Питерские улочки

Дисклеймер

Данное произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, события, организации и локации вымышлены, любые совпадения с реальными лицами и событиями случайны и непреднамеренны.

Произведение содержит контент для взрослых (18+), включая сцены насилия, ненормативную лексику, описание употребления наркотических веществ и криминальную тематику.

Мнения и действия персонажей не отражают точку зрения автора и не предназначены для пропаганды противоправного поведения.

Все права защищены. Копирование и распространение без разрешения правообладателя запрещено.

Глава 1

Петербург, 2015 год, конец сентября. Воздух уже пропитался сыростью предзимья, но в маленькой комнатке на втором этаже старого дома на Моховой было душно. Окно, выходящее во двор-колодец, почти не пропускало света. Фостер Леонид Андреевич, двадцатичетырехлетний выпускник юридического факультета СПБГУ, вытер ладонью лоб и, прицелившись, повесил на стену диплом в простой рамке из «Ленты». Удар молотка прозвучал неприлично громко в тишине пустого помещения. Он отступил на шаг, разглядывая синюю корочку под стеклом.

Ну вот и всё, Леонид. Ты – адвокат, – пронеслось в голове. Картонная табличка на двери, которую он сделал ночью на принтере в копи-центре, теперь гласила солидно, хоть и скромно: «Адвокат Л.А. Фостер. Юридические услуги». Он провел пальцами по буквам, чувствуя легкую шершавость картона. Офис был крошечным – стол, два стула для него и для клиента, старый книжный шкаф, забитый кодексами, комментариями и потрепанными учебниками, и подержанный компьютер, купленный за ползарплаты у одногруппника. Все, что он мог себе позволить на свои сбережения и на скромное наследство бабушки, которую даже не застал.

Он сел в кресло, которое противно скрипнуло, и медленно обвел взглядом стены. Мысли текли сами собой, тихим, внутренним монологом, заглушая шум города за окном.

«Это не просто кабинет. Это не четыре стены и потолок. Это стартовая площадка. Шлюз. Сейчас я здесь, в этой тишине, а завтра… Завтра сюда придет первый человек. Не клиент – человек. С проблемой, с бедой, которую система ему создала или в которую его бросила. И я буду тем, кто встанет между ним и безликой машиной. Кто расшифрует для него этот ужасный, канцелярский язык законов. Кто найдет ту самую статью, ту самую процессуальную ошибку, которая перевернет всё».

Он вздохнул, и взгляд его упал на стопку чистых бланков ходатайств. Они лежали, такие же новые и нетронутые, как и всё в этой комнате.

«Все начинают так. С идеями. С желанием менять мир к лучшему. Потом приходит рутина, счета, давление, компромиссы… Но я не хочу становиться одним из тех циников, которые видят в деле только гонорар. Система давит. Она перемалывает тех, у кого нет голоса, нет денег, нет связей. Она игнорирует «маленьких» людей. А кто будет на их стороне, если не я? Если не мы – те, кто ещё помнит, зачем шёл в эту профессию? Не за деньгами с очередного корпоративного слияния, а за справедливостью. Пусть даже самой маленькой, самой частной. Справедливость одного человека – это уже всё. Это и есть смысл».

Он встал, подошел к окну, смахнул пыль с подоконника. Во дворе шумели голуби. Где-то в этом городе прямо сейчас кого-то задерживали, кому-то отказывали, кого-то обманывали. И скоро они, может быть, увидят его скромную табличку в темном подъезде. Или он сам их найдет.

«Начну с малого. С одного дела. С одной победы. Или даже не победы – с попытки. Главное – быть там, где нужна помощь. А не там, где платят больше».

Фостер выпрямил пиджак, поправил галстук, хотя никого не ждал. Это был ритуал. Начало пути. Комната перестала быть просто съемным помещением. Она стала обещанием. Себе и тем, кто в ней еще не был.

На следующий день Фостер предпринял то, что считал необходимой, но неприятной формальностью. Он понимал, что без «наводок» его офис так и останется тихим заброшенным местом. Дела сами на порог не упадут. Нужны были контакты. И первыми в этом списке стояли полицейские.

