Город Спящих

Где-то у моря, через две недели

В этом городе было много дыма, маленьких домиков и старых заборов. Дороги – непривычно пустые. Улицы – тихие. Про автомобили здесь не знали или давно забыли. По крайней мере, несколько человек, встретившихся на пути, с удивлением провожали взглядом старый вишнёвый «Форд», тарахтевший на первой передаче по рассыпающемуся в крошку серому асфальту и мелкой гальке.

Не самое лучшее место для детей. Если в этот городок кто и заглядывал, то только для того, чтобы остаться навсегда. Последняя дорога уставших путников на берегу моря.

– Мне кажется, это и есть тот самый край света, – сказала Вика, поглядывая в окно.

Она говорила так о каждом крохотном городке, который проезжали. Очень ей хотелось закончить, наконец, путешествие, остановиться. А путешествие не заканчивалось вторую неделю.

Тошик не ответил. Он поглядывал на шарик из блестящей фольги, лежащий на панели за рулём. Шарик бы обмотан посередине толстой красной нитью, и свободный конец этой нити скользил по нагретому пластику, словно живой, словно это красная змейка искала выход из автомобиля, хотела вырваться из душного салона и уползти на свободу, в траву или куда-то ещё, подальше отсюда.

– Как город называется? – бубнила с заднего сиденья Вика. – Мы вообще проезжали какую-нибудь табличку?

– Рыбацкий или Рыбачий. Что-то про рыбу. – Тошик вспомнил бетонный обелиск на въезде, изображающий то ли рыбу, то ли огурец. Обелиск, как положено, был старый, потрескавшийся, у его основания пучками росли рыжие кусты. – Море справа, полкилометра. Соль, чувствуешь? На губах. В воздухе.

Вика шумно втянула крохотным носом воздух.

– Ленка-пенка о чём-то таком и говорила, – сказала она. – Мы сами должны почувствовать, что приехали.

Сквозь окно без стекла вползал тяжёлый жаркий воздух – действительно, с привкусом соли. Кондиционер в машине не работал.

Тошик не подозревал, что постоянная, тягучая жара вот так запросто может свести его с ума. Две недели назад, в начале путешествия, было ещё по-весеннему прохладно, а воздух если и прогревался днём градусов до двадцати, к вечеру неизменно остывал, становилось промозгло и неприятно, и от того негде было спрятаться. Сейчас всё иначе. Теперь мечталось о прохладе.

Вика, помолчав, сказала:

– Есть хочу.

Это означало, что через пять или десять минут она начнёт проситься в туалет, помыть руки, передохнуть, высморкаться, прилечь на мягкую кровать – много чего начнёт просить, лишь бы выбраться ненадолго из автомобиля и размять ноги.

Ей было всего шесть. Сложно требовать от ребенка быть терпеливой и рассудительной. Тошик это понимал – головой, но иногда очень хотелось, чтобы Вика была взрослой. Хотя бы ненамного. Как Вовка Зацепин или Ленка-пенка, например. Взрослость рождает ответственность. Раньше он и не подозревал, каково это – постоянно возиться с ребёнком.

Но ей было шесть. А Тошику три месяца назад исполнилось шестнадцать. Пропасть. Он – взрослый. Она – мелкая. Он – понимает, что происходит, а она – всё ещё фантазирует. Любит танцевать, беззаботно подпевать весёлой песенке из радио, играть с куклой Лялькой, которую прихватила с собой (расчёсывает волосы, укладывает спать, переодевает, как же это по-девчачьи!).

Это только в книжках можно посадить ребёнка рядом с собой и объяснить ему несколько простых истин: двое детей отправились неведомо куда, чтобы найти непонятно что. Вернее, сначала их было пятеро… Да и цель вполне себе логичная – разыскать место, где можно оживить маму. Она же как Спящая красавица, только ей не нужен поцелуй принца, а нужен Дом, тот самый, из сказок…

Что ещё? За ними гонится существо, которое называют Забытым Зверем, а в багажнике лежит… даже думать страшно… И в книжке шестилетка всё обязательно поймёт с первого раза, начнёт вести себя по-взрослому, перестанет задавать миллион наивных вопросов, перестанет просить остановки каждые два часа, не будет капризничать, требовать внимания и вести себя как типичный капризный ребёнок. Но не в настоящей жизни. Тут всё сложнее, Тошик уже понял. Простыми словами не обойтись, нужны действия и поступки.

