Долгое полярное лето. Почти документальная повесть

Начало

За окошком открылась вода стального цвета, ребристая гладь, посеребрённая протиснувшимся сквозь тучи светилом. На другом краю залива беседовали, сдвинув опущенные клювы, портальные краны.

– Медвежьегорск. Стоянка 20 минут, – сообщил проводник, размахивая ключами от туалета.

Поёживаясь, ещё не вполне проснувшись, я слез с верхней полки и выполз из вагона. Тучи уже залатали прорехи в небе и жаловали меленьким противным дождичком.

В точности, как я и представлял…

«Мы на далёкий Север едем…» – крутилось в голове.

И мыслей про Север не было…

Я мечтал поехать в Красноярский стройотряд. Интересно же – Сибирь посмотреть, заодно и денег заработать. А что? Романтика – романтикой, а на стипендию сильно не развернёшься. Вот, знакомый вернулся из стройотряда и мотоцикл купил. Без мотоцикла обойдусь, а деньги найду, куда потратить.

– Чем можешь быть полезен отряду?.. – сурово спросили на отборочной комиссии «деды» в зелёной стройотрядовской форме.

Я был спокоен за свой профессиональный уровень: раствор замесить, кирпич класть, даже угол вывести, а это не каждому доверяют, мог без проблем, но, оказывается, для прописки в стройотряде этого было недостаточно.

– Кирпич класть… – вздохнул старшекурсник в очках, – это все могут.

А сидевший рядом спросил:

– Поёшь, пляшешь?.. Может быть, капустники или стихи пишешь?.. Чем можешь быть полезен отряду?

Я растерянно пробормотал: «Фотографировать могу…», но штатный фотограф в отряде уже был. Красноярские просторы удалялись со сверхсветовой скоростью, а контуры приближающегося лета размывались, превращаясь в тоскливое болото.

Тогда и зазвонил телефон. Он и в другие дни звонил, но этот звонок, как я сообразил много лет спустя, раздался оттуда. Кто-то, возможно Провидение, или заботливый ангел-хранитель, изящным пальчиком накрутил мой номер и голосом одноклассницы, студентки Биофака, поведал, что набирают стройотряд на Беломорскую Биологическую Станцию Московского Университета (потом аббревиатура ББС стала для нас знаковой), и если я немедля позвоню, возьмут обязательно. Правда, заработать денег не удастся…

Что значили для нас, студентов шестидесятых, строительные отряды? Возможность заработать? Несомненно. Стипендия в тридцать три рубля позволяла иногородним существовать в общежитии, не окочуриваясь с голода. Но, даже если ты москвич, и родители могут помочь, разве к лицу двадцатилетнему парню тянуть из них деньги? Вот и ехали вкалывать в стройотрядах.

Была и другая причина, быть может, самая важная, но открывалась она только тем, кто отмотал лето на возведении коровника или зернохранилища в какой-нибудь тьмутаракани. Да и то не всем. Наверное, надо было иметь особый настрой души. С чужими об этом не говорили. Да и как объяснишь человеку со стороны, что там рождается код: свой-чужой? «Свои» объединены, наверное, особым биополем. Счастлив, если просто находишься рядом. Радость множится на каждого, а несчастье делится между всеми. Эта аура сохраняется на многие годы. Не все могут её ощутить. Для большинства мы просто едем вкалывать. За деньги.

Быть может, именно поэтому меня спрашивали, чем я могу быть полезен отряду? Мне же не удалось убедить их, что я «свой»…

– Денег, правда, не платят, но там хорошо.

Я не понимал, как может быть хорошо на студёном Белом море, да если ещё там и денег не платят. Так и представлялось из московской дали: тяжелые маслянистые волны, неприветливое низкое небо, скребущее облаками поросшие лишайником скользкие скучные скалы, мерзкий непрекращающийся дождичек и мы, тянущие ЛЭП неизвестно откуда незнамо куда. Правда про ЛЭП, то есть линию электропередач, узнал позже, на собрании стройотряда.