Найти нужного человека оказалось не так-то просто. Самым подходящим вариантом Фостер посчитал участкового Сергея Петровича, как выяснилось, человек он был не кабинетный. Фостер провел полдня в коридорах отдела на Литейном: он тщетно пытался застать его на месте, оставлял записки с номером телефона у растерянной вахтëрши Кати, даже заходил в соседнюю кафешку, где, по слухам, некоторые сотрудники коротали время между вызовами. Всюду он представлялся вежливо, но твердо: «Адвокат Фостер. По вопросу взаимодействия». В ответ получал равнодушные взгляды, кивки и фразы вроде «Сергей Петрович на выезде» или «Его график вам не подойдет, молодой человек».

Удача улыбнулась ему ближе к шести вечера. Возле черного служебного входа, откуда тянуло затхлостью и сигаретным дымом, он увидел мужчину лет пятидесяти. Тот прислонился к серой стене, будто она была единственной опорой в этом мире. Лицо его было изрезано морщинами усталости, а глаза, цвета мутного неба, смотрели куда-то сквозь проходящих людей. Его нос, с характерным сизым оттенком, выдавал давнюю и верную дружбу с дешевым крепким табаком. Это был он. Тот самый Сергей Петрович.

Фостер сделал шаг вперед, подавив комок волнения в горле.

– Сергей Петрович? Здравствуйте. Меня зовут Леонид Фостер, я адвокат. Хотел бы отвлеч вас буквально на пару минут.

Участковый медленно перевел на него взгляд, будто фокусируясь на далеком объекте. Взял затяжку, выпустил струйку едкого дыма в сырой воздух.

– Адвокат? – голос у него был хриплым, глухим. – Новенький? Не видел тебя раньше.

– Да, только начинаю практику. Открыл офис на Моховой.

Сергей Петрович фыркнул, или это был кашель – сложно было понять.

– На Моховой? Амбициозно. Там цены… хотя ладно. И что тебе от меня нужно, «адвокат Леонид»?

Фостер решил быть прямым.

– Информация. Я специализируюсь на защите. Часто людям, особенно по малозначительным делам, нужна квалифицированная помощь сразу. Если бы вы могли давать мне знать… ну, хотя-бы о мелких происшествиях на вашем участке. О задержаниях. Чтобы я мог предложить свою помощь. Чтобы я мог с чего-то начать.

Наступила долгая пауза. Сергей Петрович докурил, бросил окурок и тут же достал новую сигарету.

– Ты что, с луны свалился? – наконец произнес он беззлобно, скорее с чувством глубокого утомления от наивности мира. – У нас своя схема. Есть «свои» адвокаты. К проверенным людям стучат. Они отстегивают, дела идут, у всех все хорошо. А ты кто? Белый и пушистый на Моховой. Кому ты нужен?

– Я нужен тем, кому «свои» адвокаты не по карману, – настаивал Фостер, чувствуя, как его идеализм начинает буксовать о стену цинизма. – Или тем, кого просто хотят поскорее засудить. Я могу работать за символический гонорар. Или вообще бесплатно. Я хочу помогать.

– Бесплатно? – участковый смерил его насмешливым взглядом. – Красиво. Только жизнь, брат, не красивая. Она грязная. Твои «клиенты» могут тебя же и подставить. А их дела – это головная боль, бумажная волокита, ноль выгоды. Зачем мне лишние хлопоты?

– Потому-что это – работа, – сказал Фостер, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Ваша работа – поддерживать порядок. Моя – обеспечивать законность. Иногда они идут вразрез. Но если мы будем закрывать глаза, то какой в этом порядок? Просто тишина кладбища.

Сергей Петрович пристально посмотрел на него. Усталые глаза будто что-то оценивали.

– Идеалист. Скоро тебя выбьют из седла. Но… – он тяжело вздохнул. – Ладно. Уговарил. Но только по мелочи, слышишь? По пьяным дебошам, по мелкому хулиганству, по карманникам-одиночкам. Никаких наркотиков, никаких серьезных краж, ничего, где пахнет большими деньгами или большими проблемами. Там свои пауки в банке дерутся, нам с тобой лезть – себе дороже. Звонить буду, если что. Без гарантий.

Фостер почувствовал слабый, но первый луч надежды.

– Спасибо, Сергей Петрович. Я ценю это.

– Не цени, – отрезал участковый, отталкиваясь от стены. – Просто знай правила игры. А то втянешь меня во что-нибудь… – он не договорил, махнул рукой. Он кивнул и, не прощаясь, растворился в темном проеме служебной двери.

Фостер остался один в наступающих сумерках.