Глупо было требовать от Вики быть персонажем сказки. Все простые истины испарялись из её светлокудрой головы со скоростью света. Ничего серьёзного не задерживалось. Вот и сейчас…

– Есть хочу, – повторила Вика и в её голосе зародились первые звонкие капризные нотки. – И пить. Холодной кока-колы. Интересно, в этом городе вообще знают, что такое кока-кола? Может быть, тут одной рыбой питаются?

Легче было сделать так, как хотела Вика, в этом Тошик давно убедился. Он не мама, не воспитательница и не няня. Да и не готов был к такому повороту в своей жизни. Всего месяц назад Тошик собирался окончить десятый класс, подтянуть две тройки по географии и истории, а потом отправиться в летний лагерь вместе с друзьями-одноклассниками. А в лагере, если признаться, он хотел познакомиться поближе с рыжей Катькой Ольховой, подружиться, там, обменяться телефонами, всё такое… В его планы точно не входило путешествие на край света с малолетней сестрой на заднем сиденье.

Тошик свернул на обочину, вдавил педаль тормоза. Под колёсами захрустел гравий.

Дорога была узкая, неровная, извивалась до самого горизонта, обставленная с обеих сторон крохотными одноэтажными домиками, синими и серыми заборами, утыканная фонарными и электрическими столбами, как линялый старый ёж. Среди серого безлюдного однообразия выделялось невдалеке тёмное здание с широким крыльцом и даже с велосипедной парковкой. Над крыльцом висела табличка с надписью «САМОБРАНКА».

Вика выскочила первой. Перебежала на тротуар, присела перед цветами с ярко-рыжими бутонами.

– Смотри, какая красотища! Можно сорвать? На память! Я решила – хочу оставлять на память что-нибудь из каждого города, где мы останавливаемся. Можно?

В её кудрявую голову каждый день приходили новые мысли. Генератор нелепых мыслей.

– Завянут, – ответил Тошик, выбираясь из салона в вязкое желе духоты. – Нам придётся их выбросить. Вот и вся память.

Если подумать, воспоминания похожи на цветы. Они тоже вянут – их тоже выбрасывают. К концу жизни под ногами оказывается ковёр из высохших бутонов, стебельков и листьев, на которые ложится человек, чтобы погрузиться в вечный сон смерти.

– Я всё равно сорву. Один. Маме. – Вика дёрнула стебель, потянула, сдирая листья, надломила цветок и оторвала его. – Это будет подарок, когда мамочка проснётся.

– Сомневаюсь, что она проснётся… сегодня.

– Вечно ты ворчишь. Не знаю, что с тобой делать.

Мама всегда так говорила, когда расстраивалась от их плохих поступков.

Тошик посмотрел на Вику, которая нюхала сорванный цветок. А ведь она была очень похожа на маму – характером, внешностью, вот этой вот беззаботной лёгкостью и фантазиями. Кругом давящая на мозги жара, пахнет морем (настоящим, солёным, едким до безобразия), духота невыносимая, а Вика нюхает цветок, хихикает и о чём-то лопочет со своей куклой. Секретничают.

Тошик взял с собой шарик из фольги, зажал во вспотевшей ладони. Кончик красной верёвки безжизненно свисал между пальцев, будто взъерошенный хвост неведомого животного.

– Пойдём, посмотрим, что можно перекусить. До темноты надо ещё километров сто проехать.

– Думаешь, это не наш город? – Вика вложила ладошку в ладонь брата.

– Пока не знаю.

Тошик зашёл в кафе первым и сразу продрог от ледяного воздуха. Работал кондиционер, где-то играла музыка. Столики, выстроенные в два ряда по пять, были пусты. За стойкой справа стояла женщина, у которой был большой рот с напомаженными губами и синие овалы теней вокруг больших же глаз. Женщина смотрела телевизор, висящий под потолком. По телевизору показывали какую-то передачу без звука. Качество было дрянное, с помехами. Заметив посетителей, женщина лениво провела ладонью по седым волосам и пробормотала будто себе под нос:

– Людским духом пахнет.

