Инквизитор под прицелом

Глава 3. Сенсорный голод

Она проснулась от того, что тело горело. Не метафорически. Кожа излучала тепло, будто изнутри работала печь. Время на голографических часах показывало глубокую ночь.

Над кроватью, встроенный в стену монитор, беззвучно выводил графики её жизненных показателей. Частота пульса и нейронная активность уже ползли по кривой, обозначенной красной зоной «Экстремальный стресс». Рядом мелькнула пометка: «Протокол Sigma-7. Фаза 1. Начало».

Первая волна накрыла девушку, едва она открыла глаза.

Не боль, не тошнота.

Глубокое, ноющее желание.

Оно в первые секунды было слепым, не имеющим объекта, просто пульсирующей пустотой, которая требовала быть заполненной.

Лея сбросила одеяло и села, дрожа. Халат прилип к спине. Вьющиеся медные пряди – к вискам.

Она знала, что он здесь. Не видя, не слыша. Просто знала.

Медленно повернула голову.

Сайлас сидел в своём кресле.

Не спал.

Его глаза, отражавшие тусклый свет ночника, были прикованы к ней. В позе не было ни расслабленности, ни напряжения. Какая-то странная готовность. Охранника. Солдата на посту. Взгляд периодически скользил к той же панели с показателями, и каждый раз его челюсть сжималась чуть сильнее.

– Вейл? – собственный голос прозвучал хрипло. Как чужой.

– Я здесь, – ответил он. Голос был таким же ровным, но в нём появилась новая нота. Бдительность. – Началось?

– Да, – она сглотнула ком в горле. – Жар. И… чувство голода. Но не в желудке.

– Сенсорный голод, – констатировал он, поднимаясь. Подошёл к стеклянной стене, разделявшей комнату на зоны, и остановился в сантиметре от неё. – Будет нарастать. Данные, которые они мне предоставили, прогнозируют рост нейрохимической потребности. Техномаги советуют не сопротивляться первичным импульсам. Попробуй… удовлетворить сенсорный запрос безопасным способом.

Лея фыркнула, но смех получился нервным, надрывным.

– «Безопасным способом»? Ты имеешь в виду…

– Что угодно, что даст твоей нервной системе необходимую стимуляцию без внешнего вмешательства, – словно зачитывал инструкцию по техобслуживанию. – Холодная вода. Тактильные стимуляторы. Даже… самоудовлетворение, если это снизит интенсивность сигналов. Это не рекомендация. Это пункт 4.3 их протокола наблюдения за реакцией на депривацию.

Девушка покраснела бы, если бы уже вся не горела.

Они всё предусмотрели.

Даже это.

– И ты будешь… наблюдать?

– Моя задача – отслеживать твоё состояние, а не твои действия, – сказал он.

Но его взгляд, пристальный и неотрывный, говорил об обратном.

Он видел всё.

Каждую дрожь, каждый вздох.

И анализировал.

Работал.

Как и было приказано.

Лея встала, ноги едва держали.

Прошла к дезинфекционной кабине, чувствуя, как его взгляд следует за ней, тяжёлый и невесомый одновременно.

На панели управления душем горел зелёный индикатор. Рядом с ним, едва заметно, кто-то нацарапал тонким предметом едва различимую надпись: «Не ВКЛ. Вент.».

Не включать вентиляцию? Предупреждение от Илвы?

Внутри включила воду. Не ледяную. Прохладную.

Струи били по коже, но не гасили внутренний пожар, а лишь раздували его.

Девушка прислонилась к кафельной стене, сжала веки. В голове, против воли, возникали образы. Не лица, не тела. Ощущения. Сильные руки, сковывающие движение. Грубая ткань на её коже. Давление. Заполнение. Она издала тихий, стонущий звук.

