Путаница, или Ветер в голове

© Саша Матяш, 2023

ISBN 978-5-0059-3825-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

Разговор не клеился. Я решил, что беседе не хватает сердечности, и, понизив голос, сказал вкрадчиво:

– Ты подумай… ты сейчас кто? Вот именно… А если пойдешь со мной… Обещать ничего не могу, но ты и сам знаешь… Жизнь коротка, а слава вечна. Главное – не упустить свой шанс.

Кусты сирени подступали так близко, что старый сарай и наша скамейка, один конец которой подпирало ведро с примечательной надписью «Кухня», казались обломками корабля, утонувшего в бескрайнем зеленом море. В траве за сараем стрекотал кузнечик, как будто крошечный музыкантик отчаянно бил в барабан. Такая же барабанная дробь звучала и в моей голове. Нас могли хватиться в любую минуту. Я сказал:

– Нет, правда. Ты что, боишься? Это даже смешно. Умирать – так с музыкой!

На самом деле умирать никто не собирался. О завтрашнем дне я думал спокойно, как о деле давно решенном, а сюда пришел, рассчитывая найти сообщника и пару крепкой обуви. На что рассчитывал Паша, было пока неясно. Он тихо сидел рядом, вздыхал, почесывался и до сих пор не произнес ни слова.

Каким-то шестым чувством Паша всегда угадывает, когда я втягиваю его в историю. Я объясняю это его высоким социальным положением. Он всегда на виду, и ему приходится тратить много усилий на то, чтобы не запятнать честь семьи. Когда такое все же случается, то лупят Пашу как сидорову козу, без всяких скидок на нежный возраст и пагубное влияние извне. Под пагубным влиянием подразумевается, конечно, мое. Правды тут ни на грош, но я привык. Дурная слава – это как гвоздика в петлице. Есть люди, которым она идет, а есть те, кому она не к лицу. Тут все зависит от личной храбрости. А храбрости мне не занимать.

Я поднял с земли ветку и помахал ею над головой, делая вид, что отгоняю комаров.

– Если ты думаешь, что я втягиваю тебя в историю, то это не так. Я стараюсь для твоего же блага. Люди такой шанс всю жизнь ждут, а тут – вот он, на блюдечке.

Говорят, что искусство убеждения целиком построено на лести и лжи. Не знаю. Такого же успеха, по-моему, можно достичь, бесконечно и на разные лады повторяя одно и то же. Единственный недостаток этого метода – время. А времени у меня совсем не было. Я боялся, что вожатая Нюша заметит наше отсутствие и подымет шум. В любой другой день – милости просим, только не сейчас. Но тут скамейка под нами качнулась, скрипнуло ведро, и Паша сказал:

– Дурацкая идея. Ничего у тебя не выйдет.

Я заволновался.

– Что значит дурацкая?

– А то. Допустим, я соглашусь. Допустим даже, что согласен. И что? В костер ты все равно не полезешь.

– Ну , положим, ты не знаешь, – осторожно возразил я. этого

– А главное – зачем? Там сухая трава вокруг. Сгоришь как пучок соломы.

К вопросам «зачем» и «почему» у меня давняя неприязнь. Она осталась с детского сада, где я был «маленьким негодяем» и провел много часов, объясняя взрослым причины своих поступков. Я ответил Паше, как отвечал всегда, стараясь напустить побольше тумана.

– В каждом деле есть риск. Но ты не бойся. Ноги-то будут мои. У мусульман, например, хождение по раскаленным углям – это такое покаяние за убийство халифами соперников в борьбе за трон.

Пашино лицо вытянулось.

– Погоди, – перебил он, – это ты о чем? Мы о чем сейчас говорим?

– Древний обряд, между прочим, совершается в разгар мухаррама.

– Чего-чего?

– Это праздник такой, вроде нашего Нового года.

– Какой Новый год? Ты о чем?

