Зажги сам. Роман, основанный на реальных событиях

© Сергей Маузер, 2026

ISBN 978-5-0071-4071-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЗАЖГИ САМ

Роман, основанный на реальных событиях

Сергей Маузер

Сергиев Посад · 2026

Глава 1. Горбушка по пятницам

Столовая пахла не едой, а чем-то средним между мокрой тряпкой и подгоревшей кашей. Этот запах впитывался в одежду, в волосы, в подушку. Я до сих пор узнаю его в чужих подъездах и вздрагиваю.

Детский дом стоял в Уфе, на тихой улице, за зелёным забором из штакетника, который красили каждую весну одной и той же краской. Краска ложилась на старую, и к восьмидесятым штакетины стали толстые, как пальцы у грузчика. Здание было кирпичное, в три этажа. На первом — столовая, кухня, кабинет директора и красный уголок с бюстом Ленина, у которого кто-то давно отбил кончик носа. Бюст так и стоял, с отбитым носом, и никто этого не замечал. Или делали вид.

Мы жили на втором. Спальня на двенадцать коек, у каждой тумбочка. Тумбочка считалась твоей, но это было такое же «твоё», как «твоя» очередь в поликлинике. Её могли открыть, проверить, переставить. Одежда была общая. На внутренней стороне трусов и маек хлоркой писали номер, чтобы после прачечной разобрать. Мой номер был семнадцать. Я его помню лучше, чем некоторые телефоны.

Утром — подъём, зарядка в коридоре, умывание холодной водой, потом столовая. Каша. Манная, пшённая, «дружба» — это когда пшено с рисом. Масло кубиком, чай в гранёном стакане, сладкий до липкости. Хлеб — два куска, серый, вчерашний, а то и позавчерашний. Хлеб резала повариха тётя Валя, огромным ножом, на доске, которая от старости стала вогнутой, как лодка. Из одной буханки выходило двенадцать ломтей. Не одиннадцать и не тринадцать. Двенадцать. Я это знал, потому что считал.

Но был день, когда запах столовой перебивало что-то другое — запах свежего хлеба, который привозили по пятницам.

Хлебовозка приезжала часов в одиннадцать. Серый фургон, на боку белыми буквами — «ХЛЕБ». Шофёр, дядя Миша, в кепке и в халате поверх пиджака, открывал задние двери, и оттуда выдвигались деревянные лотки. Буханки лежали в них тесно, плечом к плечу, как солдаты. Ещё тёплые. От них шёл пар, если на улице было холодно.

Запах шёл по всему первому этажу. Поднимался по лестнице. Пролезал под дверь класса, где у нас была самоподготовка, и мы переставали решать примеры. Даже воспитатели начинали чаще смотреть в окно.

Тогда казалось, что счастье — это просто горбушка, которую можно съесть, пока никто не видит.

Горбушки доставались не всем. Их было две на буханку, а нас — много. Тётя Валя горбушки не резала на ломти, откладывала отдельно, на свои соображения. Кому-то из дежурных. Кому-то из маленьких, кто плакал. Кому-то просто так. Систему я так и не понял, хотя изучал её несколько лет с упорством учёного.

Первую свою горбушку я получил лет в семь. Дежурил по кухне — таскал лотки, хотя меня самого можно было положить в лоток. Тётя Валя посмотрела, как я пыхчу, отломила горбушку от крайней буханки и сунула мне в руку.

— Иди за бак, — сказала она. — Чтоб не видели.

Я встал за бак с помоями. Там пахло соответственно. Но я этого не замечал. Горбушка была горячая, корка хрустела, а внутри был мякиш — белый, мягкий, живой. Я ел медленно. Отщипывал по кусочку. Мне казалось, если съесть быстро, то как будто ничего и не было.

Потом, много лет спустя, в дорогих ресторанах, куда меня пару раз приглашали партнёры, мне приносили хлеб в плетёной корзинке, с оливковым маслом и какой-то солью с Гималаев. Я ел и вежливо кивал. Но это было не то. За баком с помоями было лучше.

Воспитательницу звали Анна Петровна. Она не говорила громко и не ругала за разбитую чашку.

Это важно. Остальные ругали. Не со зла — у них была работа такая, и на каждую разбитую чашку потом писали объяснительную. Одна воспитательница, Зинаида Фёдоровна, умела так сказать «Ну и что мы наделали?», что хотелось самому сдать себя в милицию. А Анна Петровна брала веник, заметала осколки и говорила:

— Бывает. Руки целы?