Но не губить же лето на даче…

Ни единого облачка… Но тогда, в июле тысяча девятьсот шестьдесят девятого, дождь всё же случился. Он замазал линялой кистью заоконное пространство. На полустанках в открытую вагонную дверь вползал запах угольной гари, щедро припорошенный водяной пылью. Казалось, никогда не выбраться из этой беспросветности, из тумана и мороси, вмещающей «сейчас», и всё, что в «сейчас» превратится: через час, день, неделю…

Мерзкий противный дождичек, небо без просветов. Север. Как и представлял…

Стоял в тамбуре, рукой и ногой крепко упираясь в открытую дверь, чтобы не выпасть ненароком, и пытался кожей ощутить врывающуюся с ветром в вагон чужую жизнь.

Тогда проводники не запирали двери в общих вагонах…

Невыразительные станции со странными названиями: Суглица, Надвойцы, Кочкома. Долгие стоянки. Встречные товарняки. Тепловоз, трогающий состав. Плевок чёрного дыма, нехотя всплывающего над локомотивом. И никакого просвета в пасмурном настроении.

Друзья разъехались, каждый сам по себе. И меня куда-то везёт поезд, в необязательное место, с необязательными попутчиками…

Мне нравятся плацкартные вагоны. Купейный – это девять четырёхместных камер, в которых пассажиры мотают свой срок: двое, трое, четверо суток. Зависит от соседей, но даже хорошие в замкнутом пространстве утомляют.

Плацкартный – это жизнь в своём многообразии. И соседей больше – ещё двое на боковых полках, да и другие соты не изолированы. Надоест – к твоим услугам очередь в туалет. Обеспечено минут двадцать разговоров с незнакомыми попутчиками.

В плацкартном общаться с соседями проще. В купейном люди как-то зажаты, стесняются, наверное, а в плацкартном тебя всегда и накормят, и выпивкой угостят, и уму-разуму научат.

Если же едешь большой компанией – несколько плацкартных купешек твои: там едят, тут поют, а тут пулю расписывают. Выбирай, по душе. Так и до Читы доехать не скучно. Почему до Читы? Просто дальше на поезде я не забирался.

Люблю ездить в плацкартных вагонах…

– С физтеха? – переспросил командир стройотряда неожиданно бархатистым голосом. Казалось, он всё время улыбается. Но задержать, зафиксировать эту улыбку не получалось. Она порхала где-то между прищуром глаз и уголками губ.

– Может, ещё мужиков найдёшь? А то у нас на биофаке одни бабы. Работать кому?

Позже, на собрании, директор Биостанции рассказал, что работа в этом году будет нешуточная: проложить по тайге и болотам пятнадцать километров высоковольтной линии.

Навербовать ребят в стройотряд оказалось непросто. Повесил объявления в общежитии и на дверях столовой. Звонили, заходили, слушали, скучнели, неопределённо обещали позвонить через пару дней и исчезали навсегда. Конечно, условия не слишком привлекательные. Отряд безденежный. Оплачивалась лишь дорога в оба конца да питание. То есть, работать придётся «за так». Однако небольшая команда всё же набралась. Во-первых, одногрупник Миша. Потом, две пары: одна супружеская, а другая – почти. Ещё один парень, Лёша, невысокий, крестьянского вида, и некто Виталий – он сдал сессию досрочно и отправился на Биостанцию раньше нас.

Так и поехали.

После полудня жизнь незаметно стала меняться. Унялась морось, тучи постепенно поднялись, просветлели, разрыхлились, в прорехи блеснуло солнце. То справа, то слева за весёлыми сосёнками проглядывали ультрамариновые озёра, порой вырывались на свободу, окаймлённые невысокими аккуратными горками.

Да и спутники оказались весьма симпатичными. Очаровательная Лариса, общительный улыбчивый Сергей, спокойный, чуть суховатый Володя, незаметная Таня, серьёзный молчаливый Лёша, чуть суетливый, пытающийся отыскать невидимые нити сущего, Миша. Неплохая команда. Уже и маленьким общим хозяйством обзавелись. Обжили неполные два купе плацкартного вагона.