И тут же из встроенного в потолок динамика раздался спокойный, бархатный голос:

– Любопытная первичная реакция, инквизитор Соларис. Отметим преобладание тактильных и подчинённых фантазий. Показательно для арканитской психики с подавленными доминантными чертами. Продолжайте, не стесняйтесь. Все данные анонимны.

Голос Роу.

Он наблюдал.

И комментировал.

Холодный пот смешался со струями воды.

Это было унизительнее всего.

Голос Роу, усиленный динамиком, разнёсся по палате, и следом за ним, из-за двери душа, донёсся сдавленный, яростный вдох Сайласа – он тоже слышал. Не просто вдох – это был звук, похожий на рычание, немедленно подавленный.

Он слышал. Ее.

И его слышал.

Стыд обжёг сильнее бушевавших внутри наномицетов. Она выключила воду, накинула халат и вышла, не глядя на потолок.

Мужчина стоял у противоположной стены, отвернувшись. Спина напряжена, как у зверя в клетке, плечи подняты. Дышал глубоко и медленно, с явным, почти физическим усилием, будто втягивал воздух сквозь плотную ткань. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

– Вейл? – снова позвала она, и на этот раз в голосе прозвучала не просто мольба, а отчаянная потребность в спасении от этого унизительного цирка.

Обернулся.

Лицо было тем же – холодным, замкнутым. Но глаза… Серые глаза казались почти чёрными, зрачки расширились, поглотив радужку. В них бушевала буря, которую он в себе душил. Но теперь в этой буре плескалась не только похоть. Там была ярость. Направленная вовне.

– Твой биоэлектрический фон… интенсивный, – сказал он, голос на миг сорвался, став ниже, грубее, почти животным. – Он пробивает мои фильтры. Их фильтры. Они… усиливают сигнал. Через вентиляцию. Я чувствую химическую примесь. Это… неправильно. Это, черт возьми, саботаж.

Миндаль… Выходит, ей не мерещилось.

– Значит, ты не такой уж нечувствительный, – прошептала она, в словах была не злорадство, а странная, горькая надежда.

Если он чувствует, значит, он здесь, по-настоящему.

«Надежда?! Соларис, возьми себя в руки!» – попыталась одёрнуть она себя, но её мысли уже плыли по течению липкого, сладкого пожара.

– Я достаточно чувствительный, чтобы понимать опасность, – он сделал шаг к ней, затем резко остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Взгляд метнулся к камере. – Лея… – он редко использовал её имя. Звучало это как признание поражения. И как предупреждение. – Мне нужно выйти. Перезагрузить протоколы подавления. Иначе я сломаю не их, а эту чёртову камеру. И того, кто за ней сидит.

– Иди, – сказала она, и тут же пожалела.

Она не хотела, чтобы он уходил.

Его присутствие, даже ледяное, напряжённое, было единственной твердыней в мире, который превратился в хаос из желания и наблюдающих глаз.

Но он был прав.

Он трещал по швам.

Мужчина кивнул, резко развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь в палату, но плотно захлопнув внешнюю дверь в коридор. Звук был громким, резким – протест, который мог себе позволить инквизитор на службе у могущественной системы.

Лея опустилась на пол, прижавшись лбом к холодному стеклу полупрозрачной перегородки.

Она проигрывала.

И он тоже.

Но теперь они проигрывали не только яду. Проигрывали системе, которая с холодным интересом подливала масла в огонь, записывая каждый их срыв, каждую трещину в броне. И где-то в глубине, сквозь химический туман, в Лее зашевелилось новое чувство – не желание, а яростная, беспомощная злость. Её использовали. Его использовали. И единственное, что они пока могли сделать – не дать наблюдателям увидеть всё до конца.

Но получится ли у них…

Из динамика снова раздался голос Роу, на этот раз адресованный, видимо, техномагам. Но раз он включил его, значит, хотел, чтобы она слышала тоже:

– Отличные данные по первичному сопротивлению «Плети». Фиксация микротрещин в контроле. Вносим в отчёт. Фаза 2 – активация эмпатического резонанса – по графику. Подготовьте стимулятор «Резонанс-альфа» для введения в среду объекта «Вейл» через полчаса. Будем смотреть, как трещина превращается в разлом.