– История сохранила свидетельства очевидцев.

Паша с облегчением выдохнул, и на его лице появилась скептическая гримаска.

– Ах, история! Тогда понятно. Опять в книжке какой-то вычитал?

Несмотря на репутацию культурного юноши, книг Паша не читает. Он верит, что здравый смысл даст фору любому историческому факту вроде того, как в «дураке» туз бьет десятку.

– Допустим, вычитал. И что с того?

– А то, что брехня. Значит, они ноги побелкой натирали или мылом. Иначе никак. Тут нужен какой-нибудь фокус, обман зрения.

– Или… – я выдержал театральную паузу. – Можно просто обуться.

– Обуться?! – Сомнение в Пашином голосе сменилось разочарованием.

– Ну да. Ты ведь привез сапоги?

Это был риторический вопрос. Пашин чемодан я тщательно обыскал накануне. Пара резиновых сапог оказалась единственной стоящей находкой.

– Да, но… Вообще-то, это подарок бабушки.

– Ну и что? Дома скажешь, что украли. Неужели кусок резины дороже дружбы?

Ответ на этот вопрос был очевиден и предсказуем. Однако Паша отвечать не торопился. Наконец он придвинулся ближе и ни с того ни с сего спросил:

– Ты это, случайно, не из-за нее? Только честно!

Мне пришлось сильно постараться, чтобы ни один мускул на моем лице не дрогнул.

– Или все-таки из-за нее?

Паша обожает секреты. Он собирает их, как некоторые собирают марки или чешский хрусталь. Особое удовольствие ему доставляет обсуждать свою коллекцию с кем ни попадя. Я решил не отвечать. Пусть думает, что хочет.

– Так я и знал! – Пашин голос дрожал от скрытого злорадства. – То-то я думаю: какие мусульмане? Какая Бухара?

– Мухаррам, – поправил я.

– Вот именно. С бухты-барам. Ты, друг, совсем спятил. Сам ведь знаешь: от нее одни неприятности. Будешь, как Орешкин, по субботам металлолом собирать. Ха-ха! Те еще свиданьица! Мама говорит, что она слишком партийная.

– Му-хар-рам, – повторил я по слогам и твердо посмотрел ему в глаза.

Пашины и без того розовые щеки стали пунцовыми. Он поджал губы и тоже твердо посмотрел мне в глаза. Паша на голову выше меня и килограммов на двадцать тяжелее. В драке его не так-то легко сдвинуть с места, но отступать я не собирался. Дружба – тот еще омут. Хотелось бы мне знать, отчего он так всполошился: боится потерять меня или упустить ее? В беспощадном свете этого внезапного открытия мне стало совершенно ясно, что сапоги тут ни при чем и я попросту теряю время.

Я поднялся и неторопливо отряхнул брюки.

– Ну как знаешь. Не хочешь, не надо. Как-нибудь без тебя обойдусь. А ты береги сапоги. Глядишь, осенью они помогут тебе с математикой.

К такому повороту событий Паша был не готов.

– А ты? А я? Мы же вместе занимаемся!

Он тоже поднялся и нерешительно топтался на месте, собираясь идти за мной. Я сказал:

– Ты только не обижайся, но ты меня назад тянешь… в смысле успеваемости. И вообще.

– Но ты же маме моей обещал!

– Перед Серафимой Григорьевной я извинюсь. И вот еще что, не ходи за мной, давай попрощаемся здесь. Тебе – сюда, а мне – направо.

Следовать этому совету было непросто, потому что от сарая через рощицу старых акаций уводила единственная, затерянная в лопухах тропинка. И пока Паша растерянно оглядывался по сторонам, я шагнул вперед и скрылся в пыльной духоте зарослей.