Тем временем в отделе полиции №78 следователь Беннет Николай Сергеевич, 27 лет, просматривал входящие сообщения, механически отмечая в уме несостыковки. Его кабинет был эстетичен: голые стены цвета выцвевшей охры, металлический стол, заваленный стопками дел, старый компьютер с потрескавшейся клавиатурой. На пробковой доске – фотографии с мест преступлений, связанные между собой нитками и стикерами с пометками мелким, разборчивым почерком. Воздух был густым от сигаретного дыма, въевшегося в шторы, и едкого запаха пережженного кофе из вечно работающей эспрессо-машинки в углу. Шесть лет службы не сделали его циником, но научили видеть город не парадным фасадом, а его грязными подворотнями, скрытыми дворами и темными лестничными клетками. Он читал между строк рапортов, слышал недосказанное в словах свидетелей, чувствовал ложь, как изменение давления перед грозой.

Он как раз дописывал рапорт по делу о краже со взломом, когда в дверь, не постучав, вошел оперативник Завьялов.

– Николай Сергеич, по тому делу с нападением на инкассаторов. Вас начальник просит.

Беннет поднял взгляд. «То дело» было гвоздем его доски последние три месяца. Удалось выйти на исполнителя – рецидивиста по кличке «Молот». Его взяли с поличным, с оружием. Дело казалось железным.

– Что там?

– Не знаю. Срочно.

В кабинете начальника следственного отдела, подполковника Григорьева, пахло дорогим кожаным креслом и лавандовым освежителем. Григорьев, мужчина с аккуратной сединой на висках и непроницаемым лицом, просматривал документы.

– Садись, Беннет. По делу номер 347/у. По обвиняемому Степанову, он же «Молот». Материалы подготовлены к передаче в прокуратуру?

– Практически, товарищ подполковник. Остались формальности: заключение баллистики придет завтра, и можно отправлять.

Григорьев медленно отложил папку, сложил руки на столе.

– Отправлять не будем. Дело приостанавливается. Обвиняемый освобождается из-под стражи.

Слова повисли в воздухе, как удар тупым предметом. Беннет почувствовал, как кровь приливает к вискам.

– Прошу прощения? На каком основании? У нас его ДНК на маске, показания двух свидетелей, хотя и под давлением, признательные…

– Основания есть, – голос Григорьева был ровным, как лед. – В процессе предварительного следствия вскрылись существенные процедурные не точности. Нарушения при проведении опознания. Сомнительная чистота доказательной базы. Прокуратура дала указание переработать материалы, чтобы не было формальных поводов для сноса дела в суде.

Беннет встал, даже не заметив этого.

– Какие нарушения? Опознание проводил я лично, все по кодексу, с участием адвоката, которого он сам выбрал! Какие сомнения? Он «Молот»! Он заведует теме людьми с пушками и продаёт оружие!

– Сядь, Николай Сергеевич, – в голосе начальника прозвучала сталь. – Ты эмоционируешь. Решение принято не тобой. Твое дело – оформить постановление о приостановлении и отпустить человека. Сегодня.

– Товарищ подполковник, да он через неделю нового инкассатора грохнет! Или кого еще. Мы его три месяца ловили! Что я свидетелям скажу? Они уже боятся, как бы он не вышел!

– Со свидетелями поработают. Им разъяснят обстоятельства. А тебе я разъясняю обстоятельства службы, – Григорьев тоже встал, и его взгляд стал холодным и отстраненным. – Иногда нужно видеть картину шире, чем одно конкретное дело. Есть вопросы стратегического характера, оперативные соображения, которые не входят в твою компетенцию. Наше дело – обеспечивать законность. А законность требует безупречного оформления. Раз есть сомнения – нужно устранять сомнения. Понятно?

Это была откровенная ширма. «Стратегические соображения». «Оперативные соображения». Беннет знал этот язык. Это был язык сделок, язык «договоренностей», язык, на котором говорили, когда сверху шло указание «слить» дело.

– Понятно, – сквозь зубы выдавил Беннет. – То есть, он просто… выходит.

– Он освобождается в порядке, предусмотренном законом, из-за недостаточности доказательств на данном этапе – отчеканил Григорьев, садясь и снова беря в руки документы, явно давая понять, что разговор окончен. – Оформи все как положено. И, Беннет… не накручивай себя. Такое бывает. Это часть работы. Часть большой работы.