Лея закрыла глаза.

Объект «Вейл». Так они его называли. Так же, как когда-то его мать. Тихий яд.

Теперь она понимала. Это была не просто их личная битва.

Это была месть системы одному «сломанному» магослову. А она, Лея Соларис, стала всего лишь инструментом в этой мести. Болезненной отмычкой к его душе.

Глава 4. Сокрушительный катарсис

Девушка не знала, сколько прошло времени. Часы слились в один сплошной поток дискомфорта.

Она переместилась.

Пыталась отвлечься, считать плитки на потолке, вспоминать кодекс Инквизиции.

Но мысли расползались, уступая место навязчивым, ярким фантазиям.

В них всегда был он.

Не как человек.

Как сила.

Как решение этой невыносимой боли.

Кстати, забавно… Многие не верили, что Вейл – человек. Он – потомок одной из Семи Семей Магословов. У него есть плоть, кровь, ДНК с особыми генетическими маркерами. Его тело стареет, нуждается в пище, сне и – как Лея только что убедилась на своём опыте – способно на биологические реакции.

Он не киборг в классическом смысле. Но… в нём всегда было что-то стирающее всё вышеперечисленное человеческое. Нечто, что заставляло людей шарахаться. Даже коллег. Чего уж там… и её саму какое-то время.

Его способности – это анти-магия.

В мире, где магия – некий подарок высших сил, экспрессия, сила, «дар» Вейла – абсолютный контроль над собственной биологией. Он не извергает пламя и не читает мысли. Но он отключает боль, регулирует гормоны, подавляет эмоции на уровне нейротрансмиттеров. Это не способность чувствовать больше, а способность не чувствовать вообще.

Это делает его чужим и среди своих же сородичей-Магословов.

И идеальным объектом для изучения со стороны тех, кто хочет разобрать душу на составные части, чтобы потом собрать послушный механизм.

«Антерос» всегда охотился за уникальным. Он и его мать были для них живыми кристаллами – красивыми, ценными и подлежащими препарированию.

Когда дверь снова открылась, Лея уже не удивилась.

Почувствовала его приближение раньше, чем услышала шаги. Его запах – не одеколон, а чистота, озон и что-то металлическое – ударил ей в голову, свежий и подавляющий. Но под ним – едва уловимый шлейф чего-то химического, горького. Как будто его кожу только что протерли антисептиком особой формулы. Но девушка все равно жадно втянула его, и тело выгнулось в немом стоне.

Он вошёл уже в другом комбинезоне – тёмно-синем, строгом. Снова был под контролем. Но напряжение вокруг него висело почти осязаемо, как плотное силовое поле. Его взгляд в первую очередь метнулся к камере. Он пробыл снаружи дольше, чем нужно для простой «перезагрузки».

– Техномаги передали, – начал он, не приближаясь, голос был ровной, лишённой тембра машиной для озвучивания текста. – «Рекомендация по протоколу 4.3-Сигма. Для субъекта «Соларис». Подавление импульсов ведёт к кумулятивному эффекту и риску соматического срыва. Единственный способ снизить нейрохимическое давление… это канализировать его. Целенаправленно. Под наблюдением.

Произнёс казённые формулировки с таким ледяным отстранением, что у Леи сжалось сердце. Он снова стал инструментом, озвучивающим их бесчеловечные инструкции.

Девушка смотрела на него, не понимая, где в этих словах заканчивается программа и начинается он сам.

– Они говорят, тебе нужно… достигнуть катарсиса. Сенсорной разрядки. Перезагрузить петли обратной связи, – он произнёс это с таким же выражением, с каким говорил бы о ремонте двигателя. Но его глаза, эти серые, почти нечеловеческие глаза, были прикованы к её лицу, а не к пустому пространству.

