Дорога к тихим чудесам

Книга Майка Тороса «Дорога к Тихим Чудесам».

Введение

Посвящается моим родителям – архитекторам моего понимания любви, что любовь – это язык, на котором говорят десятилетиями, а не словами.

Выражаю благодарность: Кристоферу Сэнборну и моей сестре Екатерине Рёлих за то, что они вдохновили меня погрузиться в работу; моему отцу за его наставничество при создании произведения; моей матери за её внимание к деталям: а также моему редактору Сэму Нилсону и его команде (Эрику Уилсону, Мартину Гаррету и другим) за их качественную и кропотливую работу!

Глава 1: Утро с тибетскими чашами и кофе без обязательств

В Портленде я жил уже третий год. Город оказался добрым – не в смысле объятий на улице и ежедневными походами друг другу в гости… а в своей деликатности: никто не лезет в душу, все улыбаются ровно настолько, чтобы ты не чувствовал себя чужим, но и не обязан был сближаться. У людей хватает такта, чтобы оставить тебя в покое. Это оказалось именно тем, что мне было нужно.

По выходным я ходил в одно и то же кафе за углом, где давно знали мой заказ, но никогда не спрашивали моего имени. Это идеальные отношения – тёплые, но без обязательств.

Бариста с татуировкой «Carpe Diem» на шее всегда спрашивал: «Как дела?», но никогда не слушал ответа. Однажды я попытался сказать: «Бродячий енот повесился в моем холодильнике», а он только кивнул и спросил: «С сиропом?»

В то утро меня разбудил звук тибетских поющих чаш. Это был мой сосед снизу – тот самый, который медитировал под крики своего кота. Похоже, он решил окончательно перейти на новый уровень духовного осознания – в субботу, в 6 утра.

Я лежал, уставившись в потолок, и думал о том, что, возможно, это знак – пора вставать и идти в то самое кафе. Сборы заняли у меня пару-тройку часов.

Дождь за окном шёл ровно с той интенсивностью, которая не позволяет сказать «просто моросит», но и не дотягивает до «нужно спасаться в ковчеге!». Идеально для того, чтобы надеть джинсы, которые уже второй день пахнут сыростью, и сделать вид, что это «винтажный эффект».

Решил всё же поехать ближе к городскому центру, внеся минимальное разнообразие в уже ставший привычным мне распорядок.

Припарковался. В кафе напротив сидела девушка с татуировкой кактуса на запястье и чашкой латте в руках. Она смотрела в окно, и я подумал: «Вот она, типичная портлендская романтика».

Я зашел внутрь, заказал кофе с молоком, но без пенки. Не отрывая глаз от ноутбука, бариста пробормотал:

– Имя?

– Томас, – ляпнул я для разнообразия, устав называться Майком.

Мы сидели в кафе и смотрели, как дождь превращает улицу в реку, а велосипедисты, словно водяные жуки, катаются по лужам. Портленд – это город, где дождь – не просто погода, это скорее образ жизни.

– Вы не местный? – спросила она, не отрывая глаз от меню.

– Нет, – ответил я.

– Я тоже, – сказала она, наконец посмотрев на меня. – Я только что сюда переехала.

Я кивнул, понимая, что в Портленде это почти обязательное заявление.

– И как тебе город? – спросил я.

– Дождливый, – с улыбкой ответила она.

Мы оба рассмеялись.

– Знаешь, – сказала она, отставляя чашку в сторону, – я всегда думала, что Портленд – это место, где люди живут в гармонии с природой, ездят на велосипедах и пьют кофе без молока.

– А теперь ты думаешь, что это место, где люди живут в гармонии с дождём, ездят на велосипедах и пьют кофе с овсяным молоком? – спросил я, улыбаясь.

Она кивнула.

– Да, – ответила она широко улыбаясь.

Мы снова рассмеялись.

Мы просидели в этом кафе ещё час, а может, и два. Девушка с татуировкой кактуса на запястье представилась как «Иззи».

– Изи? – переспросил я (потому что «easy» на русский переводилось как «легко»), а я ещё не встречал лёгких женщин, не считая тех, кто продаёт свою душу и тело за новый айфон, поездку в Дубай или просто, банально, за деньги.

– Да, Иззи. Сокращенно от «Элизабет», – сказала она, прервав мои мрачные думы. Затем она призналась, что переехала сюда из Феникса, потому что «устала от солнца». И ничуть не удивилась, узнав, что я сбежал от сибирской зимы в орегонскую осень длиною в жизнь.

– Ты представляешь, – сказала она, – просыпаться каждый день и знать, что опять будет ясно? Это как жить под проклятием какого-то древнего бога, который ненавидит драму.

