Солнце не зайдет во гневе моем

1. Разговор с начальством

Олеся всегда трепетно ждала вызова в кабинет начальства. Обычно это происходило по проверенному плану: она закидывала его ответами на многочисленные поручения, а потом удалялась, терпеливо ожидая, как он грузно, с одышкой, будет выбираться из-под них. Эдуард Фаридович умел держать лицо, поэтому без поправок ее точно выполненные задания никогда не оставались.Он часто забывал о приоритетности текущих дел, отвлекался на новые, из-за чего создавался аврал, разгребать который приходилось Олесе. Но, как бы не раздражало порой начальствование над ней такого непоследовательного субъекта, Олеся признавала за ним хваткий ум и умение расположить к себе так, чтобы получить желаемое. Этого Олесе не доставало. Отличная учеба в школе, красный диплом- все это предвещало грандиозную карьеру, но закончилось работой в межрайонном следственном отделе в должности, как бы банально это не казалось, следователя. Олеся мечтала ловить претупников и раскрывать сложные дела, ей бы в Москву с ее талантами, но страх ослушаться, рискнуть, оказался сильнее. В конце концов, тут и родители рядом, и жизнь спокойная, и ребенок на свежем воздухе. Вот Эдуард Фаридович- у него все наоборот, он уже одним именем своим стал знаковой фигурой в ПГТ и ближайших поселениях и деревнях. Восточные корни наградили его харизмой и возможностью вывозить семью на лето в солнечный Азербайджан к свои родителям.

–Заходи, – Эдуард Фаридович с хрустом доедал салат, запивая его колой прямо из бутылки. Для Олеси он выделял время только в обед, так как в остальное время был занят более важными вещами. -Выкладывай, чем пришла меня мучить.

–Добрый день!– Олеся тихо, торопливо зашла, закрыла дверь, перепутала в руках все записи, которые до этого тщательно раскладывала, уронила ручку, подняла, и теперь готова была говорить.

–На 15 число запланировано совещание с прокурором…

–Знаю, да, помню.

–Вам нужно подтвердить свое участие и сообщит , на каком транспорте Вы поедете, для заказа пропуска.

–Да, так, это я скажу тебе, дальше

– На личный прием в 17.00 записалась гражданка Сизова по вопросу порчи имущества.

–Это там, где забор похерили?

–Да, Вы просили собрать материалы дела перед ее приходом.

– Так, хорошо, давай.

Олесе нравилось быть частью дискуссии с Эдуардом Фаридовичем особенно, когда он говорил нецензурные или жаргоннные слова, ведь самой себе она их употреблять не позволяла, а соглашаясь с ним в этом дискурсе, как будто бы и сама становилась более развязной и смелой.

–Так еще есть что-то? – Эдуард Фаридович по привычке высунул язык и оставил его на верхней губе, размышляя о чем то. Конечно, он не мог не проводить этих символических планерок с Олесей. Девушка потеряла бы остатки всякого интереса к работе, а он потерял бы "голосового помощника", который мог ответить на любой его вопрос в любое время. Голову его занимало слишком много дел: отчеты начальству, розыскные мероприятия, планерки, низкие показатели, недовольная Бакинской жарой жена. Среди всего этого Олеся была на тридцать первом или тридцать втором месте, но и это место должно было быть занято, в противном случае паззл бы не сложился. Когда сквозь глянцевую поверхность спортивного автомобиля проглядывал рисунок линолеума, на котором Эдуард Фаридович собирал очередной паззл, он жутко гневался на жену, детей и мгновенно остывал, когда обнаруживал последний элемент приклеенным к одной из частей своего массивного тела.

–Да, ну и касательно дел … убийств..сотрудников..

Послеобеденное умиротворение как рукой сняло, и Олеся почуствовала, как вызвала в начальнике раздражение.

–Я уже говорил, что это еще доказать нужно, что убийства. Дела недавно открыли, следствие идет. И ты опять приходишь с этим.

–Так просто третий случай похожий…

Все попытки возражать у Олеси получались невнятными, а самое главное не производили никакого эффекта, кроме усиления раздражения начальника.

–Вот в том то и дело похожий, занимаются этим в другом отделе.

–Ну нам отправляют, так как к нам территориально…

–Когда будет официальное распоряжение, тогда в работу возьмем. Что ты меня задолбала этими делами?

