Александр Васильевич Колчак: «Нет ничего выше Родины и служения Ей»
- -
- 100%
- +
В Петербург Колчак-паша ехал в одной карете с самим Бироном; специальным указом в столице ему выделяется квартира «во дворе лейб-гвардии Измайловского полка майора Шипова». А русская императрица, пригласив всех высокопоставленных пленников на роскошный бал в честь победы, подарила Колчак-паше дорогую шубу из куницы и… свободу.
В Турцию Колчак-паша не вернулся; в Петербурге жил тоже недолго и вскоре обосновался в Галиции, во владении своего старого друга и союзника гетмана Потоцкого. По семейным преданиям, Колчаки получили русское дворянство и герб одновременно с русским подданством около 1745 г., в начале царствования императрицы Елизаветы Петровны. Колчак-паши к тому времени уже не было в живых, к 1743 г. он уже скончался.
К этому же времени впадает в царскую немилость и Б. К. Миних. Фельдмаршала отправляют в ссылку в далекий Пелым, на Урал, а в Петербурге в его двухэтажный дворец, расположенный на углу набережной Большой Невы и 12-й линии Васильевского острова, переезжает Морская академия. И в 1894 г. эту академию (тогда уже морское училище) блестяще оканчивает Александр Колчак, потомок турецкого Колчак-паши.
Вот так судьба постоянно и в разных поколениях связывала, сводила, сталкивала жизни людей этих двух фамилий, в конце концов соединив законным браком С. Ф. Омирову и А. В. Колчака. Хотя брак этот вряд ли можно назвать счастливым. Например, в письмах к мужу – а именно здесь навсегда застыли отблески семейного счастья – Софья Фёдоровна выглядит женщиной некрепкого здоровья, несколько обидчивой и очень самостоятельной в суждениях.
Но в то время, с которого мы начали рассказ о Сонечке Омировой, она уже сумела пленить сердце отчаянного флотского офицера, рвущегося в неведомые миры Арктики, ибо перед отплытием Колчака в северную экспедицию барона Толля они были помолвлены. А вскоре через весь океан полетели к Сонечке нежные слова: «Прошло два месяца, как я уехал от Вас, моя дорогая <…> Сколько бессонных ночей я провел у себя в каюте, шагая из угла в угол, сколько дум, горьких, безрадостных <…> Без Вас моя жизнь не имеет никакого смысла, ни той цели, ни той радости. Вы были для меня больше, чем сама жизнь, и продолжать ее без Вас мне невозможно <…> и Вам, может быть, поможет моя глубокая печаль».
Пожениться они должны были еще в прошлом году, после возвращения Александра Васильевича из экспедиции. Но обстоятельства сложились так, что Саше, издерганному, исхудавшему, вновь предстояло отправиться на Север – искать барона Толля. И задуманное венчание отложилось…
* * *После небольшого торжества, устроенного в честь встречи Александра Васильевича и Софьи Фёдоровны, Сонечку поместили в отдельный номер, самый лучший, что нашелся на постоялом дворе. А Колчак, уже лежа в своей крохотной «меблирашке», вспоминал о том, как почти три года назад, когда он «ехал из рейса тропического в рейс полярный», они познакомились и решили быть вместе. Почти три года назад… Он был тогда моложе, стройнее, в черном с золотом мундире, при кортике. Но судьба отпустила им так мало времени. И сейчас? – он возвращается измученный, с распухшими от ревматизма суставами – как отнесется к нему Соня сейчас?
Она приехала сюда – в глушь, в снег, в холод – прямо из Италии, с о. Капри. Александру Васильевичу приходилось бывать там, и он до сих пор помнит опьяняющий запах орхидей, пение птиц в райских кущах, свечки вечнозеленых кипарисов… Но как же сумела преодолеть эту дальнюю дорогу одна, совсем еще молодая и неопытная девушка – пароходы, поезда, лошади, собаки и олени – и все только для того, чтобы повидать его!? Колчак прекрасно понимал: это было не просто удивительное, трудное и рискованное путешествие («мужественная женщина!») – это была Победа в битве за любимого человека, это опять было его завоевание. Завоевание любовью, верностью, готовностью принять его любую судьбу.
Александр Васильевич чувствовал, как от нежности к Сонечке у него пересыхают губы, а дыхание прерывается, как на Севере… Решение было твердым: откладывать свадьбу больше нельзя, венчаться непременно, и как можно скорее.