Я кивнул, хотя понятия не имел, о чем она говорит. Солнце уже давно стало для меня чем-то вроде древнего мифа, который пересказывали в нашем городе из поколения в поколение! Легенда гласила, что когда-то оно сияло над городом, но взойдет ли оно снова, и пробьются ли его лучи сквозь тучи, никто в Портленде не знал наверняка.

– Почему кактус? – спросил я, указывая на её татуировку.

– О, это долгая история, – вздохнула она. – Вкратце: я хотела напомнить себе, что даже в самых засушливых местах можно выжить. Потом я переехала сюда, и теперь это просто ирония.

– Скажи мне, чем ты занимался в России? – спросила Иззи.

– Я работал в офисе, где главным корпоративным девизом было: «Мы здесь как семья». Это значит, что босс может орать на тебя, как отец-алкоголик, но если ты увольняешься, он смотрит на тебя грустными глазами и говорит, что ты его подвёл, – пошутил я.

Она рассмеялась.

– А как насчёт тебя? – поинтересовался я.

– Я пишу диссертацию на тему «Влияние солнечных дней в Орегоне на психическое здоровье городских жителей», – с юмором ответила она. – Хотя я уже месяц не могу начать, потому что каждый раз, когда я сажусь за работу, на улице идет дождь.

– Значит, ты не только объект исследования, но и контрольная группа, – заметил я.

– Именно! – рассмеялась она. – Наука требует жертв!

Мы говорили ни о чём и обо всём сразу. О том, что в городе слишком много велосипедистов, которые приняли философию «быстрее дождя» и теперь считают себя неуязвимыми… О том, что местные коты и кошки – настоящие выживальщики в вечном сыром апокалипсисе. А овсяное молоко – чей-то коварный замысел. И о том, что, возможно, дождь – это не проклятие, а просто способ замедлить время.

Мы проговорили до закрытия и вышли из кафе вместе, но не обменялись номерами – прекрасная незавершенность момента.

К тому времени дождь превратился в нечто среднее между редким моросящим дождем и намёком на апокалипсис.

Иззи достала складной зонтик с принтом «Сохраняй Портленд Странным» (девиз города), который, судя по всему, уже сдавался стихии.

– Может, как-нибудь повторим? – спросила она.

– Если выживешь в этом ливне, – ответил я на прощание.

– Договорились, – улыбнулась она и свернула за угол, где проезжавший мимо велосипедист в пластиковом пончо чуть не сбил её.

Я шёл домой, размышляя о том, что Портленд – это город, где даже знакомства начинаются с дождя и заканчиваются намёком на вторую встречу, которая, скорее всего, не состоится. Но если это случится, это станет неплохой историей для следующей беседы за чашкой кофе.

А может, и нет. В конце концов, даже кофе здесь иногда оказывается просто кофе.

Глава 2: Воскресный рынок и блокнот для забытых мыслей

На следующий день дождь, казалось, решил взять отдых. Первое, на что я обратил внимание, – это тишина. Ни кровожадных воплей, ни визгливых протестов соседского кота, ведущего очередной философский раунд с пылесосом. Просто… пустота. Вакуум своего рода.

Я медленно сел в кровати, ожидая, что привычный крик прорвется сквозь половицы. Ничего. Это тревожило. Но не потому, что я скучал по его крикам, а потому, что отсутствие кошачьих воплей создавало некую пустоту, как если бы телевизор, который вы не смотрите, вдруг выключился сам по себе.

Это дурно пахло. Не в смысле как в фильме ужасов. Скорее, это было похоже на неправильность пропавшего фонового шума – как когда холодильник перестаёт работать, и вы понимаете, что он всё это время был вашей музыкой.

Я потёр глаза и вслух сказал никому не известное:

– Он либо достиг внутреннего умиротворения, либо сожрал пылесос!

Я босиком прошёл на кухню, пол отдавал холодом. В квартире всё еще стоял запах вчерашнего кофе и еще чего-то – металлического и влажного, словно сожаление, оставленное на ночь в тарелке.

Плесень на подоконнике подросла. Снова. Крошечное зелено-черное созвездие теперь растянулось на новый форпост в левом углу, и его территория расширялась дерзновеннее с каждым дождливым утром.

– Поздравляю, – пробормотал я. – Теперь ты официально республика!

Я открыл холодильник, надеясь найти вдохновение. А нашёл почти пустую бутылку пива и половину лимона, выглядевшую так, будто он пережил сильнейшие битвы.

Я налил себе в стакан последний остаток вчерашнего пива, посмотрел на него и, убедившись, что оно тоже посмотрело на меня – вылил его в раковину. Запечатлел в памяти, как янтарная жидкость клубится, освещает бокал, а потом исчезает в стоке.

