- -
- 100%
- +
Первую неделю я не мог привыкнуть к одному: в столовую никто не звал. Не было подъёма, звонка, строя. Хочешь есть — иди. Не хочешь — не ходи. Я ходил по общаге и не понимал, что делать с этой свободой. Она была как новые ботинки — вроде хорошие, а жмут.
Стипендию дали в конце сентября. Я получил её в окошке у кассирши, пересчитал два раза, сложил пополам и положил во внутренний карман. Потом переложил в другой карман. Потом обратно. Всю дорогу до булочной держал руку на кармане, как будто там была граната.
В булочной я купил буханку. Белую, «кирпичиком». Она была ещё тёплая — только привезли. Я вышел на улицу, отломил горбушку и съел её прямо там, у двери, на ветру, на виду у всех.
Никто на меня не смотрел. Люди шли мимо, с авоськами, с портфелями, с детьми. Никому не было дела, что парень в пальто на вырост ест горбушку у булочной. И это было самое странное. Можно было не прятаться. Никакого бака с помоями. Никакой тёти Вали, которая скажет «иди, чтоб не видели». Просто стой и ешь.
Я съел вторую горбушку. Потом подумал и съел середину. Буханку целиком, за один раз, у булочной. Мне потом было плохо, но это было хорошее плохо.
Тогда же я купил себе карандаши. Двенадцать цветов, в коробке с видом Кремля на крышке. На всякий случай. Рисовать мне было особенно некогда, но они лежали в тумбочке, и от этого тумбочка становилась моей.
Сейчас я смотрю на свою жестяную коробку на кухонном столе и думаю, что с того дня ни разу не жил без карандашей. Квартиры менялись, города менялись. Коробка — была. Свеча тем временем прогорела на палец. Воск стёк по одной стороне тонкой дорожкой, как будто свеча тоже куда-то торопится.
Мастером производственного обучения у нас был Рашит Галимович. Невысокий, сухой, лет пятидесяти, в синем халате, из нагрудного кармана которого всегда торчали штангенциркуль и карандаш. На левой руке у него не хватало половины мизинца.
В первый же день он поднял эту руку и показал нам.
— Это чтобы вы галстуки у станка не носили, — сказал он. — И рукава не распускали. И волосы. Станок не злой. Он просто не думает. Думать должны вы.
Толик хмыкнул. Рашит Галимович посмотрел на него без всякого выражения.
— Спокуха, — сказал он Толику. Так мы узнали, что мастер слышит всё, даже то, что говорится в общаге.
Мастерская была длинная, с высокими окнами, в которых половина стёкол была матовая от грязи, а половина — новая, прозрачная. Станки стояли в два ряда. 1К62 — старые, зелёные, крашенные столько раз, что краска лежала на них, как штукатурка. И два 16К20, посвежее, их давали только тем, кто заслужит.
Запах мастерской я запомнил сразу и навсегда. Эмульсия — белая жидкость, которой поливают деталь и резец, чтобы не перегревались. Пахла она мылом и чем-то кислым, как молоко, которое забыли в тепле. К этому примешивалось машинное масло, горячий металл и стружка. Стружка пахнет, если её только что сняли, — остро, почти как спичка. Потом, остывая, перестаёт.
Стружка была разная. Со стали шла длинная, витая, синяя от температуры — красивая, как ёлочная мишура, и острая, как бритва. Рашит Галимович запрещал трогать её руками. Только крючком. С чугуна сыпалась мелкая чёрная крошка, от неё руки становились серыми до локтя. С латуни шла жёлтая, блестящая, и её было жалко выметать.
Первые две недели мы к станкам не подходили. Изучали чертежи, допуски и посадки, учились держать штангенциркуль и микрометр. Микрометр мне понравился сразу. У него была трещотка: крутишь барабан, и когда губки касаются детали, трещотка щёлкает и не даёт перетянуть. Прибор, который сам знает, когда хватит. Я подумал, что людям бы такую трещотку.
Потом нас поставили к станкам.