Беннет вышел из кабинета, плотно прикрыв дверь. В коридоре он остановился, уперся ладонями в холодные стены, пытаясь подавить волну ярости и беспомощности. Он снова увидел перед собой испуганное лицо кассира, видевшего дуло обреза. Услышал голос раненого инкассатора из больницы: «Вы его, гада, обязательно посадите?»

«Молот» выйдет сегодня вечером. И все в отделе будут делать вид, что так и надо. А через пару недель, когда случится новое дерзкое ограбление, все снова будут хвататься за головы и требовать результатов. И снова кто-то сверху решит, что «Молот» нужен на свободе больше, чем в тюрьме.

Беннет медленно выпрямился. Опыт научил его видеть грязные подворотни. Но хуже всего было понимать, что грязь эта проникает и сюда, в кабинеты с табличками «Следственный отдел», разъедая все изнутри тихо, без шума. И бороться с ней в одиночку, в рамках этих самых «правил» и «законности», которую ему только что так цинично процитировали, было все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой.

В тот вечер в отделе царила усталая, звенящая тишина после суеты дня. Беннет допивал третий стакан холодного кофе, пытаясь сосредоточиться на рапорте по делу «Молота», но мысли возвращались к бессмысленному разговору с Григорьевым. Каждое слово постановления об освобождении, которое он был вынужден подписать, жгло бумагу, как кислота.

В 23:45 тишину разорвал резкий звонок дежурного. Монотонный голос сообщил о задержании с поличным при сбыте марихуаны в одном из грязных дворов у Витебского вокзала. Обычная рутина. Но что-то – может, внутреннее напряжение, а может, наметанный глаз – заставило Беннета насторожиться. В последнее время мелкий наркотрафик в районе вокзала стал заметно активнее, слишком организованным для беспорядочной торговли одиночек. Чувствовалась чья-то твердая рука.

Он уже накидывал потрепанную кожаную куртку, когда из своего кабинета вышел подполковник Григорьев. Он был в пиджаке, словно тоже засиделся допоздна.

– Беннет? Ты куда?

– На вызов. У вокзала задержали с травкой. Поеду, посмотрю лично.

На лице Григорьева мелькнуло что-то – легкая тень, моментально сглаженная привычной маской начальственной озабоченности.

– Зачем тебе? Дежурная группа справится. У тебя и своих дел выше крыши. Вот по Степанову нужно все аккуратно упаковать, без сучка, без задоринки. Лучше займись этим.

Фраза «без сучка, без задоринки» прозвучала как издевательство. Беннет остановился, медленно застегивая молнию на куртке.

– Товарищ подполковник, с бумагами всё в порядке. А я хочу взглянуть на место. Последнее время там слишком активно. Может, потянутся ниточки к чему-то большему. Разве не это наша работа?

– Работа – выполнять поставленные задачи и не распыляться, – голос Григорьева стал суше. – Этот «задержанный с травкой» – шестерка, которого завтра же отпустят за незначительностью. А твое время стоит дороже. Останься, доработай бумаги. Пусть этим занимается оперативник на месте.

Но именно этот нажим, эта попытка мягко отстранить его, зажгли в Беннете упрямую искру. Почему начальнику так важно, чтобы он не поехал на рядовой, казалось бы, вызов? Неужели снова какая-то «большая игра» или «стратегические соображения», где правда и законность были лишь разменной монетой? Мысль о том, что это дело тоже могут «замять», запустить в круговорот формальных отписок, пока истинные хозяева положения останутся в тени, была невыносима.

– Бумаги никуда не денутся, товарищ подполковник, – сказал Беннет, стараясь, чтобы его тон звучал нейтрально и почтительно. – А на месте я буду через двадцать минут. Если это мелочь – составлю протокол и вернусь. Если же там есть что-то серьезнее… лучше увидеть своими глазами. Чтобы не было потом вопросов о «качестве первичной фиксации».

Между ними на секунду повисло напряженное молчание. Григорьев смотрел на него оценивающим, холодноватым взглядом, словно заново пересчитывал возможности этого слишком принципиального следователя.

– Настаиваешь? – наконец произнес подполковник.

– Просто считаю правильным сделать свою работу до конца, – парировал Беннет.

Григорьев медленно кивнул, его лицо снова стало непроницаемым.

– Как знаешь. Но помни об отчетности. И о приоритетах. Действуй строго по инструкции. Не создавай лишних сложностей.

