Путаница, или Ветер в голове

Я с облегчением выдохнул и открыл глаза.

Валентина Борисовна как будто только этого и дожидалась.

– Ваня, – вдруг повернулась она ко мне, – сделай мне, дружок, одолжение. Сбегай в медпункт. Попроси у Галины Ивановны что-нибудь от головной боли. Скажи, что для меня.

Все головы как по команде повернулись в мою сторону. Я не шелохнулся. Не мог я сейчас никуда бежать. Мои брюки окончательно прилипли к ногам, а по спине катились горячие струйки пота. Но тут я представил, как завтра утром, вот так же морщась и потирая висок, Валентина Борисовна перескажет наш разговор вожатым: «Ваш Темников – настоящий наглец и хам. Представляете? Отказался принести лекарство». И Одинцова все это услышит.

– Я, конечно, схожу, – сказал я. – Мне не жалко.

В это самое время под скамейкой каблук моего левого ботинка вонзился в носок правого; освободив правую ногу, я опустил ее на каменный пол. Стало как будто прохладнее.

– Только в лекарствах я мало разбираюсь. Как, вы сказали, оно называется?

– Оно называется аспирин.

Я нащупал босой ногой левый ботинок.

– Это по-латыни или как?

Я до последнего надеялся, что у Валентины Борисовны сдадут нервы.

– Или как, Ваня, или как.

Судорожным движением я выдернул из ботинка левую ногу и неохотно поднялся. Пот заливал глаза.

– Ну раз так, то я пойду?

– Да, голубчик, я буду ждать.

Я шагнул вперед.

– Погоди, – остановила меня Валентина Борисовна. – Ты что, собираешься идти босиком?

– Ну да.

– А сандалии?

– А зачем? Слава богу, не зима.

Валентина Борисовна чуть вздернула брови, подумала и неожиданно легко согласилась.

– Ну как знаешь, дружок, как знаешь. И кстати, – прокричала она мне в спину, – попроси у Галины Ивановны градусник. Выглядишь ты неважно…

– Так точно! Рад стараться, – сквозь зубы пробормотал я и после этого медленно проследовал в сторону главной аллеи, где начиналась самая длинная дорога к медпункту. Нашла дурака бегать в такую жару! Ничего, пусть поволнуется.

Однако отправиться в поход мне хотелось не меньше, чем ей. Поэтому, как только беседка скрылась за деревьями, я забыл о данном себе обещании и сначала ускорил шаг, а потом и вовсе бросился бежать, на ходу сдергивая с себя рубаху.

Через несколько минут я стоял на крыльце медпункта и что было силы тарабанил в закрытую дверь. На мой стук никто не откликнулся. Я обошел здание и заглянул во все окна. Никого. Недоумевая, я вернулся на крыльцо и только теперь заметил приколотую к двери бумажку. Послание гласило: «Дождитесь. Ушла ненадолго». Ничего в этот день не работало как надо. Мне опять предлагали ждать. Нетерпение, копившееся во мне уже много-много часов, начало потихоньку закручиваться в тугую, звенящую пружину.

Мокрую рубаху я повесил на перила сушиться, а сам присел на ступеньки. Горячий ветер мел по крыльцу скрученные зноем листья. Жара не спадала. В щелку между оконной рамой и занавеской я следил за стрелками часов. Было без четверти шесть. На месте Валентины Борисовны я бы давно прислал гонца узнать, что происходит. «И как все-таки странно, – думал я, – что из всех людей она послала сюда именно меня. Казалось бы…» Я припомнил всю недолгую историю нашего знакомства. То шагу не давала ступить. А тут вдруг «Ваня, голубчик» – как будто с каким-то умыслом.

– Как будто специально, – вслух повторил я. Оттолкнувшись от этих слов как от трамплина, я погрузился в омут смутных и неприятных предположений.

Допустим, рассуждал я, допустим, ей удалось узнать о моих планах. Ситуация невероятная, и все же… Как бы она стала действовать? А как бы на ее месте действовал я? Эта загадка меня увлекла, тем более что времени было хоть отбавляй – медсестра возвращаться не спешила. Ну, конечно, в каком-нибудь шпионском романе мы с Пашей давно бы сидели по разным камерам и встречались в коридоре темницы, чтобы молча обменяться взглядами и разойтись по своим углам. А что, если Валентина Борисовна тоже задумала нас разделить? И головная боль, кстати, подходящий предлог. Я усмехнулся. Бред, конечно, но как было бы ловко, как хитро. Она смогла бы поговорить с каждым отдельно и с помощью обмана и манипуляций что-то выведать. Нет, даже лучше: в одно и то же время допрашивать могли бы двое – она и Нюша. Я снова улыбнулся, потом покачал головой. Потом задумался. Однако… До чего же просто этот бред объясняет мое здесь пребывание. Внезапно я почувствовал, как кровь приливает к щекам. Наверное, с такой же стремительностью осыпь мелких камней на склоне горы превращается в лавину. Вдруг все встало на свои места! Валентина Борисовна просто избавилась от меня. Никакая медсестра не придет. Она и не должна была прийти. Отряд уже в пути. Они идут к башне без меня. Я слетел с крыльца и бросился назад, к беседке, еще не веря, но уже готовясь признать, что никого там не найду. «Голова у нее болит. И я поверил? Это же классический женский разводняк».