В первых числах января 1904 г. Александр Васильевич и Софья Фёдоровна добрались до Верхоянска, а 26 января прибыли в Якутск. Здесь их уже ждали. Еще в Казачьем Колчак отправляет в Якутск боцмана Бегичева с письмом к губернатору В. Н. Скрипицыну, где сообщает о результатах экспедиции и обращается с просьбой об устройстве своей невесты С. Ф. Омировой.
«село Казачье на Яне
22 декабря 1903 г.
Ваше Превосходительство, многоуважаемый Владимир Николаевич!
Извещаю Ваше Превосходительство о возвращении с Новосибирских островов моей экспедиции, а также и экспедиции М. И. Бруснёва, которые к 7 декабря собрались все в Казачьем.
Моя задача пройти на о. Беннетта для оказания помощи барону Толлю была выполнена, но, к сожалению, не достигла своей конечной цели снять партию барона Толля на Новосибирские острова <…> хотя Бруснёвым, его партиями, а также моими объездами осмотрены почти все побережья Новосибирских островов. Деятельность П. И. Оленина, знание дела и смелость моих помощников выполнили то, что мне самому много раз казалось невозможным, но Толля нет и, по всей вероятности, едва ли кто мог его видеть, равно как и его спутников, положивших свою жизнь на работе во имя науки.
Команда моя здорова, и несчастий с людьми до сих пор не было. Ввиду того, что приезд в Северные районы Якутской области каждого постороннего лица обращает на себя внимание, считаю долгом уведомить Ваше Превосходительство, что меня встретила в Казачьем моя невеста, Софья Фёдоровна Омирова, пожелавшая разделить со мной трудности возвращения из Казачьего в самое суровое и тяжелое время года.
Я прошу, Ваше Превосходительство, переслать прилагаемые при настоящем письме телеграммы как официальные, так и частные, которые имеет передать Вашему Превосходительству боцман Бегичев, и не отказать в распоряжении отвести моей команде помещение, где она могла бы отдохнуть и дождаться моего приезда в Якутск <…>
Я прошу, Ваше Превосходительство, принять мои уверения в полном уважении и готовности к услугам <…>
Лейтенант Александр Колчак».[43]
* * *Снега в Якутске оказалось намного больше, чем в Казачьем. В сугробах, достигавших крыш, были проложены длинные извилистые штольни – пешеходные дорожки. Некоторые штольни были довольно широки, и по многим из них, несмотря на пятидесятиградусный мороз, гуляли люди, назначали друг другу встречи, свидания; в двух ресторанах, расположенных в центре города, гремела музыка и танцевали пары. Обычная жизнь обычного города.
Экспедиция с вихрем и воем промчалась по центральной улице. Ездовые собаки, оказавшись в городе, шумно грызлись между собой, погонщики криком и длинными палками усмиряли их страсти. Колчак, кутаясь в меховой полог, лежал на передних нартах, Сонечка Омирова, тоже под оленьим непродуваемым пологом – на следующих. Следом двигались Железников с якутом Ефимом. Бегичев был уже в Якутске.
Размещением экспедиции, выполняя поручение губернатора, занималась целая группа начальствующих лиц, включая советников областного управления МВД и полицейской части. Вся эта цепочка (переписка) весьма интересно представлена в сохранившихся архивных документах за 1904 г.[44]
Так, старейший советник Якутского областного управления МВД (фамилия совершенно неразборчива) через своего делопроизводителя Батурина 5 января 1904 г. поручает якутскому полицмейстеру немедленно донести, где «приисканы квартиры для командира Новосибирской партии Колчака и его команды».
В ответ областному управлению идет донесение исполняющего должность (ИД) полицмейстера Березкина: «…настоящего требования имею честь донести первому отделению Якутского областного управления, что команду лейтенанта Колчака разместили на квартире во дворе Чирикова на Казарменной улице, где остановятся и имеющие прибыть в город матросы.
Лично А. В. Колчака приглашаю к себе, о чем я уже и отправил письмо на 1-ю станцию Верхнеянского тракта. Для госпожи Омировой квартира давно готовится в доме Охлопковой.
Дата: 5 января 1904 г.
ИД полицмейстера: Н. М. Березкин».