Конечно же, все было из-за нее. Из-за кого же еще? Пиная на ходу пушистые головы одуванчиков, я медленно брел по тропинке вперед. Легко сказать «обойдусь». До похода к Девичьей башне оставалось чуть больше суток. А у меня не было ни помощника, ни обуви, ни надежды что-то исправить. Здесь самое время пояснить, что Девичьей башней называли в этих краях разрушенное пожаром, похожее на маяк строение с толстыми стенами и грубой каменной кладкой. Пожар, согласно легенде, устроила сама хозяйка, надеясь этим отчаянным жестом вернуть неверного возлюбленного. (Так и слышится рассудительный голос мамы, объясняющей кому-то по телефону, что отчаянными жестами вернуть никого нельзя, а расставаться нужно легко и ровно за день до того, как тебя решили бросить.) Но речь не об этом. Так повелось, что каждый год в конце августа из всех окрестных лагерей к башне приходили ребята старших отрядов, разводили на поляне огромный костер и в память о несчастной погорелице ровно в полночь «венчали на царство» новую хозяйку.

История Девичьей башни, хоть и древняя, никогда не казалась мне ни увлекательной, ни поучительной, ни забавной. Поэтому об обряде венчания я толком ничего не знал. А узнать было необходимо. Мой внезапно возникший интерес подогревали два обстоятельства: во-первых, нынешним летом к башне отправлялся я сам, и, во-вторых, я намеревался пустить это славное мероприятие под откос.

Когда объявили день похода, я остановился у доски объявлений и внимательно изучил план лагерных мероприятий, напечатанный на трех полинявших за лето страничках. Нужный мне абзац гласил: «В первом отделении юноши, окружив костер, передают из рук в руки венок, соревнуясь при этом в ловкости и смекалке; во втором отделении – победитель выбирает хозяйку бала; начинается маскарад». Я совсем не хлюпик, но до сих пор единственным видом спорта, где мне по-настоящему удалось блеснуть, были шашки. От доски объявлений я ушел в глубокой задумчивости. Одно было ясно: соревноваться в ловкости и смекалке никто не будет; выбор сделаю я и выберу, кого захочу. То есть понятно кого.

Через несколько дней план был готов. Вечер у Девичьей башни представлялся мне так.

Ночь. Костер догорает. Круг света на траве постепенно бледнеет, и поляна погружается в темноту. Лиц не разобрать, видны только руки и венок, бесшумно скользящий по кромке света, – один виток, второй, третий… И вдруг происходит невероятное: венок срывается вниз и исчезает в густых клубах дыма. Его уже не достать. Люди растерянно сбиваются вокруг костра. Для них праздник закончился. А для меня он только начинается. Я проталкиваюсь вперед, ступаю на раскаленные угли и выхватываю венок из огня. Под каблуком с треском лопается головешка. Искры, взлетая в небо, освещают мое лицо – оно спокойно и безмятежно. Я знаю, все взгляды обращены ко мне. Но массовка мне больше не интересна. Мимо… Мимо… Я иду к ней. Меня переполняет страх и согревает надежда. «Возьми. Это тебе», – говорю я и протягиваю ей венок.

Я много об этом думал.По расчетам выходило, что мне понадобится секунд двадцать, от силы тридцать, в худшем случае – если какой-нибудь безумец попытается меня удержать – минута. Резина должна выдержать. Беда заключалась в другом: рука, «случайно» роняющая венок в огонь, была Пашиной, и, где найти другую, я пока не знал.

Из задумчивости меня вывел звук ломающихся веток. Кто-то за моей спиной ломился сквозь кусты. Я собрался было оглянуться, когда совсем другая, злая и вместе с тем приятная мысль заставила меня передумать. Я не только не обернулся, я даже чуточку ускорил шаг. Неизвестный начал отставать, а через минуту я услышал позади прерывающийся знакомый голос.

– Эй, – кричал Паша, – погоди!

Я сделал вид, что не слышу.

