Противостояние. Два месяца Ивана Пряхина

А вот сам ты… Что должно случиться, чтобы ты полностью обрезал всё общение? Так ты же и собираешься это сделать. Шестнадцать исполнится – и для всех исчезнешь. Ни звонков, ни писем…

Ни звонков, ни писем. Не могло же всем им сразу шестнадцать стукнуть. Фёдору недавно пятнадцать отпраздновали. Фёдор – кремень. Сидит он дома у компа и никому не пишет. Только если… если он «заразный». После шестнадцати мы все заразные будем, очень заразные. А до шестнадцати?.. Если ты недоумок и с бывшим дружком-переростком мяч во дворе гоняешь или купаться побежишь, несколько дней такими глупостями заниматься будешь… или письмами неделю перебрасываетесь, тогда, конечно, «смертельный» диагноз. Опять же, необходимо коллективно с ума стронуться. Вернулись к варианту «Б».

Больше никаких идей у Ивана не вызрело. Да и версия, точнее полуверсия, оставалась одна. Вся фёдоровская дружина разом потеряла «Дар». Дальше всё сходится. Дисциплина. Стал «заразным» – обруби все связи. Сиди и не рыпайся. Потому ни в контакте их нет, ни на звонки не отвечают. Дисциплина.

Конечно, логично всё, но главное-то всё равно непонятным остаётся. Как они могли разом «Дар» потерять? Инфекция какая-то? Не слышал Иван о таких болезнях. Страшный вирус вывелся… или вывел кто-то?

Думать можно сколько угодно. Без новых фактов всё равно ничего не надумаешь. Надо бы с Сёмой поговорить, только он сейчас со всеми в Блиндаже. Может и мне туда махнуть? Ещё успею – мы там всегда допоздна засиживались. А если и вправду вирус? Если все свои объяснения Кристинка просто придумала, чтобы его поддержать? Вряд ли через Интернет передаётся. Хотя «зараза» -то и через Интернет, и через мобильник прёт.

Пока ограничим непосредственное общение. Введём карантин. Как при ветрянке. Подождём до вечера, тогда и с Сёмой свяжемся. А пока сами в Интернете покопаемся…

Накопать ничего не получилось. Лето, разъехались все, активность на нуле. Развесил, где можно, значки: «Срочно». Тревогу объявлять не стал.

Что делать? До вечера ещё полдня. Искупаться сходить? Одному скучно. А почему, собственно одному?

Набрал номер Алёны:

– Привет!

– Привет!

– Что делаешь?

– Жду, когда позвонишь.

Вот так, одной фразой, выставляет тебя дураком.

– Мы же ни о чём не договаривались.

– Ты, значит, не хочешь меня видеть?

– Я же звоню. Пошли купаться.

– К плотине? Пошли. Я буду тебя возле дома ждать. Давай быстрее!

Иван и возразить не успел, как она выключила аппарат. Почему возле её дома? Это же совсем в другую сторону.

Алёна стояла, размахивая сумкой, будто пропеллером.

– Что с тобой? – спросил Иван.

– Ничего. Просто день хороший.

– Почему хороший?

– Будем на лодке кататься?

– Я деньги не взял.

– Брат продал мой портрет. Ещё и на мороженое хватит.

Брат Алёны рисовал картины и продавал их на рынке возле станции, а иногда ездил в Москву на вернисаж у Крымского моста.

Купаться возле плотины Иван не любил. Вода там мутная и дно илистое. Но сегодня ему было всё равно, тем более, что он любил грести. Так же, как управлять автомобилем. Отец иногда, на пустых дорогах, позволял ему садиться за руль. Осенью он надеялся получить юношеские права, правда, удастся ли сделать это в Бурске?

– Надолго в Бурск уезжаете? – будто прочитав его мысли, спросила Алена, когда лодка вышла на середину водохранилища.

– На два года. У отца контракт.

– Снова врёшь. Когда-нибудь научишься правду говорить?

– Что это я вру? – возмутился Иван.

– Через год окончишь одиннадцатый класс. Что дальше?

– В армию пойду.

– В армию? Ты же в институт собирался!