Она была невысокая, в сером костюме, с волосами, собранными сзади в узел. Очки носила на цепочке. Больше про её внешность я, честно говоря, ничего сказать не могу. Лицо стёрлось. Как монета, которую долго носили в кармане.

Однажды зимой я заболел. Ангина, температура под сорок, горло такое, будто проглотил ёжика. Меня положили в изолятор — маленькую комнату на две кровати, с белыми стенами и окном во двор. Там пахло хлоркой и почему-то яблоками. Я лежал один, смотрел в потолок и считал трещины. Трещин было девять.

Вечером пришла Анна Петровна. Принесла мне чай с малиновым вареньем. В своей собственной кружке — белой, с синей каёмкой.

— Пей, пока горячий, — сказала она. — Маленькими глотками.

Я пил маленькими глотками. Горло горело, варенье было сладкое, в нём попадались косточки, и они застревали в зубах. Анна Петровна сидела на соседней кровати и молчала. Не читала нотаций, не спрашивала, как я себя чувствую. Просто сидела. Потом забрала кружку и ушла.

Я запомнил эту кружку лучше, чем её лицо. Потому что это была первая вещь, которая принадлежала кому-то, а не «всем». И она дала её мне.

В детдоме всё было «всех». Стаканы, ложки, полотенца, книжки в библиотеке, мяч во дворе. Даже воспитатели были «всех» — они приходили на смену и уходили со смены. А у Анны Петровны была своя кружка. Она пила из неё в воспитательской. И вот эту свою кружку она принесла мне. Мне, номеру семнадцать.

Я потом несколько дней ходил и думал про эту кружку. Никому не рассказывал. Боялся, что если расскажу, это станет «всех».

У меня был друг — Колька.

Колька был на год младше, но выглядел старше — широкий, лобастый, с белёсыми бровями. Спереди у него не хватало куска зуба. Он утверждал, что это его ударил лошадью цыган, когда он был маленький. Потом утверждал, что упал с турника. Потом — что зуб ему выбили на войне. Какая война в шесть лет, он не уточнял.

Зато через эту дырку он умел свистеть. Громко, пронзительно, так, что с тополя во дворе срывались вороны. Воспитатели за этот свист его гоняли, а мы уважали. Я сам пробовал свистеть — без дырки не получалось. Одно время всерьёз думал, не выбить ли себе зуб. Колька отговорил.

— Двоих свистунов тут не надо, — сказал он. — Конкуренция.

Слово «конкуренция» он где-то услышал и очень его полюбил. Употреблял к месту и не к месту.

Колька говорил, что, когда вырастет, станет лётчиком. Он знал все самолёты. Ну, так он говорил. Ту-134, Ту-154, Ил-62, Ан-2 — «кукурузник». Когда над Уфой пролетал самолёт, Колька задирал голову и говорил, какой это. Проверить было нельзя, самолёт был высоко, маленький, серебристый, с белым хвостом из пара. Но Колька говорил уверенно, и мы верили.

— Сто пятьдесят четвёртый, — говорил он. — В Москву пошёл. Там сейчас курицу дают.

— Какую курицу?

— В самолёте. В фольге. Горячую. И лимонад.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Откуда Колька мог знать про курицу в фольге, я не понимаю до сих пор. Никто из нас в самолёте не летал. Но я представлял эту курицу — горячую, в фольге, на высоте десять тысяч метров, — и мне становилось хорошо.

А я хотел стать поваром. Не потому что любил готовить, а потому что хотел, чтобы у всех всегда была еда.

Я Кольке так и сказал однажды. Мы лежали за сараем, где хранился садовый инвентарь, на траве. Был июнь, пахло тополиным пухом и нагретым рубероидом.

— Повар — это для девчонок, — сказал Колька.

— Тётя Валя не девчонка.

Колька подумал.

— Тётя Валя — это исключение.

— Я буду главный повар. Чтобы хлеба было сколько хочешь. И горбушки всем.

— Всем горбушек не хватит. У буханки две горбушки.

— Значит, буханок будет больше.

Колька посмотрел на меня с уважением. Мысль про буханки ему в голову не приходила.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я буду прилетать к тебе обедать.

— На самолёте?

— На Ту-154. Прямо во двор.

— Он во двор не влезет.

— Влезет. Я его боком посажу.

И засвистел через свою дырку, так что с сарая слетела кошка.

Под Новый год к нам приходили шефы. Шефами у нас был моторостроительный завод — тот самый, что делал двигатели для самолётов. Колька, когда это узнал, неделю ходил гордый, как будто лично собирал каждый двигатель.