Николай Михайлович Березкин, помощник исправника, замещал в то время полицмейстера Зуева. Жил в 46 квартале по ул. Правленской в соседстве с торговцами Калинкиным и Астраханцевым. Сегодня от тех мест ничего не сохранилось.
Охлопковы – их было три брата. Все они были, скорее всего, из духовного сословия. Наиболее известен Охлопков Иосаф Федосеевич, чиновник, столоначальник Якутского областного управления. Возможно, ему и принадлежала усадьба на ул. Большая (ул. Ленина), имеющая дом и два флигеля. В одном из этих флигелей, т. е. отдельно от хозяев, и могла проживать Софья Фёдоровна.
Хотя усадьба и сохранилась до наших дней, но судьба ее уже давно решена. Сегодня у каждого дома в усадьбе свой хозяин. Хозяева двух «особняков» уверены, что уже в будущем году они переедут в новые квартиры, а эти старые дома, конечно, снесут. Однако во флигеле, более удаленном от главного дома, недавно проведен ремонт и, возможно, жизнь в нем будет продолжаться еще не один год (Якутск, июнь 2008 г.).
* * *Как раз перед поворотом на ул. Большую упряжка Колчака чуть не перевернулась. Навстречу – на полном ходу, с шумом, гамом, никуда не сворачивая – мчался какой-то человек без шапки, в нарядной короткой дохе. Он стоял в нартах, широко расставив ноги и держа в руках винчестер. Увидев Колчака, он поднял винчестер и пальнул в воздух: «Война!», а борт его упряжки ударился о борт саней Колчака. Визг, треск… казалось, что сейчас на снегу будет сплошной клубок, но все обошлось, обе упряжки устояли на полозьях. Каюр уже мчался дальше, размахивая ружьем и продолжая стрелять, а в воздухе вокруг Александра Васильевича витало только одно слово «война»…
Буквально через час уже все в Якутске знали, что прошедшей ночью на русскую эскадру в Порт-Артуре напали японские миноносцы и повредили или даже потопили – точно еще никто не знал – три русских корабля.
Телеграф работал отменно, и вскоре в Академию наук на имя председателя великого князя Константина Константиновича отправляются Колчаком телеграммы с просьбой: в связи с началом войны вернуть его в морское ведомство с направлением в Порт-Артур. Великий князь колебался, ему не хотелось терять этого талантливого исследователя. Но, выслушав обещания Колчака вернуться в академию сразу же после окончания войны, дал согласие при условии: перед отправлением в Порт-Артур завершить отчет о поисках пропавшего Э. В. Толля.
Кто знает, повернись судьба по-иному, и мы могли бы найти фамилию Александра Васильевича среди знаменитых российских путешественников, ученых, первооткрывателей. И здесь он достиг бы, несомненно, больших успехов, но Колчак всегда помнил, что он военный моряк, офицер, и прежде всего чувство долга обязывало его принять активное участие в войне с агрессивной (это Колчак знал давно) Японией.
Александр Васильевич начинает срочно готовиться к отъезду в Порт-Артур. Так как Оленин был в курсе всех экспедиционных дел, Колчак сдает ему все дела, ценности, научные коллекции, экспонаты и поручает все это отвезти в Петербург, в Академию наук для доклада. Сам продолжает заниматься составлением «Предварительного отчета начальника экспедиции на Землю Беннетта для оказания помощи барону Толлю». Окончательно решает вопрос со свадьбой (Сонечка согласна!), и Василию Ивановичу в Петербург летит телеграмма с просьбой благословить их брак и приехать на свадьбу, но уже в Иркутск.
Из Якутска выезжает 3 (16) февраля вместе с Софьей Фёдоровной и боцманом Никифором Бегичевым, который добровольцем желает вместе с Колчаком ехать на восточный фронт (тогда их короткая дружба была в самом расцвете; думали, что навсегда будут вместе). Выехали на собаках – этот вид транспорта Александр Васильевич считал лучшим для утонувшей в снегах Сибири, даже лучше оленей, но вскоре начинается санный путь на лошадях. Путь длинный, скучный, однообразный, большей частью по занесенному снегом бесконечному коридору замерзшей реки (Лены) с ее высокими, часто скалистыми берегами.