– Эй! – неслось мне вдогонку. Я вспомнил, что плана Б у меня нет, и, прислушавшись к голосу разума, сбавил шаг. Паша догнал меня у душевых кабинок. Он взмок и едва дышал.

– Хорошо, – выдохнул он, – бери сапоги. Я согласен.

Ага, должно быть, и он прислушался к голосу разума, не зря все-таки я упомянул математику. Меня так и подмывало сказать что-нибудь поучительное, но времени совсем не было. Деревья закончились. Мы стояли на главной аллее.

– Значит, сделаем так… – сказал я. – Завтра запишись добровольцем на кухню. Поможешь погрузить продукты в машину, а заодно спрячешь в кузове сапоги.

– А ты?

– Мне лучше пока оставаться в тени.

– А мне, по-твоему, нет? Как я появлюсь с резиновыми сапогами на кухне? Знаешь, сколько там будет народу?

– Обмотай их во что-нибудь, положи в кастрюлю и скажи, что несешь ложки с вилками.

– Ты серьезно? Какие вилки и кто мне кастрюлю даст?

– Хорошо, тогда не кастрюлю. Найди что-нибудь… да хоть вот эту штуковину… – я показал на стоящее под скамейкой ведро. – Смотри, тут даже надпись есть. Скажешь шоферу, что тебя прислало начальство. Дескать, не знаю, что там, просили не открывать.

Впереди показались знакомая красная крыша и кусок кирпичной стены. Мы почти пришли. Вдруг Паша сильно толкнул меня в бок и пробормотал, уставясь себе под ноги:

– Слева по курсу… Только не пялься, не пялься. Они на нас смотрят.

Я прошел вперед и через несколько шагов, уже сворачивая на тропинку, незаметно оглянулся. За спиной осталась уходящая вдаль аллея и неприметная лавочка, наполовину укрытая кустами. На лавочке сидели две девчонки и шептались о чем-то, провожая нас взглядами.

– Видел? – спросил Паша, как только скамейка скрылась из вида. – Интересуются, между прочим.

Почему-то я сразу заподозрил в его словах угрозу моему плану и резко спросил:

– Чем интересуются?

Паша хохотнул.

– Ни чем, а кем. Нами, старик, нами. Одна особенно. Спрашивала, почему мы на танцы не ходим. Как они тебе? Приятненькие такие карасики.

– Ах, это? – успокаиваясь, сказал я. – Ты вот что, в кузове выбери место понадежнее. Машину трясет на ухабах.

– Да не волнуйся ты так, – перебил Паша. – Я что думаю: девочки на вид симпатичные, а в голове небось одна пудра и шуры-муры. Если бы мы захотели…

– И кстати, только что вспомнил. Носки… Как у тебя с носками?

Но Паша меня совсем не слушал.

– Ты заметил? Глаз с нас не спускали…

Я остановился и, оглядев Пашу с ног до головы, подумал: «Вот я стою на пороге важнейшего события в моей жизни, может быть самого главного, и в то же самое время хочу довериться идиоту. Не идиот ли я сам после этого?»

– Ты знаешь, – перебил я Пашину трескотню, – пожалуй, я сам займусь сапогами.

– Почему? Ты что, мне не доверяешь?

– Ну что ты, – ответил я, – наоборот. Но в столовую ты все-таки запишись. На всякий случай.

Мне показалось, что Паша вздохнул с облегчением. Я тоже повеселел, как человек, по счастливой случайности уцелевший в авиакатастрофе.

Глава вторая

На следующий день я улизнул из столовой во время завтрака и, убедившись, что никто не идет следом, пулей примчался обратно в корпус. На веранде стояла тишина; и только где-то под потолком позвякивал, раскачиваясь на ветру и ударяя о стену, кусок проволоки. Бывает, решаешь задачу, и вроде нащупал ниточку, и вроде все правильно, а ответ не нравится. Звенит внутри какой-то звоночек, как будто предупреждает о чем-то. Несколько мгновений я стоял прислушиваясь: что-то я упустил… в самом начале. Знать бы только, что именно.