Шефы приходили в пальто, пахнущих морозом и одеколоном «Шипр». Приносили подарки в бумажных кульках: мандарины, конфеты «Мишка косолапый» и «Белочка», карамель, которая липла к фантику, грецкие орехи. Орехи мы кололи дверью. Дверь потом пришлось перевешивать, но это было уже после праздника.

В тот год, когда мне было девять, один из шефов — дядька с усами, в очках с толстыми стёклами — раздавал ещё и канцелярию. Кому пенал, кому альбом, кому ластик в виде машинки. Мне достался набор цветных карандашей. Шесть штук, в картонной коробке. На крышке был нарисован мальчик с собакой, собака почему-то была зелёная.

— Рисуешь? — спросил дядька.

— Не знаю, — честно сказал я.

— Вот и узнаешь, — сказал он и пошёл дальше.

Шесть карандашей: красный, жёлтый, зелёный, синий, коричневый, чёрный. Я пересчитал их раз пять. Потом понюхал. Карандаши пахли деревом и чем-то сладковатым, клеем, наверное.

Я спрятал их под матрас и доставал только ночью, чтобы никто не увидел. Это была первая вещь, которая была только моей.

Кружка Анны Петровны была её — она мне её дала, а потом забрала. А карандаши были мои. Насовсем. Это было странное чувство. Немного тревожное. Я не знал, что делать с вещью, которая только моя. Боялся, что отберут, сломают, растащат. Поэтому матрас.

Ночью в спальне было темно, но из коридора сквозь стекло над дверью падал жёлтый свет от лампочки. Полоска света ложилась как раз на мою подушку. Я садился, подкладывал под листок учебник по природоведению и рисовал.

Я рисовал самолёты. И суп. И белую кружку с синей каёмкой.

Самолёты у меня получались кривые. Крыло всегда уходило вниз, как у подбитого. Суп был проще — тарелка, пар, ложка. Пар я рисовал коричневым, потому что белого не было. Кружку рисовал синим и чёрным — синюю каёмку и чёрный контур. Белое оставлял бумагой.

Колька спал на соседней кровати. Однажды он проснулся, увидел, что я рисую, и шёпотом спросил:

— Это что у тебя?

— Ничего.

— Карандаши?

Я молчал. Колька подумал и сказал:

— Я никому.

И правда никому не сказал. Только иногда ночью протягивал руку через проход и просил синий. Для неба. Небо у Кольки выходило лучше, чем у меня, — ровное, без просветов. А самолёты у него получались точно такие же кривые. Это меня утешало.

Синий карандаш закончился первым. Мы его исписали до огрызка, до того, что держать было нельзя. Коричневый — последним: пар над супом рисовать надо было нечасто.

Сейчас, на кухне, передо мной лежит жестяная коробка на двенадцать цветов. Синий в ней самый короткий. Я как-то не задумывался об этом. А теперь посмотрел — и правда.

Когда я вырос, я не стал ни поваром, ни лётчиком. Но я до сих пор покупаю цветные карандаши. И иногда рисую самолёты.

Может быть, поэтому я потом так долго делал свечи. Свеча — это тоже маленькая вещь, которую отдают другому. Как чай в чужой кружке, когда тебе плохо.

Свеча на столе горит ровно. Воск у фитиля уже собрался в прозрачное озерцо. Я подвинул её чуть ближе к листу, чтобы было светлее. Как тогда — полоска света из коридора.

Была ещё одна история, про которую я вспоминаю, когда режу хлеб.

Летом, лет в одиннадцать, я напросился на кухню помогать тёте Вале. Не на дежурство, а так, добровольно. Мне хотелось посмотреть, как делается еда. Изнутри.

Изнутри еда делалась так. Огромные алюминиевые кастрюли, в которые можно было посадить двоих Колек. Картошка в мешках, которую надо чистить. Чистили её ножами, у которых лезвие было сточено до тонкого полумесяца. Очистки падали в ведро длинными спиралями. Тётя Валя чистила так, что спираль выходила целая, от начала до конца, без единого разрыва. У меня выходили кусочки, лохмотья и большие куски картошки вместе с кожурой.

— Ты не картошку чистишь, — сказала тётя Валя, — ты её раздеваешь вместе с мясом. Тоньше бери.

Я брал тоньше. Выходило медленнее. Тётя Валя вздыхала, но не отбирала нож.

Потом она учила меня резать хлеб. На той самой вогнутой доске.