Первое задание было простое — втулка. Цилиндр с отверстием, наружный диаметр тридцать, внутренний двадцать, длина сорок. Допуск — две десятых. На бумаге это выглядело так, что и ребёнок сделает.
Я запорол четыре заготовки.
Первую — потому что не так зажал в патроне, и её повело. Вторую — потому что снял лишнего с наружного диаметра, торопился. Третью — потому что сверло пошло криво, я не проверил центр. Четвёртую я не понял почему. Она просто вышла неправильная. Рашит Галимович взял её, покрутил, посмотрел на меня.
— Ты что с ней делал?
— Точил.
— Ты с ней воевал, — сказал мастер. — Металл это чувствует. Ему всё равно, но он чувствует.
Я не понял, как может быть одновременно всё равно и чувствовать. Понял потом, лет через двадцать, когда сам начал делать формы и видел, как новички воюют с заготовкой.
Пятую втулку я делал полдня. Медленно. Зажал, проверил, снял первый проход. Остановил станок, замерил. Ещё проход. Замерил. Эмульсия капала на руки, белая, тёплая. Стружка шла ровная, завитком, и падала в поддон с тихим звоном. Я слушал станок. Если он гудел ровно — всё хорошо. Если начинал подвывать — резец затупился или я слишком налегаю.
Когда я её снял, втулка была горячая. Я подождал, пока остынет, и понёс мастеру.
Рашит Галимович взял её, протёр ветошью. Замерил снаружи штангенциркулем. Внутри — нутромером. Длину. Потом поднёс к окну, посмотрел торец на просвет, провёл по нему пальцем — тем, у которого не хватало половины.
Долго молчал. Я стоял и ждал. Толик за соседним станком перестал точить и тоже ждал.
— Годится, — сказал мастер.
И положил втулку на стол. Не в ящик для зачтённых работ, а просто на стол, передо мной.
— Забирай. Первую надо хранить.
Я забрал. Втулка была тяжёлая для своего размера, гладкая, с чуть заметными кольцами от резца. Я носил её в кармане штанов года два. Она протёрла мне три кармана. Потом где-то потерялась — при переезде, наверное. Или в девяностых, когда терялось всё.
Тогда я не знал, что через много лет именно это ремесло поможет мне делать формы для свечей. Я вообще не думал ни о каких свечах. Свечи были в церкви, а в церковь я не ходил. Никто из нас не ходил. Церковь была там, где бабушки, а у нас бабушек не было.
Про Рашита Галимовича в группе говорили, что он когда-то работал на моторостроительном, на самых точных операциях, где допуск в микронах. Что ушёл оттуда после травмы — из-за пальца. Сам он об этом не рассказывал. Он вообще мало говорил. Но одну фразу повторял так часто, что мы начали её передразнивать.
— Характер, — говорил он, — это когда ты второй раз делаешь так же хорошо, как первый. А третий — лучше.
Толик в общаге изображал это с его интонацией, подняв руку с поджатым мизинцем. Ринат смеялся. Я тоже смеялся. А сам думал, что второй раз у меня пока не получается даже так же. Вторая втулка вышла хуже первой. Третья — нормальная. Четвёртая — хорошая. Характер, видимо, подтягивался медленнее, чем руки.
Тем временем вокруг начало твориться непонятное.
Сначала пропал сахар. Потом мыло. Потом ввели талоны. На сахар, на мыло, на водку, на сигареты. Талоны были бумажные, разноцветные, их выдавали в общаге под роспись. Толик тут же выменял свои водочные на сахарные у соседа с третьего этажа, потому что сахар было проще продать. Толик вообще быстро понял новое время. Раньше всех.
Очереди стали длинные и злые. В гастрономе на углу продавщица писала номер очереди шариковой ручкой на ладони. У меня на ладони однажды было «147». Я простоял три часа и купил пачку масла и кулёк карамели. Карамель была липкая, как в детдоме у шефов. Некоторые вещи в Союзе не менялись до самого конца.
По телевизору в красном уголке общаги показывали съезды. Люди в костюмах выходили на трибуну и говорили длинно. Некоторые кричали. Ринат смотрел съезды с интересом, как футбол.