Так ничего и не вспомнив, я взял под кроватью сапоги, завернул их в одеяло и, связав концы одеяла узлом, вышел на веранду. Что же я мог забыть? Это было что-то важное, о чем забывать не следовало. Но в голову снова ничего не пришло. Я стал спускаться по лестнице.

С узлом в руках я вполне мог сойти за человека, помогающего вожатым отнести в прачечную постельное белье. Но рисковать все же не хотелось, и часть пути я решил пройти через клумбы, оставаясь в тени живой изгороди. На углу здания я остановился, намечая маршрут. На зеленом газоне плавно покачивались ряды белоснежных лилий, за ними пламенели островки бегоний и астр. У кустов сирени цветочные клумбы заканчивались, и дальше, там, где край поляны сливался с темной полосой деревьев, горели под солнцем золотые огоньки одуванчиков. Я шагнул в траву. Пахло цветами и влажной землей. И тут в моей голове что-то щелкнуло – я вспомнил.

У безотчетной тревоги, одолевавшей меня все утро, тревоги, которую я не мог объяснить и от которой не мог избавиться, было имя. Звали ее Валентина Борисовна.

Валентина Борисовна, не так чтобы молодая, рыжеволосая дама, была воспитателем нашего отряда, жила в нашей комнате и, помимо прочих недостатков, обладала почти сверхъестественной способностью лезть не в свои дела. К сожалению, ей везло. А везучие люди – это что-то вроде стихии; их нельзя победить. Я боялся Валентины Борисовны.

К началу лагерной смены Валентина Борисовна опоздала. Она приехала на следующий день утром и, как рассказывали потом очевидцы, пошептавшись о чем-то с директором, минуя столовую и камеру хранения, прямиком направилась к нам. Так совпало, что в это самое время по лагерю поползли слухи о ночных беспорядках, устроенных якобы нашим отрядом. Завистники прямо указывали на нашу комнату. На самом деле никаких беспорядков не было. А был вечер дружбы и заглянувший в окно мужчина в белой майке, с претензиями: шум, видите ли, мешал спать его отряду. Из темноты в него полетел тапок. Тапок не долетел, но наутро все участники неудавшейся вечеринки, коротко обсудив ситуацию, сошлись на том, что шутка с тапком скоро аукнется. Именно в эту минуту, как в плохом водевиле, дверь нашей комнаты распахнулась. Оставив чемоданы на пороге, Валентина Борисовна неспешно прошла вдоль ряда неубранных кроватей и остановилась у злополучного окна, с вечера наглухо закрытого. Шпингалеты щелкнули, как ружейные затворы, окно распахнулось, и в комнату ворвался веселый шум летнего утра.

– Ах, какая красота! – проговорила Валентина Борисовна, с плавной неторопливостью сметая с подоконника пожелтевшую хвою. – Ну как можно спать, когда вокруг столько прелести?

В ее голосе звучал мягкий упрек. Это было неспроста. Она явно что-то задумала. Обменявшись хмурыми взглядами, мы приготовились к худшему.

– Это ведь розы, правда? Я обожаю розы. Аромат яблок и зеленого чая. Его ни с чем не спутаешь. А вон там, видите, это пионы. Жаль, бедняжки совсем осыпались.

Тут она оглянулась, как бы желая что-то проверить. Как по команде мы угрюмо, не в лад закивали.

– В древнем Китае за них давали три килограмма золота. Не за цветок, конечно, за куст.

Валентина Борисовна, как оказалось, любила поговорить. Наше молчание ее не смущало. И опять же так совпало, что моя кровать стояла у окна; а я стоял рядом с кроватью, и всякий раз, когда Валентина Борисовна обращалась к присутствующим, ее глаза впивались в меня. Я совсем издергался. Вчерашняя вечеринка действительно была моей идеей, но она этого знать не могла.