Проехали станцию Полярный Круг. Ещё двадцать минут – и вагон остановился напротив стоявшего на горке небольшого каменного одноэтажного здания с надписью «Пояконда». Выгрузились. Были злобно облаяны пугливыми собаками.

Вагон остановился напротив стоявшего на горке небольшого каменного одноэтажного вокзала с надписью «Пояконда». Окна и двери заколочены досками. Накинул рюкзак и по усеянной лужами, будто множеством глаз, дороге, облаянный трусливыми собаками, направился к пирсу. Катера не было. По четвергам с Биостанции отправляются продрейсы: катер до Пояконды, а потом машиной до Княжой или Кандалакши – там находятся ближайшие магазины. Но поезд опоздал на четыре часа, и катер ушёл. Денег нанять моторку у меня не было. Утром могли привезти отъезжающих студентов, а могли и не привезти. Впереди лежали пятнадцать километров по трассе – линии электропередач. Я поправил рюкзак и шагнул отматывать первый километр.

– Вы на Биостанцию?

Щуплый парнишка мог бы и не спрашивать, поскольку никого больше на платформе не было.

Шли, сопровождаемые стаей не унимавшихся собак по серым деревянным мосткам – мимо приземистых рубленых избушек с низкими окошками и крохотными огородиками, мимо штабелей нешкуреных брёвен, вдоль железнодорожной ветки, заканчивающейся у солидного пакгауза рядом с высоким крепким причалом.

Паренёк, оказавшийся капитаном, прыгнул на палубу катера.

– Рюкзаки в кубрик сложите.

Дизель нехотя чихнул, просыпаясь, и покорно затарахтел.

– Швартовы сымайте!

Оказывается, это относилось к нам. Гордый оказанным доверием, я выбрался на пирс, снял со сваи тяжёлую пеньковую петлю и ловко спрыгнул на плавно отваливавший борт. Катер развернулся, обогнул остров, загораживавший вход в небольшую бухту, и бодро вытарахтел в море.

Тут я и обалдел. «Серые скалы под низкими лохматыми тучами…» Забыв, что уже девять вечера, солнце и не думало заходить. Неправдоподобное грубовато-синее сонное море под неправдоподобным бесконечным мягко-синим сводом. И островки. Близкие и далёкие, похожие на золотистые шапки, высовывающиеся из воды. Это низкое северное солнце вечерними лучами освещало стволы высоких сосен.

Я влюбился в Белое море, влюбился с первого взгляда.

– Смотрите! Смотрите! – дёрнула за рукав Лариса.

В чистейшей, зеленоватой стихии, катер сопровождали неведомые создания – сантиметров сорока длиной, плоские ленточки чуть светлее окружающей воды. Меня слегка передёрнуло – представил: плыву-плыву… и вдруг утыкаюсь носом в плоского полупрозрачного червя… Б-р-р-р-р! Противно…

Дизель притих, катер гуднул пару раз и замер. От берега, метрах в двухстах, отчалила шлюпка.

– Заберём ребят с трассы, – молвил вышедший из рубки капитан.

Шлюпка оказалась большой, даже не шлюпка, а ботик. Привалил к катеру, на борт с воплями, будто пираты при абордаже, выплеснулись стройотрядовские школьники, человек двенадцать, загоревшие и пообтрепавшиеся за неделю, проведённую на Белом море.

– Привет!

Передо мной стоял такой же пиратистый, неотличимый от малолеток, улыбающийся Виталий.

– Как добрался?

Оказывается, добрался с приключениями. Как полагается, опередил себя телеграммой: «Прибываю двадцать пятого. Завьялов». Только поезд остановился, подбегает к вагону мужичок:

– Вы Завьялов?

– Я.

Мужичок хвать рюкзак прибывшего и тикать. Виталик – за ним. Так до самого пирса чуть не бегом.

– Просим, пожалуйста!

И вот Виталий стоит один на носу корабля, овеваемый ветрами, скрестив руки на груди, и озирает дали как капитан Нельсон. Только подзорной трубы не хватает.