Сейчас соглашаться с бранными словами Олесе не хотелось. Она чувствовала себя виноватой за то, что сочла возможным допустить, что тот вопрос, который казался ей самым важным и захватывающим, мог бы быть на повестке дня.

–Вот вы любите искать там, где не пахнет, маньяки посюду мерещатся,насмотрелись американских сериалов. Уже в серию объединила.

– По характеру травм и, учитывая профессиональную принадлежность жертв…

– Олеся, это село! Ребята молодые спиваются, а потом головы разбивают! Ну побойся Бога, какие маньяки! Кому мы нужны тут? Маньякам девочки молодые нужны, прости Господи…– Эдуард Фаридович отмахнулся от нее, и она почувствовла себя такой же маленькой, как и присевшая на стол начальника муха.

–Так слушай, пока не забыл, для Давидика купи крестик, пожалуйста, он потерял в море. Жена мозг съела уже.

–Эдуард Фаридович, ну это как бы личное, тут как Вам нравится…

–Ты знаешь, я в Бога не верю, но жена, она же с меня с живого не слезет, а ты там рядом живешь как раз с храмом. Денег сколько надо, я скину.

Олеся ушла плакать.

2. Разговор с подругой

Плакать Олесе лучше всего удавалось в патологоанатомическом отделении районной больницы в сигаретном дыму своей подруги Светы. Молодые женщины познакомились на работе, и так как круг интересов их был схож, легко сошлись. Света была наслышана об Эдуарде Фаридовиче, питала к нему свою собственную неприязнь, поэтому всецело поддерживала Олесю.

– Я будто бы не человек для него, а муха! – глотая слезы, сетовала Олеся.– Но вот увидишь, окажется, что я права, что дело серьезное. Он же первый хватится меня и будет задачи ставить, писать, звонить. А сейчас я, видите ли, сериалов насмотрелась! А когда, спрашивается, мне их смотреть?!

Света, глядя в одну точку, медленно выпускала из себя дым с ароматом женских духов, дышала «по квадрату», что придавало ей достаточно сил, чтобы сохранять душевное равновесие. Олеся не курила, поэтому и этого допинга была лишена.

– Олесь, ну конечно, ты права! Ну конечно, хватится – уже третий труп! А ты знаешь, ты не ведись! Спустя рукава делай, не усердствуй особо, и внерабочее время звонки не принимай.

– Ну так уволит же, а мне сына кормить надо!

– Да не уволит он! Кто с ним работать будет? Я тебя умоляю…

– А ты сама смотрела тело последнего убитого?

– Нет, я сама лично не смотрела, я отгул брала – к Павлику на соревнования. Девочки разбирали, но у меня на почте отчеты, фото, я в копии. Посмотрим? Ты как?

– А можно? – округлила глаза с тревожностью и любопытством Олеся.

– Да мне самой интересно, что там. – прищурилась Света. – Ну вот, смотри.

Олеся смотрела на мертвое тело с сильными кровоподтеками на лице, черты лица опознавались лишь частично. Мужчина средних лет, моложавый – так можно было бы сказать о нем, увидев его живого, поздоровавшись с ним, а сейчас Олеся делала над собой усилие, чтобы отнестись к нему как к вещдоку. Когда-то бывший муж Олеси, Олег, инженер-проектировщик показывал ей проект здания в компьютерных программах – паутина разноцветных линий, цифры и значки. Он тогда так искренне удивлялся, почему она ничего не понимает. "Вот же, ну вот же посмотри – дом, вот его ось, вот проекция пола". Олеся искренне пыталась распознать в чертеже нечто понятное, радуясь тому, что у Олега есть еще один повод восхититься собой. Вот и сейчас ей бы очень хотелось разглядеть в сине-красно-землистых фотографиях что-то уникальное, чтобы помогло раскрыть дело. Она смотрела, но не видела. Хотя как бы она это представила? Расследование ведет не ее отдел, Эдуард Фаридович отказывается ее слушать.

Мысли Олеси прервало чуть более громкое, чем обычно, откашливание Светы:

– Кхммм, интересно… А знаешь, что, вот эта пробоина в голове – это понятно, причина смерти, но вот на лице побои, как будто бы уже кто-то после смерти добивал, они свежее. Если так, то зачем? Ну или кажется… Ладно, девочки разберутся, в отчете вроде нет этого.