– Предлагаешь… помочь? – голос предательски задрожал.

– Нет, – ответил слишком быстро, и в этом «слишком» проглянула новая трещина. – Предлагаю создать условия, в которых ты сможешь помочь себе. Без риска и без… внешнего участия, – мужчина всё ещё стоял у порога, словно боялся переступить черту. Проведённую не им. – Твой эманационный фон пробивает любую изоляцию. Он… провоцирует ответ даже у меня. Особенно после того, как они ввели «Резонанс-альфа» в мой сектор.

– Значит, ты чувствуешь это, – она не спрашивала. Констатировала.

– Я чувствую биохимическую бурю, – поправил Вейл, голос на мгновение стал ниже, плотнее. – И моё тело интерпретирует её как угрозу высочайшего приоритета, на которую нужно… ответить. Но я могу это игнорировать.

Ага. До чего самоуверенный парень!

– Пока не сломаешься, – девушка поднялась с пола, чувствуя, как новая, более сильная волна поднимается из глубин, подгоняемая мыслью, что и его отравили, сделали мишенью. – Сайлас… Мне больно. Мне пусто. И ты… единственное, что мой мозг сейчас воспринимает как… как наполнение.

Сама не верила, что говорит это. Но это была правда, искажённая, но правда.

Он замер.

Его лицо на миг исказилось настоящей, неконтролируемой болью. Не от желания. От признания собственной уязвимости. От того, что его, «непробиваемого», тоже втянули в эту грязную игру.

– Не говори так.

– Почему? Это правда, – она сделала шаг к нему. – Ты сказал – создать канал. Помоги. Дай… направление.

Он зажмурился.

– Это ошибка. Я не могу… Не должен… Давать им этих данных.

– Ты должен следить, чтобы я не навредила себе! – её голос сорвался, в нём зазвучала истеричная нота, рождённая отчаянием и химическим пожаром. – Вот я и прошу. Не трогай меня. Просто… говори. Дай моему сознанию хоть какую-то опору, кроме этого хаоса!

Тишина. Длинная, разрывающая. В ней слышалось слабое гудение систем и, казалось, самое лёгкое, почти призрачное шипение из вентиляции.

Они ждали.

Когда мужчина заговорил, его голос был другим. Низким, тихим, лишённым прежней металлической стерильности. В нём появились шероховатости, срывы. Голос человека, а не инструмента. Голос сообщника, нарушающего протокол.

– Закрой глаза, – приказал он, но без привычной железной прямоты. Это была просьба, облечённая в форму команды для чужих ушей.

Она повиновалась.

– Представь, что ты не здесь. Ты… на старой орбитальной станции. В отсеке гравитационной стабилизации. Слышишь гул генераторов. Чувствуешь лёгкую вибрацию в полу. Холодный воздух пахнет металлом. И никого больше. Никаких глаз.

Девушка представила.

С трудом, сквозь туман желания, попыталась ухватиться за этот образ. Убежище.

– Тебе нужно сосредоточиться на одной задаче. Проверить сцепление магнитных зажимов. Твои руки в рабочих перчатках. Ты проводишь ладонью по холодной поверхности панели, ищешь стыки…

Рука девушки, против воли, скользнула под халат, легла на горячую кожу живота. Холодный металл в воображении. Жар в реальности.

– Ты находишь первый зажим. Он чуть теплее окружающего металла. Нажимаешь на скрытый рычаг, чувствуя, как под перчаткой сдвигается тяжёлая арматура…

Её пальцы дрогнули, скользнули ниже, уже не следуя логике ремонта, а ища своё, настоящее.

– Ты контролируешь процесс. Каждое движение осознанно. Ты слышишь только гул и своё дыхание в шлеме…

Она услышала его дыхание. Оно было неровным, сбившимся с ритма.