– Так точно, – отчеканил Беннет, понимая, что это не пожелание, а приказ. «Не копай глубже, чем нужно».

Он вышел в ночной коридор, чувствуя на спине тяжелый взгляд начальника. Предостережение было ясным. Но именно оно убедило Беннета в правильности решения. Если Григорьев чего-то боится, значит, там, у вокзала, есть что-то, что стоит увидеть самому. Он не мог допустить, чтобы еще одно дело, пусть и маленькое, было разменяно в чьих-то темных играх.

Как только Беннет скрылся за дверью, подполковник Григорьев вернулся в свой кабинет. Дверь закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. Он сел в кресло, несколько секунд сидел неподвижно, глядя на темный экран монитора, отражавший его собственное напряженное лицо. Затем он взял со дна ящика стола невзрачный кнопочный телефон, так называемую «балалайку». Набрал единственный сохраненный номер.

Звонок был принят практически мгновенно.

– Говори, – голос в трубке был спокойным, низким, без интонаций. Это был голос, привыкший отдавать приказы.

– Дело с тем парнем у вокзала… будет не так просто, – начал Григорьев, стараясь, чтобы его собственный голос не дрогнул. – На место выехал Беннет. Я не смог его остановить. Он упертый. Понял, что я пытаюсь отстранить его от дела.

На том конце провода наступила короткая пауза, такая густая, что Григорьеву показалось, будто он слышит тихое шипение эфира.

– Беннет становится проблемой, – наконец произнес голос. Его слова были размеренными – Если будет дальше совать свой нос куда не следует… убери его.

Ледяная волна прокатилась по спине Григорьева. Он сглотнул.

– Это… это следователь. Слишком заметно. Могут быть вопросы.

– Я не предлагаю, я приказываю. Ты мне служишь, а не полиции. Или ты забыл, что я могу сделать? – голос оставался спокойным, но каждое слово било точно в цель. – И кстати, ты освободил моего друга «Молота»?

– Да, – поспешно ответил Григорьев, чувствуя, как ладони становятся влажными. – Все оформлено. Он выйдет сегодня ночью, как ты и приказал.

– Хорошо, – в голосе прозвучало легкое удовлетворение, от которого стало еще страшнее. – И помни еще кое-что, Сергей Владимирович. Если у тебя возникнет мысль дать отпор или попробовать выйти из игры… я убью твою жену. И твою дочь. Медленно. Ты ведь знаешь, я не бросаю слов на ветер. Теперь иди и сделай так, чтобы эта проблема с любопытным следователем решилась. Сам или чужими руками. Мне все равно.

Щелчок отбоя прозвучал, как выстрел. Григорьев опустил трубку, его рука дрожала. Он сжал пальцы в кулак, чтобы остановить дрожь, и уставился в стену, за которой уже мчался к вокзалу человек, чья жизнь только что была оценена и приговорена.

Спускаясь по лестнице к служебной машине, он думал не о марихуане, а о том холодном расчете в глазах Григорьева. Город за окном автомобиля плыл в темноте, усеянной грязноватыми бликами фонарей.

Во дворе у Витебского вокзала, освещенном одним тусклым, мигающим фонарем, царила гнетущая атмосфера. Воздух пахл сыростью, мусором и страхом. Уже дежурил наряд: два оперативника в штатском, небрежно прислонившихся к патрульной машине. К холодной железной решетке детской площадки был грубо прижат худощавый парень лет девятнадцати. Его потрепанная куртка зацепилась за ржавую арматуру. Лицо было бледным, глаза, неестественно широко раскрытые, метались от лица к лицу, ловя хоть каплю понимания.

«Я ничего не продавал! Честно, клянусь!» – голос парня, сдавленный и хриплый, дрожал, вырываясь из перехваченного горла.

Беннет, подойдя, кивком отстранил одного из оперативников и сам встал перед задержанным. Он молча осмотрел место. Слишком чисто. Слишком стерильно для спонтанной задержки. Из кармана куртки Саши, как по сценарию, извлекли три аккуратных свертка в целлофане и пачку пятитысячных купюр. Без отпечатков, без следов упаковки. Слишком очевидно. Слишком по-идиотски для реальной торговли.

– Как тебя зовут? – спросил Беннет, наклонившись так, чтобы быть на одном уровне с парнем.