– Передумал. Кто меня туда возьмёт. Баллов не наберу.

– Подготовишься. В Бурске не будет этого вашего клуба. Ты же на него все силы тратишь. Странно, что ещё на меня время остаётся. Скажи правду, только гляди мне в глаза. Со мной встречаешься, потому что я твоя подопечная? Вы же всем юродивым помогаете. Чтобы я ещё какой глупости не наделала?

Иван опустил вёсла. Этой штукой меня не проймёшь. Не боюсь глядеть в глаза. Даже в эти, серые с выгоревшими ресницами. Незачем ему врать.

– Нет.

– Нет? А почему?

– Просто мне нравится разговаривать с тобой.

Похоже, Алёна растерялась. Она первая отвела взгляд. Опустила руку и ударила по воде. Брызги полетели до соседней лодки. Сидевшая там девчонка рассмеялась.

– Поплыли к пляжу.

Иван развернул лодку.

Алёна смотрела на круги, расходившиеся по воде.

– Ты не хочешь возвращаться сюда. Не знаю, почему, но не хочешь. Потому и в армию решил идти. Но ведь юридический есть и в Бурске. Зачем же год терять?

– В Бурске – юридический? Ты откуда знаешь?

– Знаю. И за год ты прекрасно подготовишься, если будешь вкалывать как осёл.

– Почему, как осёл?

– Потому что ты осёл и есть, – рассмеялась Алёнка.

Лодка мягко ткнулась в песок.

Иван открыл глаза и ощутил лёгкое движение занавески, прикрывающей раскрытое окно. Что-то надо вспомнить… Что-то очень хорошее… Ощущение счастья помнит – и больше ничего. Сон упорхнул, растворился, прихватив ночную, такую замечательную историю, ничего не оставив хозяину. Полно, был ли он хозяином, скорее товарищем, счастливым участником. Нечестно со стороны сна – вот так взять и бросить. А вдруг он ещё спит? Сейчас встанет, выйдет в большую комнату – и случится…

– Папка! – за столом, за чашкой чая сидел отец и негромко разговаривал с бабушкой.

– Тише, тише! Ты меня либо задушишь, либо на пол уронишь! – от неожиданности отец и вправду, чуть не свалился со скамейки.

– Откуда ты взялся? Я тебя только завтра ждал.

– Обстоятельства на работе изменились. Пришлось раньше выехать.

– Здорово! Как Мама?

– Операцию сделали. Всё нормально. Поправляется. Ждёт тебя дома. Всё торопилась выписываться, боялась, что без неё школа развалится. А у вас тут что? Как отдохнул? Почему не писал?

– Тут такое было! – Иван пытался отвлечь отца от темы писем. Боялся, ругать будет за то, что отдал ноутбук Валерке. – Самолёт разбился! Прямо рядом со мной над обрывом сосны как затрещат! Это он по ним будто топором…

– Вот, вот, – видно, бабушке надоело молчать, – носится днями невесть где, и поесть некогда. Глянь, худющий какой!

– Не где-то, а в больнице, у Валеры. Он из самолёта на кресле выпал и жив остался. Вокруг у всех народ толпится, а он один. Нет у него никого, детдомовский, у больной тётки живет. Та еле ходит…

– А кто сказал, что быть худым плохо? Пузико ещё успеешь нагулять. Только и будешь думать, как от него избавиться, – отец, смеясь, похлопал Ивана по плечу. – Парнишка-то как, поправляется?

– Да, только пока ещё в гипсе. Рука и нога сломаны. Врачи шутят, что он в скафандре родился.

Отец приехал на три дня. Починил крыльцо, подлатал крышу. Съездили на Сейм. Отец цокал языком, глядя на обрубленные самолётом стволы сосёнок.

– Да, повезло, так повезло…

Иван, наконец, решился:

– Папа, я Валере одолжил свой ноутбук. Его – в самолёте разбился. Он обещал передать, когда из больницы выйдет. Ты меня не ругаешь?

– За что же ругать. Ты поступил, как человек, а не как жлоб. Если бы все так поступали, мы бы жили в другой стране… – вздохнул отец.