Отчет о результатах поисковой экспедиции. Венчание
В Иркутск прибыли 26 февраля (10 марта) и поселились в небольшой деревянной гостинице «Метрополь». Эту гостиницу Колчак хорошо знал: она располагалась в районе ул. Луговой (ныне ул. Марата) и Большаковского переулка (долгое время бывший Большевистским, сегодня этот переулок исчез – его почти полностью занял двор Управления ВСЖД), на территории когда-то знаменитой усадьбы Щукиных.
В этой семье были особенно известны иркутянам и уважаемы два брата: Николай Семёнович, писатель, краевед, увлекающийся этнографией и фольклором, большую часть своего времени проводивший в Петербурге, но часто навещавший Иркутск. И Семён Семёнович, действительный член ВСОИРГО, много внесший своими трудами в изучение флоры, фауны и минералогии Сибири. Оба окончили Иркутскую классическую гимназию, став впоследствии ее преподавателями, а Семен Семёнович некоторое время даже директорствовал.
После отъезда в Петербург наследники усадьбу разделили и часть ее продали Волковым. Вот они-то в 1899–1901 гг. и возвели в усадьбе сохранившиеся до наших дней два деревянных здания и соединяющий их двор с каменными постройками. Сегодня эта усадьба имеет адрес: ул. Марата, д. 68 и 70, и находятся в ней охранное агентство, рекламные офисы и жилые квартиры.
А тогда, в начале прошлого века, открыли хозяева в одном из зданий ресторан и гостиницу «Метрополь». По столичным меркам совсем небольшая, в 42 номера, гостиница была хороша и снаружи – деревянное узорочье скромным изящным декором украшало парадные двери, наличники окон, балконные решетки. А также удобно и даже роскошно обставлена внутри: просторный бильярдный зал, уютный зимний сад, ресторан, работающий до двух часов ночи. Одной из первых гостиница обзавелась и омнибусом, встречающим гостей прямо на вокзале.
Но главная прелесть «Метрополя» была в его удобном расположении. Совсем рядом – главная улица города Большая, буквально рукой подать до Ангары и Дома губернатора, а еще ближе – здания театра, музея ВСОИРГО. Поэтому и селились здесь довольно часто и российские и зарубежные знаменитости.
Так, по случаю торжеств в честь 50-летия ВСОИРГО здесь в ноябре 1901 г. останавливались француз Жюль Легра, профессор Дижонского университета, директор Минусинского краеведческого музея Н. И. Мартьянов, профессор Томского университета ученый-биолог В. В. Сапожников. А 16 ноября вечером в ресторане редакция газеты «Восточное обозрение» чествовала всех приехавших на юбилей обедом. На нем присутствовали Г. Н. Потанин, путешественник и исследователь Сибири; М. В. Загоскин, писатель (кстати, оба – бывшие редакторы газеты); существующий редактор, революционер-народник И. И. Попов, директор Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории А. В. Вознесенский.
А 7 июля 1903 г. местная интеллигенция после двухнедельных гастролей давала прощальный ужин актерам Императорского Малого театра во главе с А. А. Яблочкиной и Е. Д. Турчаниновой…
В Иркутске Колчак предполагал задержаться всего на несколько дней. Все письма, различные распоряжения, рапорты морскому начальству он отправил еще из Якутска. Важнейшие документы и финансовую отчетность он намеревался отправить в столицу с отцом, который вот-вот должен был прибыть в Иркутск. Здесь же, в Иркутске, было необходимо закончить составление всех отчетов по делам экспедиции и, наконец, заняться подготовкой к венчанию.
Однако с помолвкой сразу же начались проблемы. Во-первых, конец февраля и март – это время Великого поста, когда венчания запрещены, а кроме того, военнослужащий не может жениться без дозволения начальства. Пришлось вновь обращаться к великому князю. И хотя Колчак уже не подчинялся Академии наук, Константин Константинович, согласовав этот вопрос со Святейшим Синодом, с удовольствием на телеграмме Колчака поставил размашистое: «Разрешаю». Теперь ждали приезда Василия Ивановича Колчака.