Голос у неё оказался скрипучий. Как сказала бы мама: прокуренный так, что скоро лёгкие через горло вывалятся.

– В каком смысле? – не понял Тошик. – У вас поесть можно?

– Забронировано, – произнесла женщина, разглядывая посетителей. Откуда-то из-за её спины тянуло едва слышно: «И когда на море качка, и бушует ураган…» – Все столы. Готовим по спецзаказу. Лишней еды не держим.

– Но ведь пусто же.

– Это голова у тебя пустая. А столы заняты. Еды я вам не дам. Нужно ночь переждать, не слышали о таком? – Она втянула носом воздух, прищурилась и тяжело покачала головой. – Вы откуда вообще такие залетели? К нам, считай, давно уже никто не заглядывает. Заблудились, что ли?

Тошик почувствовал, как в кулаке медленно проворачивается шарик из фольги. Огрызок нити шевельнулся, завязался самопроизвольно в несколько тугих узлов. Вика охнула, крепче сжала ладонь.

– Пойдём отсюда, – шепнула она. – Не люблю рыбу. Хочу огурец или бутерброд с колбасой. Найдём?

– Уезжайте отсюда, – произнесла женщина ласковым, материнским голосом. – Нечего вам тут делать, детишки. Бегите, что есть мочи. И ничего не ешьте, ни крошки хлеба, ни капли воды до заката. Иначе обратной дороги не найдёте. Ясно вам?

Она ещё пару секунд разглядывала детей, потом отвернулась к телевизору. По экрану сквозь помехи мелькала реклама стирального порошка. А где-то из недр кафе лилась, с перебивками, мелодия из старого фильма.

– Пойдём. – Ещё раз шепнула Вика и потянула Тошика к дверям. – Ляльке тут тоже не нравится совершенно.

Когда они уже выходили, женщина сказала им в спины:

– Цветок выбросите. Не положено.

От навалившейся жары стало подташнивать. Тошик сглотнул, огляделся. Улица в обе стороны была пуста. Городок словно вымер. Всё здесь вдруг показалось неухоженным: оградки газонов с облинялой краской, щербатые бордюры, мусорные баки, обвитые хмелем (да ещё и прогнившие основательно, с пятнами ржавчины на боках), накренившиеся столбы с обвисшими проводами. Серое и унылое зрелище, в очередной раз напомнившее Тошику простую истину – без цели люди не живут, а выживают. Здесь жить было незачем.

Хотелось быстрее сесть в машину и уехать, особенно после слов странной женщины. Но как раз сейчас уезжать уже было нельзя. Тошик раскрыл ладонь, и они с Викой, прямо там, на крыльце кафе, несколько секунд наблюдали за шариком из фольги. Он как живой: крутился-вертелся, взмывал в воздух, будто кто-то невидимый подкидывал его. На измятых боках сверкало солнце. Красная нить извивалась, завязывалась в узлы, тут же развязывалась, слепо тыкалась в разные стороны.

– Это наш город, да? – повторила Вика. – Как в маминых книжках. Всё сходится. Мы приехали!

Тошик пожал плечами.

Как-то несколько лет назад папа взял его в одну долгую поездку: ехали четыре с половиной дня, останавливались на ночлег в отелях вдоль дороги, обедали на автозаправках, покупали ход-доги, в которых горчицы и кетчупа было больше, чем теста в булочках. Чем ещё занимались? Ах, да. Бесконечно болтали о разном, разглядывали тянущиеся по сторонам поля, дома, снова поля, столбы, леса и, наконец, горы. На бардачке у папы лежал такой же вот шарик фольги, обмотанный нитью. Лежал неподвижно до поры до времени. Но как-то раз он ожил – начал крутиться и подпрыгивать. Нить дрожала и вытягивалась в определённую сторону. Тогда отец сказал: «Похоже, мы нашли, что искали». Он сделался серьёзным. Мчались по узкой трассе к горам несколько часов без остановок. Остановились на закате. Шарик к тому моменту будто сошёл с ума. Он прыгал и бесновался в бардачке. А ещё от него как будто разлетались в сторону крохотные красные искорки.