– Если только с такой яростью ненавидеть…,-задумчиво прогоорила Олеся, -и с таким гневом…

Она вспомнила, как после ссоры с мужем, когда он вышел продышаться, она постирала его вещи вместе с собачьими подстилками. Чувствовала она себя тогда, как окровавленный боец, нанесший последний удар и оставшийся один на бранном поле, .

– Ну если так только, как вариант…Помню у меня случай в общаге был, к нам периодически гопота наведывалась. Ну а что? Мединститут, девчонок много. И некоторые, ну прям совсем отбитые были. Кто-то из девок сами хороши, конечно, напрашивались на неприятности. Я всегда жесткий отпор давала. Один раз даже в драку полезла с их главным. И такая меня злость взяла тогда, что он мне угрожает, я взяла нож для масла и замахнулась на него. Я так и сказала: «Еще раз тронешь меня – заколю!». А потом, как метну этот нож в стену! Рядом с ним пролетело. Больше я его рядом с собой не видела. Хоть знаю, что девчонок, эта банда ловила, ну и ты понимаешь…А они молчали, по тем временам стыдно…

– А представь, если бы убила?! – изумилась Олеся

– Ну мы бы с тобой все равно встретились бы! – засмеялась Света.– Только по разные стороны.

Олеся заметила, что хоть Света и смеялась, глаза у нее были какие-то тусклые, будто приставлены от другого лица.

Посчитав, что уйти будет одним из способов закончить внезапно нахлынувшие воспоминания, наводящие тоску на Свету, Олеся поспешила ретироваться, чтобы забрать сына из воскресной школы.

3. Разговор с сыном

Олеся шла пешком около получаса, чтобы забрать сына из летнего лагеря, который, в силу его причастности к деятельности церкви, называли воскресной школой. Эдуард Фаридович повысил строение до уровня храма исключительно из-за своей крайне узкой осведомленности в вопросах религии, ведь, как известно, в Бога он не верил. Олеся верила в Бога, но образцовой прихожанкой не была. Где-то в глубине души она корила себя, что недостаточно уделяет времени всем бесчисленным ритуальным процедурам, таким как службы, исповедь и причастие и одновременно, как водится, оправдывала себя нехваткой времени. Олеся отворила калитку церковного двора, на котором была оборудована самодельная спортивная площадка. Ожидаемо Толик был здесь с друзьями. Он сидел на турнике, смеялся над тем, как товарищ пытается столкнуть его. Для Олеси встреча сына, который был уже давно подростком, всегда была словно дежавю, как будто бы она снова и снова встречала его из детского садика. Как обычно, она несколько раз звала его. Толик всегда был с своих мыслях, раскачивался, а когда, наконец замечал, становился напряженным, как натянутая струна, и бежал в ее распахнутые объятия. Казалось, тогда весь мир останавливался, и ничего более не существовало. Сейчас Толик был уже почти с нее ростом, неохотно шел навстречу, не давал даже себя поцеловать, а только провести рукой по густым неостриженным волосам, но Олеся по-прежнему ловила такие родные сердцу вибрации. В то же время, видя, как сын мог упасть, сердце ее сжималось, и внутри рос снежный ком абсолютно противоречивых эмоций: и страх, и жалость, и недовольство собой, что не смогла воспитать сына, способным дать отпор. Мальчиковые задирки, подколы она воспринимала крайне болезненно, и с самого садика внушала Толику, что дает ему официальное разрешение дать сдачи.

Когда они с Толиком собирались выходить за калитку, из церковного пристроя вышел отец Поликарп, высокий статный мужчина без возраста. Олеся радовалась его появлению во время ее присутствия в церкви – это был шанс узнать больше о сыне. Отец Поликарп поздоровался и выражение его лица приобрело готовность пообщаться с неравнодушной родительницей.

– Анатолий молодец! В воротах стоял насмерть! – отец Поликарп улыбнулся в бороду, но потом сдвинул брови.– Вы только поговорите дома, чтобы мальчишки в лесополосу одни к заброшенным домам не ходили. Вроде как спокойно все, но сердце у меня не на месте. Лучше перестраховаться.