– Воронов… Саша. Я не виновен! Они меня подставили!

– Кто «они»?

Саша бросил испуганный взгляд на стоящих позади Беннета оперативников. Один из них, коренастый мужчина с бычьей шеей, Погодин, сделал едва заметное движение – поправил ремень. Саша содрогнулся.

– Не знаю… в балаклаве был. Голос глухой. Поклялся, что убьет, если кому-то скажу… – он замолчал, но в его глазах горело отчаянное желание рассказать больше.

Беннет понял это. Он сделал шаг ближе, заслонив парня от остальных своим телом.

– Саша, слушай меня внимательно. Ты что-то видел? Ты что-то знаешь? Скажи мне сейчас. Это твой шанс.

Глаза Саши наполнились слезами от беспомощности и желания выговориться. Он кивнул, почти неразличимо, и прошептал так тихо, что Беннет едва расслышал:

– Я… я видел его. Того, кто стал новой крышей города. У складов за вокзалом. Он разговаривал с человеком в пиджаке… давал ему деньги. А я… я просто мимо шел, мне дорога короче… Они меня заметили. Вот этот… – он мотнул головой в сторону оперативника Погодина, – …он ко мне подошел. Сказал, забудь, что видел и сунул этот пакет…

– Кого именно видел? Как он выглядел? – настойчиво, но тихо спросил Беннет.

– Высокий. В дорогом пальто. Лица не разглядел, но у него… у него на руке перстень, большой, с красным камнем. И голос… – Саша закрыл глаза, пытаясь вспомнить, – …тихий. Но так, что мурашки по коже. Он сказал… «убери свидетеля». Я думал, про меня…

В этот момент оперативник Погодин грубо вмешался, шагнув вперед.

– Николай Сергеич, чего его размазывать? Пойман с поличным, признается. Все ясно. Давайте уже в автозак, оформлять. Ночь на дворе.

– Не торопиться, – холодно парировал Беннет, не отводя взгляда от Саши. – Он только что начал давать важные показания. О человеке в пальто с перстнем. Ты слышал об этом, Погодин?

Лицо оперативника стало каменным.

– Бредни испуганного наркомана. Фантазии, чтобы отмазаться. Вы же опытный следователь, сами видите – классическая схема мелкого сбыта.

– А слишком чистые свертки? А новые купюры без единого отпечатка? Это тоже классика? – Беннет повернулся к нему. – Ты первым прибыл на место?

– Мы прибыли вместе, по вызову, – буркнул второй оперативник. – Все по регламенту.

Беннет почувствовал стену. Стену из отговорок, формальностей и лжи. Саша, видя, что его попытка рассказать терпит крах, снова впал в отчаяние.

– Я правду говорю! Он… тот, с перстнем, его все боятся! Говорят, его зовут Виктор… Виктор какой-то…

Погодин резко двинулся к Саше.

– Все, болтун, хватит нести чушь! – Он схватил парня за руку, чтобы оттащить к машине.

– Отставить! – рявкнул Беннет так, что оперативник невольно замер. – Я веду допрос на месте. Ты будешь выполнять мои распоряжения, а не наоборот. Понятно?

Наступило тяжелое молчание. Погодин отпустил Сашу, но его взгляд, полный ненависти и предупреждения, был красноречивее любых слов. Беннет понял все. Саша был не просто случайной жертвой. Его специально выбрали и подставили, чтобы обезвредить как нежелательного свидетеля. А оперативники, судя по всему, были частью этого плана. Задача была не раскрыть дело, а быстро и тихо «закрыть» парня, отправив его в систему, где с ним бы уже разобрались.

«Виктор…» – прошептал про себя Беннет, глядя на испуганного Сашу. Теперь у страха, царившего на улицах, появилось не только имя, но и примета – перстень с кроваво-красным камнем. И понимание того, что щупальца этого Виктора дотянулись уже и до его собственного отдела.

Беннет встретился взглядом с Сашей. В глазах парня была бездонная, животная мольба о спасении. Следователь понимал, что каждое лишнее слово сейчас может стоить парню жизни. Помочь ему по всем правилам, взять под защиту – значило вынести конфликт с Погодиным и его покровителями на открытый уровень. А это, в условиях сегодняшнего разговора с Григорьевым, было равноценно подписанию Саше смертного приговора прямо здесь, в этом дворе. Нужен был иной путь. Хитрая, рискованная игра.