Папа сказал: «Подожди здесь», взял шарик, вышел из автомобиля и ушёл в лес справа от обочины. Он пропал в темноте, и его не было очень долго, несколько часов. Уже совсем стемнело, Тошик слушал радио, играл в телефоне – и ощущал нарастающий страх. Он был один где-то на дороге у гор и леса. Над макушками деревьев выползла полная луна. Мир сузился до подмигивающих огоньков на панели радио, до урчания мотора и яркого экрана телефона. А что, если папа не вернётся? Что, если с ним что-то случилось?..

Он вернулся, без шарика, но зато с рассечённым в кровь лбом и с большой клетчатой сумкой, в которой, судя по всему, лежало что-то тяжёлое. Отец уложил сумку в багажник, долго поливал лицо водой из бутылки, вытирался засаленным полотенцем, фыркал, потом уселся за руль и произнёс каким-то повеселевшим голосом: «Ну, одной фиговиной в этом мире меньше». После этого они поехали обратно и вернулись домой гораздо быстрее – уже к вечеру.

Тошик не задавал вопросов, хотя понимал, что произошло нечто странное. Раньше папа ничего такого не делал. И уж точно, он никогда не брал сына в дальние поездки, хотя уезжал время от времени и на неделю и даже на две.

Папа заговорил сам, за несколько часов до того, как они подъехали к городу.

– Когда подрастёшь, мы с мамой всё объясним, – произнёс он, глядя на дорогу перед собой. – Года через три-четыре точно. Когда станешь достаточно взрослым, чтобы не верить в сказки. Главное, попрошу тебя, ничему не удивляйся. И не болтай, хорошо? А пока держи.

Он протянул ему смятый шарик фольги, обмотанный нитью. Тошик взял, повертел в пальцах, не зная, что с ним делать.

– Никогда его не теряй. Придёт время, он покажет дорогу.

– Куда?

– В нужное место. Оно разное бывает. Никогда не знаешь наверняка, куда приедешь. Но главное, что это место – единственно верное.

– Пап, ты говоришь будто персонаж из маминых книг. Плохой персонаж.

– Мама пишет то, о чём знает наверняка. – Первое правило писателя, – папа ухмыльнулся. – Она считает, что ты слишком маленький, я её поддерживаю. Чуть позже расскажем тебе, кто мы на самом деле. Но не сегодня.

– А кто мы?

У Тошика закружилась голова от такого обилия непонятностей и странностей. Папа ухмыльнулся ещё шире, повернулся, продемонстрировав сыну полоску шрама на лбу – засохшую корку крови, расползшуюся от уха до уха.

– О, наберись терпения, – сказал он. – И ещё раз прошу – не болтай. Придёт время, и я всё расскажу сам.

Однако он ничего не рассказал. Не успел. Зато рассказали незнакомые люди, и это случилось намного позже.

Две недели назад

Тошик не помнил, как в их компании появилась Ленка-пенка. Она как будто всегда была: вставала в ворота в уличном футболе, когда никто не хотел быть вратарём, спорила о том, кто круче – Человек-паук или Бэтмен (злодеи у Бэтмена определённо сильнее будут), а еще у неё постоянно была с собой еда, которой так не хватало ватаге шестнадцатилетних пацанов, каждый день после школы проводящих на футбольном поле или на заброшенной стройке около новенького микрорайона.

У Ленки за спиной висел потрёпанный рюкзак с одной оторванной пуговицей и парой значков каких-то девчачьих музыкальных групп. Он как будто был пустой, но Ленка постоянно извлекала из него то пакет с бутербродами (колбаса, сыр, масло!), то бутылку минералки или чипсы (как правило, надорванный пакетик), какие-то шоколадки или даже конфеты.

– Берите, у меня ещё есть, – говорила Ленка.