Он боролся.

Не с ней.

С системой, которая слушала. С ядом в собственной крови. С образом матери, наверное, которую тоже доводили до срыва в стерильных лабораториях. И проигрывал по всем фронтам, кроме одного – он ещё держал связь с ней, был её проводником в этом аду.

– Второй зажим. Труднодоступный. Тебе приходится развернуться, упереться плечом в балку… – его голос стал тише, ближе. Она почувствовала, что он подошёл. Не слышала шагов. Просто знала. По изменению давления в воздухе, по усилившемуся запаху озона и той самой химической горечи. – Ты растягиваешься, мышцы напрягаются… Ты достигаешь цели. Нажимаешь. Щелчок отдаётся во всем теле…

Её тело отозвалось спазмом. Она вскрикнула, коротко и резко.

Где-то на периферии сознания ей показалось, что красный огонёк камеры на секунду моргнул и погас. Как? Сайлас заблокировал обзор? Или это галлюцинация?

Он замолчал. В тишине было слышно, как он тяжело дышит, стиснув зубы.

– Продолжай, – выдохнула она. – Пожалуйста.

– Третий зажим… самый важный, – голос превратился в хриплый шёпот прямо у неё над ухом. Он так близко? Или снова галлюцинация? – В самом центре. Чтобы до него добраться… нужно снять внешнюю панель. Открутить болты. Они поддаются туго, с сопротивлением… Каждый оборот требует усилия… Ты чувствуешь, как напрягаются твои бицепсы, как дрожат предплечья…

Она теряла связь с реальностью. Его голос был всем. Иглой, вскрывающей нарыв. Руководством. Приказом. Единственным якорем в шторме, который устроили для них другие.

– И вот… последний болт. Панель отходит. Под ней… ядро. Оно пульсирует мягким синим светом. Тёплым. Ты должна… прикоснуться. Проверить целостность. Перчатки мешают. Ты… снимаешь одну…

Она сбросила халат с плеча. Воздух коснулся кожи, и это было похоже на прикосновение. Его прикосновение, которого не было.

– Твоя голая рука… тянется к свету. Ты почти касаешься его… Чувствуешь излучение, вибрацию…

Её пальцы нашли влажную, пульсирующую цель.

Она застонала, длинно и безнадёжно.

– Касаешься, – его голос сорвался, стал грубым, диким, вырвавшимся из-под всех барьеров. – И свет поглощает тебя. Волна. Энергия. Она течёт по твоим венам. Заполняет каждую клетку. Ты не можешь дышать. Ты не должна дышать. Ты просто… принимаешь. Пока не станешь частью этого света. Пока не исчезнешь в нём.

Её тело взорвалось тихим, сокрушительным катарсисом. Волны судорог прокатились от макушки до пят. Мир сузился до белого шума и эха его голоса в ушах.

И где-то очень далеко, как сквозь толщу воды, донёсся звук – не голос, а сухой, механический щелчок, будто записывающее устройство переключило режим. Или ей послышалось.

Когда Лея открыла глаза, она была одна. На полу, у стеклянной стены.

Дверь в палату была закрыта.

Красный огонёк камеры снова горел ровным, немигающим светом, словно циничный глаз, только что наблюдавший за её самым глубоким унижением.

Но он помог ей пережить это достойно.

Хотя в этой липкой тишине после бури, её разум, на секунду освободившись от всепоглощающего желания, набросился на другое, более привычное чувство – ярость.

Но теперь это была не ярость на Сайласа, не на яд, не на своё тело. Это была старая, холодная, закалённая годами ярость на систему. На ту самую, что сейчас наблюдала за ней. И у этой ярости было имя, лицо и история.

Фокус: Лея Соларис. Ярость как щит.

