежала женщина, которая по всем документам на этом корабле была мертва.

***

В медблоке пахло антисептиком и чем-то кислым – криопротектор, выходящий через кожу. Кравцов остановился в дверях. Ерланова стояла у койки, сверяя показания монитора с данными на планшете. Фролова – теперь у неё было имя – лежала под тонким термоодеялом, подключённая к аппарату ИВЛ и трём капельницам. Лицо по-прежнему синюшное, неподвижное. Грудная клетка поднималась и опускалась в ритме аппарата.

– Стабильна, – сказала Ерланова, не оборачиваясь. – Пока. Ближайшие двое суток покажут.

– Фролова, – сказал Кравцов.

Ерланова обернулась.

– Фролова Евгения Александровна, – повторил он. – Двадцать семь лет. Числится погибшей. Пятьдесят третий год полёта. Обстоятельства гибели – файл закрыт. Уровень доступа выше моего.

Ерланова молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на женщину на койке.

– Погибшая, – сказала она.

– Погибшая.

Тишина. Монитор мерно пищал – пульс, слабый, но ровный. Аппарат ИВЛ вздыхал и отпускал. Где-то за стеной приглушённо работала вентиляция.

– Василий Николаевич, – голос раздался из динамика на стене. Тулпар. – Экстренное заседание Совета руководителей служб – 07:00 корабельного времени. Протокол безопасности. Присутствие обязательно.

Кравцов посмотрел на часы. 04:52. Они работали два часа – показалось, что двадцать минут.

– Подтверди получение, – сказал он.

– Подтверждено.

Он посмотрел на Ерланову. Экстренное заседание Совета. За пять лет его вахты такое было дважды – оба раза по вопросам, затрагивающим безопасность Миссии. Совет не собирался в экстренном режиме из-за технических неполадок или медицинских инцидентов – для этого хватало рабочих совещаний. Если сработал протокол безопасности – значит, масштаб другой. Кто-то из руководителей инициировал созыв. Или – автоматика среагировала на совокупность сигналов: аномалия в криозале, закрытый файл, запросы Кравцова к трём бортовым системам одновременно.

И значит, система уже собрала картину, которую он собирал по кускам последние два часа.

Ерланова, кажется, думала о том же.

– Семь утра, – сказала она. – Я буду.

Кравцов кивнул. Посмотрел ещё раз на Фролову – неподвижное лицо, мерное движение грудной клетки, тонкие трубки, уходящие под термоодеяло. Двадцать семь лет. Программист. Исследовательский отдел. Шестьдесят один год в капсуле – три полных цикла, за которые корабль прошёл больше половины оставшегося пути, пережил катастрофу «Мэйфлауэра», принял на борт сто восемьдесят одного чужака, потерял связь с Землёй. Люди, которых она знала, – одни давно спали в криозалах, другие состарились и умерли, третьи забыли о ней. А она лежала здесь, в конце последнего ряда, и для корабля её не существовало.

Если проснётся.

Он вышел из медблока. В коридоре уже горел дневной свет – корабль переключился на утренний режим, незаметно, пока они работали. Начиналась смена. Через два часа – совещание.

Кравцов шёл по коридору, и впервые за пять лет вахты ему казалось, что гул силовой установки звучит иначе – не как пульс, а как вопрос, на который он пока не знал ответа.