Тогда пацаны рассаживалась у кромки стадиона, вытянув ноги, блаженно подставляя вспотевшие лица едва тёплому весеннему солнцу, и начинали есть. Ленке пели хвалебные оды, поскольку после игры не хотелось идти в магазин. Кто-нибудь неизменно спрашивал:

– Откуда ты такая взялась?

На что Ленка отвечала:

– От лешего и ведьмы.

Шутка, застревающая в зубах, но её было достаточно, чтобы никто больше не задавал вопросов.

Кроме Ленки в их компании девчонок не было, но это не специально, а как-то, что ли, само собой. Никто Ленку не прогонял, а Вовка Зацепин из второго подъезда однажды сказал, что Ленка-пенка не девчонка, а пацан, в том смысле, что с ней ни капли «не напряжно».

Остальные с ним соглашались. Во-первых, потому что Ленка действительно всем нравилась, во-вторых, вела она себя «по-пацански».

Например, Ленка умела драться. Недели через две после того, как она появилась, на футбольную площадку заглянули студенты из техникума неподалёку. Они иногда бродили по микрорайону, усаживались на скамейках у подъездов или ещё где, выпивали, включали музыку в колонках и вели себя так, что даже взрослые предпочитали огибать их стороной. В тот раз четверо этих самых «технарей» уселись на зрительские кресла. Поначалу они вели себя, как обычно, потом то ли закончилась выпивка, то ли душа потребовала веселья. Они пошли на футбольное поле и начали задирать Тошика и остальных играющих. Пытались отобрать мяч, вальяжно толкали, заламывали руки. Артёму по кличке Клоп (за высокий рост и прыгучесть) сделали подсечку, и он упал щекой во влажную грязную траву. Один из «технарей», белобрысый, высокий и худой, с чёрными кругами под глазами и с выбитым передним зубом, ухватил Ленку за локоть, хмыкнул:

– Кто это тут у нас? Девок подвезли? Не хочешь большой и чистой любви, красотка?

Тошик тоскливо посмотрел на окна своего дома. Драться он не умел. Была призрачная надежда, что в происходящее вмешаются взрослые, сидящие на детской площадке неподалёку. Но среди взрослых желающих не нашлось. А отступать, при всём при этом, было зазорно. Тут уж лучше попытаться дать отпор и заработать пару синяков, ссадин и ушибов, чем робко промолчать. Тем более, когда обижают девочку. Он уже перехватил решительный взгляд Вовки Зацепина и остальных, сжал кулаки, готовый рвануться в беспощадный бой, но тут случилось неожиданное.

Ленка выскользнула из крепкой хватки белобрысого и что есть силы ударила его пяткой по коленной чашечке. Кажется, хруст слышали во всём дворе. А следом – болезненный тонкий вопль. «Технарь» запрыгал на одной ноге, обхватив вторую руками. Ленка же, удивительно проворно вытащив из рюкзака стеклянную полулитровую бутылку из-под «Тархуна» – почему-то пустую – замахнулась и швырнула её в широкоплечего парня, который ростом был едва ли не вдвое выше неё. Бутылка угодила парню аккурат по голове, издала глухой звук и отлетела в сторону. Парень зашатался, руки взметнулись вверх.

– Убью! – заорал третий, стоящий ближе всех к Ленке.

Он был неуклюж и пьян. Ленка без труда отпрыгнула от него в сторону, подхватив рюкзак, и звонко закричала:

– Бежим, пацаны! Кто последний – тот мертвец!

Тошика и остальных дважды звать не пришлось. Их словно спустили с тетивы, пять пернатых стрел. Тут уже никто не думал о том, что убегать – позорно. Это было не бегство, а тактическое отступление после нанесения урона противнику. Вслед неслась отборная ругать. Около бегущего Тошика со звоном приземлилась пустая бутылка. Признаться, ноги у Тошика в тот момент были ватными, а сердце от страха стучало так, будто им боксировали. Он прокручивал в голове последствия. Думал о том, что будет завтра или послезавтра, если эти самые «технари» вернутся на стадион или начнут искать виноватых по дворам и школам. Последствия – вот чего нужно бояться, когда совершаешь безумные поступки. Но об этом, конечно же, мало кто думает заранее.