И тут меня осенило!

В этом моменте не было ничего необычного – ни хора ангелов, ни кинематографичной музыки. Просто мысль, настолько тихая, что от неё не осталось и следа. «Что-то изменилось».

Это была не кошка. Или кофе. Или пиво. Дело было во мне.

Вчерашний день что-то сделал – повернул маленькую ручку где-то внутри меня. Что-то во вчерашней встрече с Иззи сдвинуло шестерёнки, и привычный механизм повседневной жизни заскрипел.

Это не было драматично. Скорее, это был зуд где-то под поверхностью, напоминающий мне, что повторение – не то же самое, что ритм. Я выглянул в окно. Небо было серым, но сегодня оно не плакало. Портлендская версия милосердия.

Я оделся и вышел на улицу. На этот раз без чёткого плана. Не в то кафе и не по расписанию.

Дверь моего соседа слева была приоткрыта. Изнутри доносилось нежное попискивание ситара и резкий голос, произносивший что-то на санскрите – а может, и просто на очень укуренном английском.

– Эй, Майк! – позвал сосед, когда я проходил мимо.

– Привет, Эран, – кивнул я, приостановившись.

– Не хочешь присоединиться к утренней йоге и сеансу самопознания? Очень просветляет! У меня также есть комбуча. Свежезаквашенная… Очень очищает.

Я вежливо улыбнулся. «Спасибо, но на этой неделе я пытаюсь завязать с просветлением».

Он усмехнулся.

– Как хочешь, брат. Просветление подождет.

«Это-то меня и беспокоит», – пробормотал я, отправляясь дальше.

Снаружи воздух был бодрящим, свежим, как в Портленде. Словно город принял душ, но забыл высушить волосы.

Я шёл без цели. Не в привычное кафе. Не к привычной скамейке. Не по обыкновенному маршруту.

Что-то сдвинулось. Может, это было ничто. А может, всё.

Улицы казались иными, когда ты не пытался куда-то попасть. Люди вокруг были в спешке – прохожие с опущенными головами и наушниками в ушах, погруженные в сражения, в которых я не участвовал. В кои-то веки я не был участником в этом забеге. Я не опаздывал. Меня не ждали. Я просто был.

Я забрёл в небольшой проулок, мимо которого проходил сотни раз, но никогда не замечал. Он был усеян фресками – портретами незнакомцев, которые, вероятно, прожили жизнь похлеще моей.

Одна из них, женщина в широкополой шляпе, казалось, следила за мной глазами, когда я проходил мимо. Я представил себе, как она говорит:

– Наконец, ты нашёл окольный путь!

В итоге я оказался возле тележки с едой, где старик продавал свернутые вручную крендельки. Его тележка была ржавой, зонтик выцвел до неузнаваемости. Он поприветствовал меня, как будто я был постоянным посетителем, хоть я ранее с ним не встречался.

– Первый раз всегда бесплатный, – заявил он, протягивая мне тёплый крендель. Но только если вы едите его во время ходьбы. Сидеть запрещено!

Я улыбнулся, поблагодарил его и повиновался. Крендель был до абсурда вкусным, лучше, чем он имел право быть! И пока я жевал, я понял, что это незапланированное утро уже дало мне больше, чем многие из запланированных.

Иногда отсутствие пункта назначения – единственный способ добраться до нового места.

Центр города жил своей воскресной жизнью – фермерский рынок, запах жареного миндаля, женщины в пальто оливкового цвета и мужчины с бородами, которые выглядели так, будто могли вырезать каноэ из бревна и одновременно прочитать Бродского вслух. Здесь пахло жареным кофе, свежей выпечкой и сомневающимся запахом дождя, который передумал идти.

Местные жители бродили между прилавками, словно искали не только продукты, но и потерянные части себя. Мужчина в кожаном жилете продавал маринованную спаржу рядом с поэтом, торгующим журналами собственной работы под названием «Мысли, которые должны были остаться в душе». Один прилавок был полностью посвящен грибам – всех видов, форм и мифов. Дитя с благоговением смотрела на экземпляр с львиной гривой, а её отец шептал: «Нет, милая, этот не рычит».

Я бродил среди всего этого, словно заброшенный в суматоху. Мои ноги двигались без цели. Мои руки были засунуты в карманы пальто. Мир, казалось, ничего от меня не ждал.

Потом я увидел её – скамейку.

Деревянная. Наполовину мокрая. Зажатая между продавцом лавандового мыла и женщиной, продающей украшения из старых клавиш печатной машинки.