Беседка стояла тихая, застывшая, пустая. От бессилия и обиды мои глаза наполнились слезами. Нет, один человек в беседке все-таки был. Я быстро заморгал, прогоняя слезы. Валентина Борисовна собственной персоной сидела у входа, а на коленях у нее лежал какой-то громоздкий темный предмет. Сначала я принял его за рюкзак, а когда подошел ближе, понял, это было мое одеяло.

– Что случилось? Куда все пропали? – спросил я, переступая порог.

– Наконец-то. Тебя только за смертью посылать. Ты лекарство принес?

– Там закрыто. Как будто вы не знаете. А где все?

– Жаль, аспирин мог бы пригодиться и тебе и мне. Может быть, объяснишь, как это одеяло оказалось в гараже?

– Откуда мне знать? Вы меня в медпункт, а не в гараж посылали.

– Хорошо, тогда пошли разбираться, – устало сказала Валентина Борисовна. Она поднялась и шагнула мне навстречу, пытаясь выйти. Я понимал, что преграждаю ей путь, но не двинулся с места.

– Куда пошли? А где все? Вы что, меня обманули?

– Темников, ты все-таки помни, с кем разговариваешь. И пошевелись. У меня нет желания провести с тобой целый вечер.

До чего же ужасный день! Самый ужасный во всей моей ужасной жизни. Стараясь не отставать, я снова шел по аллее. Панику сменило усталое безразличие. «Пусть еще докажет, – вяло успокаивал я себя. – Сапоги не мои. Одеяло, положим, тоже не мое. И вообще. Что я сделал? Ничего. И наказывать меня не за что. Сначала идет преступление, затем наказание. Нерушимость причинно-следственных связей. Вот на что нужно напирать».

– Ты можешь идти живее? Шире шаг. Шире шаг.

Мы поднялись на веранду и вошли в комнату.

– Уф-ф, – выдохнула Валентина Борисовна, бросая одеяло на мою кровать. – Ну и тяжесть. Спасибо, что не прихватил ведро с песком и багор.

В последнюю реплику она вложила весь накопленный сарказм. Я успел заметить, что ни ведра, ни сапог в комнате нет. Значит, доследственные мероприятия закончились и меня привели для вынесения приговора. Я отвернулся к окну. Вся поляна от края до края горела ярким оранжевым светом. Солнце садилось. Кусты сирени казались выгоревшими за лето пляжными зонтиками. Почему она заговорила о ведре с песком? Неужели все знает?

– Казалось бы, – продолжала Валентина Борисовна, – такой праздник. Ждали его. Готовились. Нет, и тут нужно было все испортить.

– Не понимаю, что, собственно, вы имеете в виду, – как можно тверже сказал я.

– Брось, все ты понимаешь. Вообразил себя героем и пошел разбойничать.

Мои брови поползли вверх.

– И не смей закатывать глаза.

Начальственные нотки в голосе Валентины Борисовны мне решительно не понравились. Я приподнял уголок одеяла, потрепал его и снова уронил на кровать.

– Одеяло, кстати, вообще не мое. На моем метка была. Где, вы говорите, его нашли?

– Какая еще метка? – переспросила Валентина Борисовна.

– Подпалина от папиросы «Казбек», – сказал я первое, что пришло в голову.

– Что ты мне голову морочишь? Твой дружок уже во всем сознался.

Паша? Нет, этого просто не могло быть. Каждый год к Рождеству моя мама вяжет нам два одинаковых свитера, один со звездочкой на груди – для Паши, другой со снежинкой – для меня. Снежинка и звездочка украшали наши ящики в детском саду. Паша мог, конечно, брякнуть что-то по глупости, но предателем он не был.

– Я вас не пойму, Валентина Борисовна. Сначала вы говорите: дружок. А потом говорите: сознался. Вы сами себе противоречите. Друзья не сознаются.

– Вот-вот… Не надоело кривляться? Ничего плохого твой приятель не сделал. Всего-навсего сказал правду.

Несколько мгновений она как будто изучала меня.

– Ты что, действительно собирался ходить босиком по углям?

Я немного растерялся. Я никак не ожидал, что Паша сознается именно в этом. А сапоги? Их что, не нашли? Теперь, по крайней мере, я знал, какую новость сегодня вечером будут обсуждать у костра. Несгораемый Ваня Темников. Человек-утюг.

Валентина Борисовна покачала головой:

– Надо же. До чего докатился.

– Босиком? По углям? Зачем мне это нужно?

– А и правда. Зачем? Боишься затеряться в толпе? Боишься, что все разъедутся по домам и никогда не узнают, кто такой Ваня Темников – герой Шипки и Халхин-Гола.

С таким знанием истории ей лучше было бы помолчать. Мои брови снова поползли вверх, но я вовремя спохватился. Моя судьба, как ни крути, была в руках этой женщины. Я лихорадочно искал способ наладить с ней простой человеческий контакт.