Всё разъяснилось на месте. Оказывается, получают в отсутствие Директора на Биостанции телеграмму: «Прибываю двадцать пятого. Завьялов». Про стройотряд ни слова, да и нет ещё никого из стройотряда. Вот и решили, что начальство с Университета жалует, может даже Академик, у того фамилия похожая была. Снарядили катер за одним прибывающим. Если б знали, что Завьялов – это просто Виталик, куковать бы ему на причале до утра.

Катер обогнул мысок с ветряком и направился к домикам, разбросанным у подножия двуглавой горки поросшей лесом. Школьники резво выскочили на пирс и пришвартовали катер. У выхода с причала нас встретила невысокая плотная женщина с красной повязкой на рукаве.

– Здравствуйте! Семь человек согласно телеграмме? Пойдёмте, поселю вас.

По песчаной дорожке, окружённой частыми худосочными сосенками, мимо волейбольной площадки подошли к голубому домику, на котором красовалась табличка с названием улицы: «Тупик молодых дарований». По наружной лестнице поднялись на второй этаж.

– Располагайтесь. Уже поздно, а завтра получите бельё и одеяла.

В комнатушке стояло четыре кровати, на которых лежало семь полосатых матрасов.

Вытащили провизию, что осталась с поезда, расположились вокруг небольшого обшарпанного стола.

Заскрипели ступеньки, в двери вновь появилась встречавшая нас дежурная дама, на этот раз с потрёпанной амбарной книгой.

– Зарегистрируйтесь. Дата приезда, фамилия, паспортные данные. – Когда семь строчек были заполнены, наставница забрала журнал. – Сходите в столовую, вон, напротив. Чаем напоят, может, и от ужина что осталось.

– Да, в одиннадцать отбой, – уже от двери бросила дежурная. – После отбоя по Станции бродить не разрешается. Утром представитесь Директору.

Столовая располагалась в соседнем доме. Перед входом, на доске объявлений небесного цвета были прикноплены две бумажки:

«Заказы на ж/д билеты передавать дежурному преподавателю или оставлять в кабинете Директора на столе с указанием даты и пункта назначения.»

«Лодки выдаются дежурным преподавателем с 17.00 до 21.00.»

Сергей заглянул в окошко раздачи:

– Красавицы, покормите нас чем-нибудь? А то мы страсть какие голодные, прямо с поезда.

Грубый подхалимаж, похоже, подействовал.

– Сколько вас?

– Семеро.

– Макароны остались. Только холодные. Будете?

– Давай! Давай холодные! Всё съедим.

В окошке, одна за другой, стали появляться тарелки с огромными порциями макарон по-флотски.

– Ой, куда мне столько! – испугалась Таня.

– Ничего. Поможем, – успокоил Сергей, усаживаясь за стол.

– Чай сами из бака наливайте, – раздалось из окошка.

– Спасибо!

– Ешьте на здоровье. Посуду потом на мойку отнесите.

Отужинав, с трудом выползли на крыльцо столовой.

– Ой! – вскрикнула Таня и хлопнула себя по щеке. Над ухом раздался противный зуд, я больно вдарил ладонью по уху, но зуд не прекратился. Вёрткий, гад…

– Уже двенадцатый час, пошли, – торопил Лёха, размазывая по лбу кровь. И его, гады, достали!

Надо было распределиться по кроватям.

– Давайте, разыграем, – предложил я.

– Мы с Таней на одной уместимся, – сказала Лариса.

– А мы вас охранять будем, – Сергей подтащил к женской кровати два матраса. – На полу будем спать.

Так образовалась семейная половина комнаты, а нам достались настоящие скрипучие спальные места.

– Ребята, надевайте всё тёплое, ночью холодно будет, – предупредил Володя.

Наволочек в комнате не наблюдалось. Я обернул подушку с ржавыми пятнами прихваченным из дома полотенцем и попытался заснуть. Получалось плохо. Свет мешал, пробирался сквозь сомкнутые веки. Мы же за Полярным кругом, здесь в июле темноты не бывает…

Разбудил злобный шёпот Миши и шлепки полотенца по стене: «Вот тебе! Вот тебе, гад!»