* * *Большую часть времени Александр Васильевич проводил в своем номере за письменным столом, обрабатывая дневники, где подробно описывался каждый шаг во время поисков барона Толля. Сонечка отдыхала, читала, особенно наслаждаясь этим в зимнем саду; выходила в город на соседнюю Большую улицу полюбоваться ювелирными украшениями в многочисленных витринах, иногда заходила в кондитерские. С Александром Васильевичем они встречались за завтраком, к обеду он часто опаздывал, но зато уже ближе к вечеру непременно отправлялись гулять по городу. Потом вечерний чай и долгие, долгие беседы. Обсуждение сегодняшних городских событий, полученных впечатлений и обязательное знакомство со свежими «Иркутскими городскими ведомостями».
Прошел ровно год с того февральского дня 1903 г., когда в очередной раз Колчак покинул Иркутск. На первый взгляд казалось, что в городе ничего особенно не изменилось, хотя примет военного времени с каждым днем становилось все больше. Так, в первый же день по дороге на почту, а потом в здание банка он обнаружил закрытой большую торговую лавку, где еще год назад шла бойкая торговля крабами и лангустами. А буквально рядом оказалась заколоченной дверь в модную японскую прачечную. Японцы покидали город.
Зато в здании почты Александр Васильевич почти сразу же столкнулся с человеком, который назвал себя агентом Красного Креста и обратился с просьбой пожертвовать на военные нужды. И куда бы потом ни приходил Колчак по своим неотложным делам – в банк ли, в редакцию, в книжный магазин, музей, городскую управу – всюду натыкался на подобных агентов Красного Креста, Дамского комитета или горного кружка непосредственной помощи военным. И везде звучала речь о том, что делиться нужно не только лишним, но и необходимым.
А в здании городской управы на входной лестнице поставили громадный ящик с надписью: «Не пожалейте, господа, опустить в этот ящик папирос или табаку для воинов на Дальнем Востоке». Позднее подобные ящики появились в четырех местах на Большой улице. Например, у ворот магазина Щелкунова и Метелева.
Возвращаясь в гостиницу, обратил Александр Васильевич внимание и на яркие театральные афиши, рассказывающие о благотворительных спектаклях. В Общественном собрании заканчивался зимний сезон комической оперы и оперетты из Москвы и Петербурга. В городском театре антреприза Вольского обещала под занавес отрывки из самых полюбившихся спектаклей: «Снегурочка», «Мещане», «Василиса Мелентьева», «Ромео и Юлия». И в последующие дни Александр Васильевич в различных местах города видел подобные афиши, приглашающие на благотворительные концерты. Проводили их воспитанники духовной семинарии, архиерейский хор и хор любителей духовной музыки. Готовили такие же концерты участники музыкального общества, актеры различных антреприз и даже администрация Александровской каторжной тюрьмы.
И Колчаку было понятно, что иркутяне в силу своей близости к месту военных действий и традиционной отзывчивости быстро и необычайно душевно откликнулись на военную трагедию. То есть как любая война, так и эта, нашла сочувствие в обществе.
* * *В гостинице после вечернего чая Александр Васильевич вместе с Софьей Фёдоровной разыскали подписку «Иркутских губернских ведомостей» и с необычным пристрастием начали рассматривать каждый номер, пытаясь найти что-либо интересное и имеющее отношение к русско-японским событиям.[45]
О войне с Японией иркутяне узнали 29 января (ст. ст.) 1904 г., а 30 января, после Божественной литургии, в Казанском соборе в присутствии Его Превосходительства начальника губернии был зачитан высочайший манифест от 27 января 1904 г. о начале военных действий на Дальнем Востоке.
А в городе уже начались митинги, уличные демонстрации с криками «Ура!» и гимном «Боже, Царя храни!», гремели духовые и театральные оркестры… Ночью были расклеены объявления, приглашающие лиц, состоявших в запасе, явиться на сборные пункты. Наутро эту же мысль «Мобилизация началась!», но уже вполне официально, иркутянам объявили «Иркутские губернские ведомости», которые вскоре становятся главным информационным центром, где находили свое отражение все дальнейшие события.
Незамедлительной на начало военных действий была реакция городской Думы. В постановлении экстренного Совета сообщалось: «…просить повергнуть к стопам Его Императорского Величества чувство беспредельной верноподданнической любви и преданности и полную готовность принести на Алтарь Отечества свои жертвы и достояния на славу дорогой Родины и обожаемого монарха». Из бюджета города на мобилизацию было выделено 20 тыс. р.