Олеся понимала, что такая манера говорить при ребенке была скорее демонстративной. К отцу Поликарпу претензий не было, но она знала, что так сын отдалится еще больше. Поменять педагогическую манеру Олеся не решалась, так как альтернативы пристроить взрослеющего сына в адекватную компанию не было. Активности при церкви были самыми разнообразными, и спортивными, и творческими, да и отец Поликарп, в целом, годился на роль авторитетного взрослого, особенно для мальчика, который рос вдали от отца. Коллектив служащих и прислуживающих в церкви людей не ограничивался одним отцом Поликарпом, женщин старше среднего возраста было довольно много, все они были знакомы Олесе, поэтому вопросы нравственности и непритязательности к детям был для нее внутренне закрыт. Да и Толику нравилось проводить там время. Свойственного воскресным школам назидания на занятиях не было. Ребят кратко вводили в курс дела касательно Писания, и большую часть времени они проводили за физическим трудом, соревнованиями или познавательной и развивающей деятельностью. Плата за занятия была скромной, жители села могли себе позволить, так что церковный двор стал местом притяжения мальчишек.

Беспокойство батюшки передалось Олесе, и вместо того, чтобы мирно и заинтересованно поговорить с сыном, она сразу перешла в нападение.

– Ну и что ты забыл там -в заброшенных домах?

– Ничего…– буркнул Толик, опустив глаза. -Просто смотрели.

Они давно не светились искренним детским восторгом, иногда кратковременно вспыхивали, а теперь совсем потемнели и погасли.

– Нет ну не понимаю, что больше нечего делать? Ну все вроде время заняли, и свободное время осталось, но почему нужно вляпаться во что-то? Почему спокойно нельзя? Чего не хватает? Не понимаю…

Олеся расходилась, ее накрывало волнами гнева так, что она переставала быть на себя похожей, она даже не заметила, как они дошли домой и уже даже зашли внутрь, а она все продолжала игру на надрывной скрипке материнского беспокойства. Что стояло за этим? Животный страх того, что что-то случится с Толиком. Порой она сомневалась даже в своих материнских инстинктах, настолько, иногда ей казалось, они с сыном разобщены. Но мысль , что с ним что-то случится казалась ей настолько невыносимой, что единственным способом отвлечься было представить, как она кухонным ножом проводит одну за другой линии от запястья к локтю. Душевная боль была настолько сильной, что физическую пережить было бы проще. Толик занял оборонительную позицию и большую часть нотации отмалчивался.

– И знаешь, что,– задыхаясь, извергала она угрозы, – если ты не понимаешь по-хорошему, то больше не будешь ходить в лагерь, будешь сидеть дома без ключей все лето, а гулять со мной, когда я приду с работы.

Олеся поняла, что перегнула, но назад дороги не было и она использовала весь арсенал, так как молчание сына сводило шансы на его понимание и согласие к нулю.

Толик взорвался

– Ты только и умеешь, что угрожать! Ты бы хоть спросила, зачем я туда пошел!

– И так понятно, что друзья позвали, а у тебя своих мозгов же нет, вот ты и идешь!

– Мы хотели подготовить доклад о паранормальных явлениях, нужно было поснимать дом. Потом фотки в презентацию вставить.

На Олесю подул вечерний ветерок в открытое окно, и слова сына оказали похожее действие. Она стала успокаиваться и принялась сам атушить свой поджег.

– А сказать нельзя было по-человечески? Я бы могла помочь правильно сделать, по – нормальному.

– У тебя все по-нормальному, правильно, вот от тебя такой правильной отец и ушел, потому что тошно с тобой!

Олеся умела представлять боль, но это было слишком пронизывающе. Поэтому пощечина прилетела почти мгновенно. Это край. Эта самая грань, которую она переходила в минуты самых сильных ссор с сыном. Потом извинялась, заедала вину, чем попало, слушала психологов, проводила сама себе терапию, разбиралась в детских травмах, но разрешение, внутренний кодекс по-прежнему не запрещал такого. Толик смотрел на нее зло, с презрением и сквозь слезы. Он ушел, хлопнув дверью в свою комнату. Олеся испытала уныние , из-за того, что он снова не проведет гигиенические процедуры перед сном. О самой пощечине она не сетовала сейчас, она знала, что всепоглощающее чувство вины за все неудачи в жизни окутало ее, никуда не денется, она уже почти не чувствует острой боли, только покалывания. А вот невыполнение обязательных требований – это триггерило куда сильнее.