– Какие нежные снежные лилии. – Она все никак не могла успокоиться. – А это? Неужели табак? Я так люблю этот запах, в духах особенно, чуть медовый, и напоминает…

Тут она задумалась, подыскивая подходящее слово.

– Мочалку? – вежливо подсказал я. – Мочалка – это такое банное растение. Для нежной и чувствительной кожи.

Мне трудно бывает объяснить, даже себе самому, зачем я говорю или делаю иные вещи. Просто иногда что-то во мне щелкает, и, как автомат газированной воды, я выплескиваю в мир порцию теплого юмора или грубости – смотря по обстоятельствам.

Наступила долгая пауза, и всем стало ясно, что праздник флоры закончился. Однако когда Валентина Борисовна снова заговорила, ее голос звучал с прежней приятной сладостью:

– Удивительно, как кстати этот мальчик – не знаю имени – упомянул мочалку. Тебя как зовут, детка? – обратилась она ко мне.

Слово «детка» я ненавижу. Слишком часто в очередях за хлебом, на почте и в переполненном трамвае женщины обращаются ко мне именно так. Я не расту, и это одна из главных трагедий моей жизни.

– Иван, – коротко ответил я.

– Иван… – задумчиво повторила Валентина Борисовна. – Да-да, что-то такое мне рассказывали.

Что именно, так и осталось тайной. Жаль, мне бы хотелось послушать. Но Валентина Борисовна уже отвернулась. Теперь, заметно морщась, она разглядывала комнату.

– С этим гусарским уютом нужно срочно что-то делать. Посмотрите, что здесь творится.

Затем в три шага она преодолела расстояние от окна до моей кровати, потеснила меня к стене и, по-хозяйски завладев моим одеялом, объявила:

– С этого дня каждое утро мы будем начинать с уборки.

Ага. Маски были сброшены. Взрослые всегда так. Сначала они хотят купить тебя добротой. Потом, решив, что по-хорошему ты не понимаешь, начинают учить уму-разуму.

– Сначала берем одеяло, – объясняла между тем Валентина Борисовна, – и складываем его вот так. Потом из простыни делаем широкую ленту… Вот так и вот так. Кладем ленту поверх одеяла… чуть наискосок…

Вообще-то, постель в нашем лагере по раз и навсегда установленному правилу заправляли «конвертиком». Но я твердо решил молчать.

– …Подворачиваем концы. Выравниваем края… Только не бросайтесь повторять, пока смотрите и старайтесь запомнить.

Этот призыв был в принципе совершенно лишним. Десять пар внимательных глаз пристально следили за каждым ее движением. Отметив этот интерес, Валентина Борисовна, возможно, вообразила себя выдающимся педагогом. Объяснение, разумеется, было совсем в другом. Бретелька сарафана сползла с ее плеча, и присутствующие тихо любовались ажурным бюстгальтером, белевшим в вырезе ее платья.

Наконец Валентина Борисовна выпрямилась и, чуть запыхавшись, объявила:

– Все, теперь ваша очередь. Сейчас я ненадолго отлучусь по делам, а ближе к обеду вернусь и проверю.

Потом она ушла, прихватив чемоданы, оставив в воздухе аромат чего-то сладкого (уж не чайной ли розы?) и несколько шпилек на полу. Как только закрылась дверь, я буквально вскипел от возмущения:

– Ближе к обеду? Она что, спятила? А море?

Мои приятели переглянулись. Очарованные последней мизансценой, они вообще не поняли, что их наказали. На мое плечо опустилась тяжелая рука хулигана Земы.

– Ваня, ты, это, не обижай ее. Трещит как соловей, но какая женщина! – Он мечтательно закатил глаза и, подражая Валентине Борисовне, тонким голосом пропищал: «Прелесть, правда?»