Миша охотился за рассевшимися по стенам и потолку комарами. Невыносимо чесался искусанный лоб. Я снял с подушки полотенце и присоединился к товарищу. Остальные делали вид, что спят. Вместе мы перебили комаров, по крайней мере тех, до которых смогли дотянуться.

– Надо форточку закрыть, – заметил Миша, – опять налетят.

– От духоты помрём.

– Лучше от духоты, чем от комаров.

Снова попытался уснуть, но мешало зудение уцелевших особей. Тогда накрыл голову штормовкой и притворился глухим. Помогло.

Директор

– Подымайтесь, а то завтрак проспите, – в приоткрытую дверь просунулась вихрастая голова Виталия.

С неохотой вылез из спальника. Ночь и вправду случилась прохладной, пригрелся только к утру.

После завтрака пошли на планёрку. К домику за волейбольной площадкой подтягивался народ. Я просунулся в кабинет. За столом в дальнем конце комнаты сидел Директор.

– Нет, новую бочку не открывайте. В старой на дне ещё оставалось.

– Николай Андреевич, там зелёная, а нам нужна голубая.

– Была и голубая. Я подойду, посмотрим.

– Здравствуйте! Мы вот вчера в стройотряд приехали…

– С физтеха? Подождите. После планёрки с вами побеседуем.

Планёрка началась ровно в девять и продолжалась пятнадцать минут.

– Ну, здравствуйте, которые с физтеха, – появившийся на крыльце Директор оглядел нашу команду. – Пойдёмте, я вам всё покажу.

Он направился к трёхэтажному строению из серого кирпича.

– Аквариальный корпус. Другого такого на всём Белом море нет, – гордо произнёс Директор. – За проект хотели содрать двадцать тысяч! Так мы студентов архитектурного попросили – они за бесплатно проект сделали. Обошлось всего в две тысячи: ватман, тушь, документация…

– Здесь… – мы вошли в корпус, – здесь, в простенках поставим большие аквариумы с морской водой.

– Это, – поднялись на второй этаж, – конференц-зал, а вот одна из лабораторий, – зашли в просторную, светлую, абсолютно пустую комнату. – В каждую лаборатории подведена пресная и морская вода. Видите виниловые трубы, – Директор показал под потолок. – Сами придумали, как их сваривать. Только мебели пока нет. Факультет не даёт. Ну, не даёт, мы сами сделаем, – он отворил дверь в соседнюю лабораторию. Вдоль стен и между столами стояли светящиеся свежей древесиной аккуратные столы и стеллажи. Комната была обжитой. Вот – куб для перегонки дистиллированной воды, вот – термостат. На стеллажах стояли многочисленные бутыли, бутылки, бутылочки и баночки, и на каждой красовалась этикетка.

– Привет! – бросил Директор худенькой девчушке, пристроившейся у микроскопа.

– Здравствуйте! – ответила она, забавно растягивая звуки.

– Физтехи. В стройотряд приехали, – отрекомендовал нас Директор.

– Заходите в гости, – смотрела, слегка повернув голову в сторону, чуть-чуть косила.

Поднялись на третий этаж и по вертикальной металлической лесенке выбрались на плоскую крышу.

– Отсюда всю Станцию видно.

Видно, и правда, было далеко. Уходящая влево вдоль берега улица, упирающаяся в башню ветряного двигателя, просвечивающие сквозь кроны сосен домики справа, причал и разбросанный по заливу флот ББС. О нём Директор рассказал особо.

У причала стоит строгого вида бывший сторожевой катер «Научный», на нём встречают и провожают студентов, приезжающих на практику. Рядом с ним – баркас, доставивший нас из Пояконды. Чуть в стороне – другой такой же баркас. Это рабочие лошадки, выполняющие повседневную работу по сбору научного материала. А на рейде красуется белый сейнер. На нём экспедиции бороздят Белое море, а порой и в океан заглядывают.