«Разговор не удался. Сегодня не вышло. Значит вечер и половина ночи моя».

4. Разговор с собой

Олеся любила сидеть за столом в темной комнате, освещаемой только лампочкой от вытяжки. Она светила слабо, но точно в цель, чем-то напоминая Олесю. Так можно было просидеть до утра, поспать всего несколько часов и встать бодрой, наполненной, ресурсной, потому что именно в такие ночи приходили самые хорошие идеи, продуктивнее всего работалось, и результат был максимальный. Олеся налила себе кружку черного кофе и принялась рисовать блок – схемы, таблицы, одновременно делая запросы в поисковой строке.

Получалось, что преступления происходили с периодичностью примерно раз в месяц в разных деревнях: Порожек, Пески и Еловка. В первом случае жертвой стал молодой лейтенант Ножнов. Даже если предположить, что упал с пятого этажа он сам, то удар с большой вероятностью пришелся бы на лобовую часть головы, а не на затылочную. Зачем молодому парню, который недавно оформил ипотеку лезть на пятый этаж? В крови обнаружено незначительное количество алкоголя. Условно, с банки пива с пятого этажа не выпрыгнешь. Олеся стала действовать по алгоритму и прорабатывать другие версии. К версии случайной гибели всегда можно было бы вернуться, поэтому Олеся не позволила себе допустить, что все-таки здесь скрыто что-то более зловещее. Если предположить, что лейтенанта убили, то с большой вероятностью это связано с его профессиональной деятельностью. Судя по всему, он был обычным участковым, значит занимался бытовыми преступлениями. Тяжелых случаев на бытовой почве в Порожке не было зафиксировано. Зачем бросаться с собственного дома? Испугался, что ипотеку не выплатит?

Олесе хотелось охватить всех трех жертв, но рассвет предательски догонял ее мягко усиливающимся светом в окно. Она помнила эти оттенки предрассветного неба еще со школы и университета, когда самые ответственные задания доделывала в последнюю ночь. Как будто бы в этом был своеобразный ритуал или тотемные действия- если не посидеть именно в последнюю ночь, не использовать время до последней минуты, то не сдашь, не сбудется, не получится, работу не примут и т.д.

Вторая жертва совсем не похожа на первую, только профессией. Майор Серпухов был староват для своего звания, к почти пятидесяти годам он мог и более успешно продвинуться по служебной лестнице. Но, видимо, его больше волновало продвижение на любовных фронтах. Далеко за пределами Песков ходили байки о его любвеобильности. Как водится, при живой жене. Олеся как-то на ежегодном собрании с вручением грамот на себе прочувствовала его липкий взгляд. В работе выслуживался, но сильно себя не проявлял, всегда угодлив начальству. Его падение произошло с крыши сельского магазина. Держала этот магазин Вероника Аркадьевна, женщина столь же хваткая, сколь и миловидная. Олеся искренне удивлялась, что после пятидесяти люди способны на активную личную жизнь, ведь в свои тридцать с хвостиком на была уже измучена ранним материнством, бытом, разводом, статусом матери – одиночки, и при мысли о близости, у нее сами собой закатывались глаза. В ее списке дел, это занятие было на тридцать восьмом месте, и бесконечно переносилось на следующий день, и так снова и снова. Нетрудно предположить, что теоретически между Серпуховым и Вероникой Аркадьевной была связь довольно близкая, несмотря на наличие у последней законного супруга. Последнее обстоятельство давало Олесе еще один возможный мотив – ревность.

На третьего погибшего полицейского оставалось совсем мало времени, по нему удалось сделать всего несколько тезисных записей. Тридцать пять лет, при падении получил ранение в артерию ноги и вследствие него скончался от потери крови. Но на на лице также присутствовали следы избиения, как будто бы посмертного. Он упал с крыши строящейся дачи. На даче он был вместе с женой, которая, по показаниям, отлучилась за парным молоком. Алиби у нее было не самое железное, так как она умудрилась пойти за молоком к соседке, которая в тот день схоронила родственницу. Поэтому молока она не принесла. Про похороны в соседнем доме достоверно известно, но история достаточно мутная.