Навстречу им бежали две женщины. Наконец-то взрослые поняли, что в мире подростков происходит что-то серьёзное. Удивительно, как взрослые умеют не замечать проблемы, пока не наступает критический момент.

Ленка мчалась первой, а за ней все остальные. Тошик не оглядывался. Рядом пыхтел Серёга Шмыга (у него была какая-то другая фамилия, настоящая, но он так громко всё время шмыгал носом, что никто не звал его иначе чем Шмыга).

– Ты видал? – говорил он, выплёвывая слова вместе с горячим дыханием. – Ты видал, как она его, а? Безумная!

Конечно, видал.

Они выбежали со двора, свернули по дороге к проспекту, затем через небольшой парк, по известному каждому из них маршруту к недостроенному дому. Стройка уже несколько лет как была заброшена. Никто не жил в синих кабинках, никто не охранял территорию. Краны и прочая строительная техника давно исчезли. Зато в недостроенных четырёх этажах на три подъезда обосновались подростки со всей округи. Там легко можно было спрятаться от кого угодно.

Пролезли через узкую трещину в пластиковом синем заборе. Здесь могли протиснуться только либо совсем маленькие, либо худые. Вовка Зацепин, например, пробирался с трудом и как-то даже оторвал себе тут кусок рубашки, зацепившись за острый край.

Уже за забором, в тишине заброшенной стройки, все остановились отдышаться, собрались в круг и оглядывали друг друга широко распахнутыми глазами. Пять пар испуганных глаз. Тошик потом долго помнил эти взгляды. Было в них что-то безумное, бунтарское, будто какие-то сложные чувства – страх вперемешку с вседозволенностью, с желанием немедленно повторить, но при этом с ещё большим страхом – вырывались наружу.

– Ленка-пенка, ну ты, блин, даёшь! Ты просто супергёрл у нас! – первым произнёс Вовка.

– Как бы нас завтра не пришибли, – пробормотал вечно осторожный Артём. Но его обычно никто не слушал.

Тут же одновременно заговорили все остальные, не в силах сдерживать эмоции. Ленку трепали по плечам, обнимали, хвалили, гладили по растрёпанным выцветшим волосам. Тошик тоже что-то говорил, в первую очередь потому, что вместе со словами избавлялся от страха. Он, как и все, не мог остановиться какое-то время. Потом же, когда вокруг замолчали и стало тихо, Ленка негромко сказала:

– Делайте так же, ребята. Никогда и никому не давайте себя в обиду. Ага? Даже когда меня не будет.

Она это сказала без пафоса или нравоучений, а как-то по-простому, будто делилась давней историей, будто объясняла хорошим друзьям, как надо поступать правильно.

Тошик запомнил. И спустя всего месяц, когда выбирался с сестрой и друзьями из собственного дома, ожидая, что вслед из темноты квартиры на них набросится окровавленный разъярённый монстр, он думал об этих Ленкиных словах. Никогда нельзя давать себя в обиду.

– Откуда ты такая взялась? – спросил Шмыга.

– От лешего с ведьмой, – пожала плечами Ленка.

Через два дня после драки они снова собрались на футбольном поле погонять мяч. Ленка-пенка, как всегда, появилась будто из ниоткуда, незаметно. Вот её не было, а вот она уже привычно занимает место в воротах, бросив розовый рюкзачок около левой штанги. Разминается, значит.

Играли недолго, потому что ожидаемо заморосил мелкий дождь. Ещё с утра небо было затянуто плотными низкими тучами. Весна ещё не набрала силу и постоянно проигрывала бой отступающим холодам. К вечеру дождь колко царапал щёки, забирался под ворот.

Ленка, подхватив рюкзак, побежала под козырёк около трибун. Был там небольшой уголок, где они обычно сидели впятером, если поле было занято. Первым её догнал Вовка Зацепин. Потом подошёл Тошик, а за ним Шмыга и Артём. Дождь шуршал по козырьку, с уголков капало, и тонкие струйки воды медленно текли от трибун к ногам. Стоять тут было неуютно и холодно.