Я обвел глазами комнату и понял, что союзников у меня нет. Это было что-то новенькое. Люди, как я много раз замечал, ко мне тянутся, так что обычно командую я. Вначале скорее по инерции мне захотелось немного раскачать ситуацию. Но, чуточку подумав, я решил, что это плохая идея. Во-первых, глупо идти против всех, а во-вторых, я чувствовал, что в одно и то же время воевать с одной женщиной и пытаться очаровать другую – задача сложная, а то и вовсе не выполнимая. Скрепившись, я выбросил белый флаг, но Валентину Борисовну не забыл. Больше всего мне нравилось думать, что бретелька сползла не случайно, что это был грязный трюк в борьбе за власть. Валентина Борисовна тоже меня не забыла и придиралась по всякому поводу. Доведись нам сейчас встретиться, она бы непременно поинтересовалась, куда я иду и зачем мне понадобилось казенное одеяло.

Когда я подошел к столовой, завтрак уже закончился и аллея стремительно наполнялась людьми. До душевых кабинок, где накануне я спрятал ведро, оставалось шагов сорок. Но прежде чем выйти на аллею, я хотел убедиться, что Валентина Борисовна убралась восвояси. Спустя минуту она появилась на крыльце в сопровождении двух кавалеров – музрука и физрука. Эта женщина, похоже, очаровала всех. Как только троица скрылась из виду, я выбрался из кустов и, подобрав по дороге ведро, отправился в гараж.

В детстве у меня была настольная игра «Колобок», где главный герой отправлялся в опасное странствие по доске из клееной фанеры, полагаясь исключительно на слепую удачу. За удачу отвечал безжалостный кубик. Временами он заставлял меня рыдать, отправляя моего героя вместо светлой полянки в гибельное болото или вынуждая снова и снова бегать по кругу. Теперь я не собирался полагаться на удачу. У меня был план. Я смотрел в будущее с оптимизмом.

Сразу за столовой дорога раздваивалась: одна тропа, широкая и прямая, продолжала спускаться к берегу, а другая круто забирала в сторону, пересекала пустырь и, вынырнув из густой травы, обрывалась на краю обширного открытого пространства, занятого хозяйственными постройками. Гаражный двор стоял особняком рядом с заброшенной детской площадкой и прятался за невысоким забором.

У забора я остановился. Шофера Славика я совсем не знал. Сунуться к нему без разведки могло стать роковой ошибкой. Я повернул на детскую площадку и, побродив немного вокруг, остановился перед старой каруселью. На ржавом поворотном круге, как крем на свадебном пироге, возвышались друг над другом три яруса деревянных сидений. Я взобрался на самый верх и привстал на цыпочки.

Владения Славика лежали передо мной как на ладони. Шлагбаум на въезде был поднят. От него к воротам гаража тянулась подъездная дорожка, обсаженная ржавыми кустиками. В стороне от дорожки, прижимаясь к ограде, стоял небольшой флигель. Заглянув в распахнутые настежь ворота и убедившись, что грузовик на месте, я приготовился спрыгнуть вниз – и тут неожиданно увидел Славика. Оказывается, все это время он сидел на крыльце флигеля в нескольких метрах от меня. Славик чинил удочку; две другие стояли у стены. В соломенной шляпе и закатанных до колен брюках он был похож на человека, который только что вернулся с рыбалки или собирается вот-вот уйти. Он не подозревал, что за ним наблюдают, но стоило ему случайно поднять голову, и наши взгляды непременно бы встретились. Стараясь не дышать, я тихонько соскользнул на землю.

Итак, что удалось выяснить. Если предположить, что Славик собирается на рыбалку, то встречаться нам совсем ни к чему. Спрятать сапоги в кузове я могу и без него, главное, чтобы он не запер гараж. Если же он недавно вернулся, то торопиться тоже не стоит. Он не завтракал, а значит, скоро уйдет в столовую. Я присел на карусель и приготовился ждать.