— За кого ты? — спросил я.
— Ни за кого, — сказал Ринат. — Просто интересно, кто кому первый в морду даст.
Никто так никому и не дал. По крайней мере, при нас.
Практику мы проходили на заводе. Большой цех, станки до горизонта, мостовой кран под потолком, гул, от которого через час переставал слышать собственные мысли. Нас поставили к рабочим, в пару. Меня — к пожилому токарю, дяде Коле. Он точил валы, огромные, в руку толщиной, и молчал. Я подавал заготовки, подметал стружку и смотрел.
На второй неделе дядя Коля выключил станок, сел на ящик, достал из кармана бутерброд с салом и сказал:
— Заказов нет. Видишь, половина стоит?
Я посмотрел. Половина станков и правда стояла. Над ними горел свет, а людей не было.
— Раньше в три смены работали, — сказал дядя Коля. — Сейчас в одну, и то не каждый день. Ты, парень, зря в токаря пошёл.
— А куда надо было?
Дядя Коля пожевал сало.
— Не знаю, — сказал он честно. — Сейчас никто не знает.
Это «никто не знает» я потом слышал ещё много лет. От разных людей, по разным поводам. Но первый раз — от дяди Коли, на ящике, с бутербродом.
В августе девяносто первого я был в общаге. Утром включили телевизор, а там — балет. «Лебединое озеро». Весь день. Ринат сидел перед экраном и не понимал.
— Это что, праздник какой-то?
Толик уже куда-то сбегал, что-то узнал.
— Спокуха, — сказал он. — В Москве танки.
Мы подошли к окну. В Уфе танков не было. Был обычный августовский день: тополиный пух давно отлетел, на балконе соседней пятиэтажки женщина развешивала бельё. Мужик внизу чинил «Москвич», лёжа под ним на картонке. Всё было как всегда. Только по телевизору танцевали лебеди.
Через три дня лебеди закончились. Потом, к декабрю, закончился Союз. Я узнал об этом тоже по телевизору, в красном уголке, между двумя зачётами. Союза не стало, а мне надо было сдавать зачёт по допускам и посадкам. Я сдал на четыре. Рашит Галимович сказал, что за посадку с натягом надо было пять, но у меня «натяг в голове не тот».
Зимой, перед выпуском, мне дали разряд. Третий. Выдали корочку — синюю, с гербом, который уже был гербом страны, которой нет. Я держал её в руках и думал, что это, наверное, смешно. Но смешно почему-то не было.
Рашит Галимович пожал нам всем руки. Мне — последнему. Рука у него была сухая и твёрдая, как деревянная ручка напильника.
— Ты не бросай, — сказал он. — Металл тебя слушается. Это не у всех.
— А работа где будет?
Он посмотрел в окно. Окно было наполовину грязное, наполовину чистое.
— Где-нибудь будет, — сказал он. — Руки прокормят. Если голова не подведёт.
Я вышел из мастерской на мороз. Пахло снегом и выхлопом от автобуса. В кармане лежала корочка третьего разряда, а под ней, в другом кармане, — первая втулка, тёплая от ноги.
Толик ждал меня у ворот. Он курил и притопывал.
— Серый, — сказал он. — Есть тема.
Толик всегда знал, где тема. Я тогда ещё не понимал, что в новой стране это умение будет стоить больше, чем третий разряд, микрометр с трещоткой и характер, который второй раз делает так же хорошо, как первый.
— Какая тема?
— Потом расскажу. Спокуха.
И мы пошли к остановке, по снегу, в сторону той жизни, которую никто не знал.
Глава 3. Спирт в снегу
Работу по специальности я нашёл быстро и так же быстро понял, что это не работа, а место, куда надо ходить.
Меня взяли токарем в механический цех при одном заводе, названия которого я называть не буду — завода всё равно больше нет, а на его месте сейчас торговый центр с фудкортом. Там, где стоял мой 1К62, теперь, по моим расчётам, продают шаурму. Я как-то заходил. Шаурма была неплохая.