Почти одними из первых «Иркутские губернские ведомости» решились написать о военных событиях на Востоке, ибо прошло уже полмесяца, город полнился разными слухами, а важных правительственных сообщений не было до сих пор. Вот тогда и появились в «Ведомостях» перепечатки из иностранных газет. Правда, сразу же с оговоркой, что пока все эти известия не подтверждены официальными сообщениями русского правительства. Однако рассказы очевидцев боев при Чемульпо (гибель «Варяга» и канонерской лодки «Кореец») и в Порт-Артуре буквально потрясли многих иркутян, заставив их серьезно отнестись к «событиям на Востоке» и поверить в то, что сегодняшняя жизнь в России – это уже война, а жить в военное время надо по-другому.
Прожив в Иркутске всего несколько дней, Колчак уже хорошо видел и ощущал, как эта жизнь сама по себе, и на первый взгляд совсем незаметно, входила в быт иркутян. Возможно, и поэтому, когда после торжественного молебна в Казанском соборе, где так убедительно прозвучали слова протоиерея Михаила Фивейского: «…пусть Отечество в каждом из нас встретит не только Пожарского, но и Минина», к концу дня большая соборная кружка была заполнена до краев пожертвованиями прихожан (111 р. 71 коп.).
* * *А вскоре в обиходе появилось новое понятие – «военные нужды». Сначала оно подразумевало помощь в обмундировании низших запасных чинов, отправляемых на фронт, и содержание их семейств, зачастую остававшихся без кормильцев. И уже наработанные в Иркутске механизмы благотворительности, и существование людей, которые просто очень привязались к своему городу, помогали решать эти непростые проблемы «военных нужд». Денежные взносы на эти нужды стали поступать буквально отовсюду – от мусульманского общества, от еврейского молитвенного дома, от благотворительного ежегодного польского бала; железнодорожники стали отказываться от брони, педагоги пошли на двухпроцентное отчисление от жалованья. Особым энтузиазмом прониклись молодые люди, воспитанники разных учреждений. Юнкера пехотного училища отказались от конфет, пирожных и киселей; барышни из Девичьего института тоже отдают «сладкие деньги» и начинают сушить сухари; а воспитанники учительской семинарии и трапезниковского ремесленного училища пустили «шапку по кругу» и вообще решили добровольцами отправиться на фронт.
Мобилизация между тем продолжалась. И Колчак, бывая в разных концах города, видел многие дворы мобилизационных пунктов, забитые молодыми людьми. Оторванные от обычной крестьянской жизни, они терялись в большом городе и свою неуверенность пытались заглушить громким смехом, задиристыми шутками, самогоном, гуляющим по кругу в железных кружках. Веселые, смелые, в деревенских треухах, с зоркими глазами охотника, способными на расстоянии в двести метров рассмотреть белку, парни грозились: «Мы этим кривоглазым покажем!».
Колчаку бывало немного грустно слышать эти речи. Многие ребята вернутся с этой войны искалеченными, многие не вернутся совсем, и лишь малое число из них возвратится не тронутыми пулей.
Помимо воспитанников ремесленного училища и учительской семинарии в Иркутске обнаружился большой наплыв добровольцев. К сожалению, всем им было отказано по простейшей причине – занятостью отправкой запасных низших чинов. «Обидно, что нельзя использовать подъем этих первых недель начала войны, – досадовал Александр Васильевич. – Какие важные дела могли случиться во имя этой проснувшейся любви к Отчизне! Какие подвиги могли прославить Россию!» А после подъема ведь неизбежно последует спад, и мало ли на что уйдет нерастраченная, застоявшаяся энергия этих добровольцев…
А с запасниками проблема-то, действительно, была серьезной: не хватало обмундирования. И решать ее военное ведомство пыталось различными путями. Например, новобранцам иногда предлагали экипироваться самостоятельно, получая от казны соответствующую компенсацию: за сапоги – 5 р., за полушубок – 4 р., рукавицы – 26 коп., шерстяные носки или портянки – 72 коп. Не избалованные деньгами, будущие воины пользовались случаем подбросить оставшейся без кормильца своей семье лишние 10–12 р. и, как могли, экипировались самостоятельно.
Уже позднее, на железнодорожной станции Байкал, Колчак видел эти «воинские поезда», где многие «защитники» были без валенок, в коротких, не по росту полушубках, в шапках, не закрывающих уши. А незадолго перед этим Александр Васильевич оказался тоже втянут в эту проблему «запасного обмундирования».