– Там, на берегу – баржа. С неё девúцы, – Директор выразительно посмотрел на Ларису, – будут соскабливать ржавчину и покрывать свежей краской. Зачем нам баржа? Доставлять негабаритные грузы: бульдозер, грузовик. Пианино для аквариального корпуса в прошлом году привезли. Без баржи не обойтись. А как иначе – дороги-то нет. Дорогу по электрической трассе проложим.

Директор по-хозяйски осмотрел крышу.

– Песка не хватало, не из чего было бетон делать, перекрытия заливать. Так мы попробовали вместо песка опилки в раствор класть. Опилок у нас полно – пилорама работает. Получился опилкобетон, отличный материал. Сами изобрели. Выкручиваемся как можем. Денег Университет не даёт, строительные материалы не даёт, каждый гвоздь на счету. Приходится всё самим.

Говорил это Директор с гордостью, дескать, посмотрите, что мы сами тут наворотили.

По той же лесенке спустились в корпус. Вышли на берег к небольшому сарайчику.

– Самое старое строение на Станции. Даже в пожар уцелело. Когда-то тут лаборатория была. Видите, в каких условиях работали. А теперь склад…

Директор вошёл в полутёмный сарай. Заглянул в одну бочку, в другую, протиснулся в тёмный угол и вытащил на свет высокое цилиндрическое ведро в голубых потёках.

– Вот. Я же помню, оставалась. Из бочки тогда перелили, чтобы место не занимала. Хватит?

Девушка в перепачканной краской штормовке поспешно кивнула головой.

Пошли по дорожке мимо знакомого домика, столовой.

– В прошлом году к столовой пристройку сделали. Теперь едим все вместе. И студенты, и сотрудники, и стройотряд. А то приходилось в две смены обедать.

– А это новый склад будет. Старый деревянный сгорел, вот кирпичный строим. Крышу осталось залить. Опилок наберём… Вы бельё получили?

– Нет ещё.

– Сразу получите. Найдите Антонину Николаевну.

Улица упиралась в высокую металлическую вышку, за которой поблёскивала вода.

– Наш ветряк. Мы от него раньше аккумуляторы заряжали. Теперь он символ Станции. Здесь аккумуляторная, а вон там дизели стоят.

– А это наша гордость, – Директор направился к длинному приземистому строению у самого залива, – Пилорама. В Кандалакше списанную выпросили. Починили. Всю станцию благодаря ей отстроили.

Вошли в большое полутёмное помещение. Я разглядел строгальный и продольный циркулярный станки. У стены стояли верстаки, высились штабеля досок.

– Наша столярка. Всё сами делаем.

Из соседнего зала доносился ритмичный грохот. Пилорама пыхтела вовсю. Рама с пилами ходила вверх-вниз. С одной стороны она всасывала длинную сосну, а с другой выползал аккуратненький брус, вернее, заготовка для бруса, плаха – опиленное с двух сторон бревно. Парень, в котором я узнал командира отряда Жданова, подкручивал похожее на руль колесо на тележке, удерживающей конец бревна. Всё вокруг, даже тусклый свет лампочек, дрожал в чётком ритме, задаваемом пилами.

– Сколько бруса напилили? – прокричал Директор Жданову.

– Двадцать семь. А сейчас я на плахи переставил.

Директор кивнул, и мы выбрались на солнечный свет с другого конца пилорамы. По обе стороны прохода высились штабеля брёвен.

– Раньше брёвна по берегам собирали, сбивали в плоты и сюда тащили. Теперь проще. Просеку под электротрассу рубили. Ещё не весь лес вывезли.

– Так и живём. На самообеспечении и энтузиазме, – заключил Директор, снова направляясь к столовой. Не доходя, свернул к длинному дому, выходящему торцом на улицу:

– Это студенческое общежитие, – пояснил Директор.

Поднялся на крыльцо, прошёл по коридору и повернул в одну из комнат.

– Здесь будете жить.

Миша сразу плюхнулся на кровать за печкой.

– Девушек можем наверху поселить, со студентками.

– Вы как? – Сергей обернулся к Ларисе.

– Нет, мы здесь, со своими, ответила она за себя и за Таню.