Станков в цеху было тридцать два. Работали шесть. Зарплату платили раз в два-три месяца, иногда частями, иногда продукцией. Один раз выдали кастрюлями. Нам с Ринатом досталось по две эмалированных кастрюли с цветочком на боку. Мы стояли на рынке и пытались их продать. Рядом стоял мужик с завода резиновых изделий и продавал грелки. Покупателей не было ни у него, ни у нас. К вечеру мы поменялись: я ему кастрюлю, он мне грелку. Грелка потом пригодилась. Кастрюля, надеюсь, ему тоже.
У меня была квартира. Однокомнатная, на окраине, в панельной девятиэтажке. Мне её дали как сироте, выпускнику детдома, после долгой беготни по кабинетам с папкой справок. Четвёртый этаж, окна на пустырь, за пустырём — железная дорога. Ночью проходили товарняки, и стёкла в серванте, который достался от прежних жильцов, тихонько звенели. Сервант был пустой. Я поставил туда коробку с карандашами и втулку. Больше ставить было нечего.
Квартира была главным, что у меня было. Я это понимал примерно так же, как понимаешь, что у тебя есть почки. Есть и есть. Пока не заболят.
Подработать в те годы было почти невозможно. Всё, что можно было разгрузить, погрузить, перенести и перетащить, уже кто-то разгружал, грузил и таскал. Бригады дрались за разгрузку фур и вагонов. Буквально дрались — не в переносном смысле, а кулаками, а иногда и чем посерьёзнее.
Толик нашёл нам место на товарной станции. Там, за складами, по утрам собирались мужики. Стояли кучками, курили, поглядывали друг на друга. Каждая кучка была бригада. У каждой бригады был старший. Когда подходила фура или подавали вагон, старшие шли к экспедитору договариваться. Кто договорился — тот и разгружает. Кто не договорился — может попробовать договориться по-другому.
Нашим старшим был Толик. Больше некому было. Ринат был слишком спокойный, а я слишком честный — Толик так и сказал.
— Серый, ты с экспедитором не говори. Ты ему правду скажешь, а он тебе потом половину недодаст.
Нас было пятеро: Толик, Ринат, я и ещё двое парней из нашей группы в ПТУ, Эдик и Вова-большой. Вова-большой был действительно большой — метр девяносто, руки как лопаты. Его брали для солидности. Он редко говорил, но стоял рядом с Толиком, и экспедиторы как-то сразу становились сговорчивее.
Первая драка случилась на третий день. Подали вагон с цементом. Толик договорился. Мы уже подошли к вагону, когда из-за склада вышли пятеро других. Старший у них был в спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками и в кепке.
— Это наш вагон, — сказал он.
— Мы договорились, — сказал Толик.
— С кем?
— С экспедитором.
— А мы с экспедитором вчера договорились.
Экспедитор в этот момент очень внимательно изучал свои накладные и смотрел в другую сторону. Это было универсальное поведение экспедиторов девяностых.
Дрались мы недолго и бестолково. Никто из нас драться по-настоящему не умел, они, как выяснилось, тоже. Толкались, махали руками, кто-то упал в лужу. Вова-большой взял одного из них за воротник и просто поднял. Подержал. Поставил обратно. Этого хватило. Они ушли, ругаясь, а мы разгружали цемент до вечера. У меня была разбита губа, и цементная пыль попадала в ранку. Щипало. Заплатили нам, как Толик и предсказывал, меньше, чем обещали.
Так мы и жили. Утром — цех, если там было что делать. Если не было — станция. Вечером — считали деньги, которых хватало на хлеб, макароны и «Доширак», который тогда только появился и казался едой будущего. Я варил макароны в той самой эмалированной кастрюле с цветочком — одну всё-таки не продал. Готовил я, кстати, неплохо. Поваром не стал, но макароны у меня не слипались. Ринат говорил, что это единственное, в чём я его обошёл.
На Центральном рынке, в крытом павильоне, где продавали одежду, висела кожаная куртка.