Оставалось всего три часа до будильника. Олеся выключила уже бесполезный свет в ставшей светлой комнате, подошла проверить спящего сына. Всю обиду на него как рукой сняло. Мозговой штурм добавлял ей ресурса, чтобы снова на время стать не достаточно хорошей, а очень хорошей матерью. В такие ночи всегда приходят гениальные идеи – и эта была не исключением – Олеся придумала, как порадовать Толика.

5.

Будить Толика было трудно, но приятно. Он мычал, закутывался назад, выражал недовольство. После ссоры было сложнее, чем обычно, но все же ей удалось вызвать улыбку на его сонном лице, запев его любимую шуточную песню. Несмотря ни на что, Толик любил маму. Иногда, в сердцах, когда он обижался, он думал, как было бы хорошо, если бы он остался с отцом, как было бы хорошо, если бы мамы не было, но, махнув головой, быстро возвращался в реальность. Отец не особо стремился участвовать в его жизни. Даже на секунду представить, что мамы нет совсем, было больно, накрывала тоска и сковывал холод. Да, получить пощечину было обидно и унизительно, в такие минуты начинаешь терять веру, в то, что тебя любят. Но потом, когда мама становится нормальной, все как будто бы снова правда. В такой правде жить удобнее и приятнее. А реальное положение дел Толик вырастет и обсудит со своим личным психотерапевтом.

Мама, наверняка, ночью работала. Если она проводила так время, то всегда была приветливой, доброй, шутила, улыбалась, становилась необычно красивой. Мама красивая всегда, но как-то по-родному, как картинки в любимой книжке. В журналах и телевизоре были женщины и девушки очень красивые, про таких правильнее говорить привлекательные. При взгляде на них Толик начинал чувствовать непонятное оживление во всем теле, становился сам не свой. Если был в компании с ребятами, то начинал странно шутить, даже голос менял. Но это совсем другая красота, чужая, на которую можно чуть позже претендовать, а потом стараться удержать. Мамина красота всегда с тобой.

Эффект бессонной ночи превзошел все ожидания. Мама не только разрешила не ходить в лагерь, хоть и летний, но трудовой, но и взяла отгул, чтобы побыть со мной и погулять. Мы наспех позавтракали и отправились на автобусе в сторону лесопарка. Я как-то и не догадался сразу, куда она клонит. Идея мягко скажем, была не самая удачная. Да, заброшенный дом был классным местом для изучения, но в одиночестве или с ребятами, но не с мамой. Если сказать ей что-то не слишком воодушевляющее, то можно было бы нарваться на шлепок похлеще вчерашнего, поэтому я шел молча.

– Ну, что, Толик, давай снимать!– сказала Олеся заговорческим голосом. Она была в восторге, что делала неправильные и опасные вещи. Она знала, что не настолько опасные, чтобы навредить Толику, и пользы от такого времяпрепровождения, как ей казалось, было больше, чем вреда. Толик был смущен, но сделал пару снимков, так как сегодня должен был взаимодействовать с доброй и счастливой мамой, стараясь не превращать ее во вчерашнюю, например.

– Расскажи, о чем доклад поподробнее. Может, нужно что-то конкретное снять? Может, с другого ракурса?

– Ты знаешь, снаружи мы уже снимали. Так что, тут не особо что-то нужно, – сказал Толик и тут же пожалел о своих словах.

Лицо Олеси изменилось, на нем как – то сразу проявились болезненность и недосып. Интонация начинала повышаться.

– Видит Бог, я старалась, я уже противозаконными делами занимаюсь для тебя, а тебе все не нравится! Ну не нужно, значит пойдем! Всё, пошли!

Видно было, что Олесе титанических усилий требуется не сорваться и не закричать, и она, глубоко дыша сдерживалась.

Толик решил пойти ва – банк:

– А внутрь можно зайти?

Заброшенный домик в лесу был крепким, хоть и обветшалым. От замка осталось одно название – достаточно было подцепить дверь любой подручной палкой или веткой, даже следов "взлома" не осталось бы. Во всем, что касалось сына, Олеся действовала по принципу – "если нельзя, но есть хоть один шанс, что можно – то можно". Но пресловутая неуверенность в себе вдавила в пол тормоза.

– Ты вообще себе это как представляешь? А если там внутри кто? Это вообще – то чужое имущество! – при этом у Олеси в руке уже была внушительных размеров сосновая ветка. Вставив ее в щель между дверью и косяком, она слегка навалилась всем телом, и дверь поддалась.