— Двенадцать кусков, — сказала она. — Смотри. Сначала пополам. Потом каждую половину пополам. Потом каждую четвертушку на три. Чтобы ровно было. Чтобы никто не сказал, что ему меньше.

— А если скажут?

— Скажут всё равно. Но чтоб неправда была.

Я резал. Куски получались разные: один толстый, другой как бумага. Тётя Валя смотрела, качала головой и говорила «ещё». К концу лета у меня выходило двенадцать почти одинаковых ломтей. Почти. Тётя Валя брала два крайних, прикладывала друг к другу, смотрела на просвет и говорила:

— Годится.

Это было первое «годится» в моей жизни от взрослого человека. Не «молодец», не «хорошо», а именно «годится». В нём была точность. «Молодец» говорят всем, чтобы отстали. «Годится» говорят, когда проверили.

Потом, много лет спустя, другой человек, над другим столом, приложит к свету другую вещь — железную — и скажет то же самое слово. Но это будет уже в ПТУ.

А тогда я вышел из кухни, пропахший луком, картошкой и тем самым столовским запахом, от которого вздрагиваю до сих пор. Колька ждал меня на крыльце.

— Ну что? — спросил он.

— Двенадцать кусков, — сказал я. — Ровно.

— Конкуренция, — одобрительно сказал Колька. Он опять употребил слово не к месту, но я понял, что он имел в виду.

В ту пятницу, когда приехал серый фургон с белыми буквами, тётя Валя отломила горбушку и отдала мне. Я не пошёл за бак. Я вышел во двор, за сарай, где пахло рубероидом, и разломил горбушку пополам.

Колька взял свою половину, откусил, прожевал, посмотрел в небо и сказал:

— Ил-62. На Москву.

Я посмотрел. В небе ничего не было. Только облако, похожее на кривой самолёт с крылом, уходящим вниз.

— Ага, — сказал я. — На Москву.

И мы доели.

Глава 2. Характер

Из детского дома выпускали летом. Выдавали на руки документы, пальто на вырост, ботинки, два комплекта белья — уже без номеров — и немного денег. Ещё выдавали напутствие. Директор говорил его всем одинаково, стоя у окна в своём кабинете и глядя куда-то поверх наших голов, на тополь.

— Вы теперь самостоятельные люди. Государство вас вырастило. Не подведите.

Кого именно не подвести, он не уточнял. Государство, наверное. Государство к тому времени само выглядело так, будто его вот-вот кто-нибудь подведёт.

Мне было семнадцать. Шёл восемьдесят девятый год.

Анна Петровна вышла меня проводить на крыльцо. Она поправила мне воротник пальто, хотя он был в порядке, и сказала:

— Ешь нормально, Серёжа. Не всухомятку.

Я сказал, что буду. Мы оба знали, что не буду. Кружку она мне не подарила, и я не спросил. Я тогда был уже большой и понимал, что свою кружку человек не отдаёт. Даёт на время, когда тебе плохо. Это другое.

Колька ещё оставался — ему был год до выпуска. Он стоял у забора, засунув руки в карманы, и свистел через свой зуб что-то бодрое. Потом перестал свистеть и сказал:

— Ты это. Пиши.

— Куда писать? Ты в соседнем районе.

— Всё равно пиши. Лётчикам письма пишут.

Я пообещал. Написал ему, кажется, два раза. Он мне — один. Мы были не писатели.

С документами и пальто я поехал на троллейбусе в ПТУ. Поваром я не стал. Поваров в том году набирали мало, и мне в комиссии сказали, что с моими оценками по математике лучше на токаря. Токарь — это ремесло, которое кормит. Работа с металлом, станок, чертёж, точность до десятых долей миллиметра. Женщина в комиссии сказала это так, будто сама двадцать лет стояла у станка. Может, и стояла. У неё были очень короткие ногти.

Я подумал: кормит — это тоже про еду. И согласился.

Общежитие было пятиэтажное, панельное, с общей кухней на этаже и душем в подвале, где горячая вода была по вторникам и субботам. В комнате нас было четверо. Ринат — из-под Бирска, длинный, спокойный, умел спать сидя на любой поверхности. Толик — из Стерлитамака, маленький, быстрый, с чёлкой и привычкой по любому поводу говорить «спокуха». И ещё один парень, Серёга, как я, но он через полгода ушёл в армию, и я его почти не запомнил. Запомнил только, что он храпел с присвистом, и Ринат говорил, что это Колька передаёт мне привет.