Арканитка из обедневшей, но гордой семьи. Не нищая, но вечно балансирующая на лезвии между статусом и бездной. Её семья когда-то была ближе к Магословам, но «испортила кровь» – этот удобный ярлык для смешанных браков и угасания дара. Они держались за свой урезанный статус изо всех сил, зубами и когтями цепляясь за края социальной пропасти.

Отсюда её ярость. Не юношеский максимализм, а холодное, ежедневное знание. Она видела механизм несправедливости изнутри, из «среднего класса», чья главная функция – служить буфером и пушечным мясом для тех, кто наверху.

Её обострённое чувство справедливости было не добродетелью, а выживанием. Если уж законы существуют, они должны работать. Должны, черт бы их побрал! Иначе всё – ложь, а они – просто скот в стойле с иллюзией порядка.

Её отец, талантливый арканит-трансмутатор работал на периферии «Антероса». Не изобретал эликсиры вечной жизни. Нет. Он нашёл способ удешевить производство базовых лечебных сывороток для Бескровных. Сделать лекарство доступнее.

Вместо благодарности – обвинение в «промышленном шпионаже» и «подрыве экономической стабильности». Не Магослов – всего лишь Арканит, да ещё и со «смешанной кровью».

Идеальная цель для показательного наказания.

Его магическую лицензию аннулировали одной подписью в «Антеросе». Семья оказалась на грани падения в ту самую бездну, из которой отец пытался вытащить других.

Лея видела два пути. Смириться – стать мелким клерком, наблюдать, как отец медленно гаснет, растворяя свой гений в дешёвом спирте от бессилия.

Или.

Встроиться в самую жёсткую, самую беспощадную структуру системы – Аркан-Инквизицию. Не для того, чтобы служить ей слепо. А чтобы изнутри, по всем их правилам, заставить эту систему работать так, как обещано.

Чтобы больше ни один… Роу не мог сломать жизнь человека одной «вшивой бумажкой» – протоколом, вердиктом, приказом.

Она выбрала второе. Её оружием стали процедуры. Её броней – перфекционизм. Её верой – то, что, если играть строго по правилам, можно победить.

И теперь эта самая система, чьи правила она свято чтила, запирала её в хорошо просматриваемый ящик. Тот самый «Антерос», что сломал её отца, теперь ставил эксперимент над ней. А доктор Роу был лишь новым лицом той же бесчеловечной машины. Его протоколы, наблюдения, научный интерес – тот же самый росчерк пера, та же самая «вшивая бумажка», только теперь применённая к её плоти и психике.

Ярость закипала в ней, горькая и очищающая. Она поднималась сквозь остатки химического тумана, как стальной стержень.

Стыд? Да. Беспомощность? Ещё как.

Но теперь к ним примешивалось нечто иное. Признание врага.

Это была не абстрактная «система». Пока это был конкретный Роу. Конкретная корпорация «Антерос». Они сломали её отца. Теперь пытались сломать её и Сайласа.

«Хорошо, – думала она, глядя на красный огонёк. – Вы хотите данных? Вы хотите увидеть, как ломаются ваши инструменты?»

Медленно поднялась с пола, ощущая дрожь в ногах, но уже не только от слабости. В её глазах, влажных от слёз напряжения, вспыхнул новый огонь. Огонь не желания, а решимости.

Они думали, что имеют дело с жертвой. С объектом. С арканиткой, которая должна сломаться и предоставить им свои показания.

«Ошибаетесь, – подумала Лея, вытирая тыльной стороной ладони щёку. – Вы имеете дело с инквизитором. И я знаю ваши правила. А значит, рано или поздно, я найду, как сыграть против вас по ним же».

Её личная война только что обрела новый, чёткий фронт. И на этом фронте её ярость была не слабостью, а единственным оружием, которое у неё пока оставалось.

…

Снаружи, в коридоре, Сайлас Вейл, человек с титановой волей, прислонился лбом к холодной стене, а не бил в неё. Его тело тряслось от беззвучной, всепоглощающей ярости.