Она висела там месяца два, на плечиках, на самом верху, под потолком, чтобы все видели. Чёрная, турецкая, с широкими плечами, с поясом на заклёпках и с молниями на карманах. Пахла она так, как ничего больше не пахло в моей жизни, — кожей, краской и чем-то дорогим, заграничным.
Кожаная куртка тогда значила, что ты не пропал. Что у тебя всё в порядке. Что ты в теме. В таких куртках ходили люди, у которых были машины и которые не стояли в очередях. В таких куртках ходил старший той бригады, с которой мы дрались, — только поверх «Адидаса». Человеку в такой куртке, я был уверен, не могли выдать зарплату кастрюлями.
Я ходил на рынок смотреть на неё. Не покупать — смотреть. Продавщица, полная женщина в пуховом платке, быстро поняла, что я не покупатель, и перестала со мной здороваться. Однажды она всё-таки сняла куртку с крючка шестом и дала мне примерить. Наверное, из жалости. Или чтобы я уже отстал.
Куртка была тяжёлая. Плечи у неё были шире моих сантиметров на десять, и я в ней стал похож на шкаф, в который положили голову. Но я посмотрел в зеркало, мутное, с отбитым углом, и увидел там человека, у которого всё в порядке.
— Турецкая, — сказала продавщица. — Натуральная. Будешь брать?
Цену она назвала такую, что это были примерно четыре моих зарплаты. Если бы мне их платили.
— Подумаю, — сказал я.
— Думай, — сказала она и повесила куртку обратно, под потолок.
Я думал очень долго. Но это отдельная история.
На кухне у меня сейчас нет кожаной куртки. Есть куртка из «Спортмастера», синтетическая, на молнии, висит в коридоре. Свеча догорела до середины. Я отрезал ножом нагар с фитиля, чтобы не коптила. Этому меня научили в монастыре — нагар надо снимать, иначе пламя растёт, чадит и свеча горит вдвое быстрее. Тогда, в девяностых, я про нагар не знал. Я вообще много чего не знал.
Про «Рояль» — это было в феврале. Год, кажется, девяносто третий. Может, девяносто четвёртый. Эти годы у меня склеились, как карамель от шефов.
Фура пришла ночью. Толик узнал о ней заранее — у него всегда были какие-то знакомые, которые что-то знали. Сказал: будет фура со спиртом, разгрузка на склад за станцией, платят хорошо, но надо быть в одиннадцать вечера и молчать.
Спирт «Рояль» тогда знали все. Литровые бутылки с квадратными плечами, этикетка с короной, девяносто шесть градусов. Говорили, что его делают в Европе, из чистого зерна, и что им можно хоть раны промывать, хоть пить. Им и промывали, и пили. Чаще второе. Разводили водой из-под крана, добавляли порошок «Юпи» для цвета и вкуса. Получался напиток ядовито-оранжевый, похожий на жидкость для мытья окон. Его называли «ликёр».
Было минус двадцать пять. Мы стояли у склада, в темноте, и притопывали. Фура опоздала на час. Когда она подъехала, водитель вылез, посмотрел на нас так, как будто мы уже что-то украли, и открыл двери.
Внутри были коробки. Много коробок. В каждой — двенадцать бутылок, переложенных картоном. Мы разгружали цепочкой: Вова-большой подавал из фуры, я принимал, передавал Ринату, Ринат — Эдику, Эдик — Толику, Толик ставил на поддон на складе. Руки через полчаса перестали чувствовать холод. Через час — вообще перестали чувствовать.
В какой-то момент одна коробка вышла из фуры мокрая. Бутылка внутри треснула. Запахло так, что у всех защипало в носу. Водитель выругался. Экспедитор, который стоял со списком, достал ручку и что-то записал.
— Бой, — сказал он. — Спишем.
И тут у Толика стало такое лицо, какое бывает у человека, который увидел тему.
Как это случилось дальше, я толком не помню. Кажется, Толик тоже сказал «бой» — про ещё одну коробку. Потом про ещё одну. Экспедитор, по-моему, всё понимал, но смотрел в свои накладные. Может, ему было всё равно. Может, он знал, что списанные бутылки потом всё равно кто-нибудь выпьет, так какая разница кто.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.