Я сел. Некоторое время просто наблюдал. Пожилая женщина в шерстяной шапке с заплатками увлеченно спорила с продавцом о цене чеснока.

– Я не говорю, что он не стоит 4 доллара, – настаивала она, – я говорю, что мои предки будут рыдать, если я столько заплачу.

Продавец, мужчина с блестящими рыжими усами, наклонился к ней с театральной серьезностью.

– Мадам, этот чеснок благословлён утренним туманом долины Уилламетт. Если вы съедите его сырым – ваши грехи испарятся!

– Ха! У меня десятки лет грехов, молодой человек. Лучше бы это сопровождалось очистительными песнопениями.

Я рассмеялся. Тихо. Таким смехом, который вырывается наружу, не спрашивая разрешения.

Затем я потянулся в пальто и достал блокнот.

Он был потрёпанным. Подарок друга из Москвы, который однажды сказал:

– Когда-нибудь ты снова начнёшь писать. Возможно, когда ты меньше всего будешь этого ожидать.

Тогда я усмехнулся.

Я открыл его. Первая страница была пустой. Предсказуемо пустой.

Это было похоже на то, как если бы я смотрелся в зеркало после долгих лет молчания.

Ручка оказалась в моей руке раньше, чем я успел это осознать. Я не думал. Я просто… начал.

«Мужчина с рыжими усами выглядит так, будто когда-то встречался с танцовщицей фламенко и так и не смог забыть об этом»; «Женщина в пёстрой шляпе идёт так, будто каждый её шаг – это переговоры о заключении мирного соглашения»; «Город пахнет жжёным сахаром и отложенными решениями».

Ничего глубокого. Никаких цветистых метафор. Просто… бессмыслица. И всё же я не мог остановиться.

Каждая строчка была похожа на включение крана, который не работал несколько месяцев. Сначала ржавчина. Затем светлее. А потом – приобреталась прозрачность.

Ветер пронёсся мимо, подняв с соседнего стенда свободную страницу и прижав её к моей ноге. Я даже не заметил. Я был слишком увлечён движением.

Рука двигалась, словно вспоминая что-то, чего ещё не успел понять мой разум.

Я остановился только тогда, когда заметил перед собой тень.

Напротив скамейки, держа в руках стаканчик с едой и знакомо ухмыляясь, стояла Иззи.

Её белокурые локоны были уложены в свободную прическу, несколько прядей развевались на ветру. На ней была та же джинсовая куртка и знакомая татуировка в виде кактуса.

Она молчала. Просто сидела. Достала свой блокнот – поменьше, в мягкой обложке, уголок слегка пожеван, словно его приняли за перекус.

Она бросила на меня быстрый взгляд и полуулыбку, как бы говоря:

– Я же говорила, что в этом городе не бывает одноразовых вещей.

Я посмотрел на неё, потом на свой блокнот, затем обратно.

Она отпила кофе, приподняла бровь и вернулась к писанине.

И несколько мгновений, а может, и больше, мы просто сидели там – два странных человека, пишущих в серое воскресенье, окруженные ароматом корицы, звуками бойкой торговли и заново открытой способностью наблюдать.

Иззи не сразу поздоровалась. Да ей и не нужно было.

Она просто села на другой конец скамьи, словно это место было припасено для неё. Как будто появление снова – было её предназначением, и она лишь ждала подходящего момента.

Я взглянул на неё поверх блокнота.

– Снова ты, – сказал я.

– Ты надеялся на кого-то другого? – ответила она, не поднимая глаз и потягивая кофе.

– Не надеялся. Просто не ожидал.

Она ухмыльнулась, не отрывая глаз от своего блокнота.

– Ты ведь тоже думал, что это было на один раз, не так ли?

– Я всегда так думаю, – ответил я, пожимая плечами. – Просто иногда ошибаюсь.

Ветер шумел на рынке, донося аромат розмаринового хлеба и дровяного дыма. Вокруг нас шумели люди – смеялись, покупали, дегустировали, – но всё это было приглушенным, словно мир убавил громкость специально для нашей части скамейки.

Иззи подняла на меня взгляд, её серые глаза были ясными и странно нежными.

– 

Ты написал обо мне? – спросила она.

Я моргнул.

– 

Прямо так в лоб, да?

Она наклонила голову:

– Мне любопытно. Я не часто попадаю в записные книжки людей. Да и вообще… никогда.

Я постучал по закрытой обложке.

– Вы только что снялись в эпизодической роли! Ничего драматического. Никаких монологов.

Она подняла свою кофейную чашку в шуточном приветствии.

– Я согласна на эпизодическую роль. Это лучше, чем большинство первых впечатлений.

Возникла пауза – комфортная, тихая.

– Ты выглядела… по-другому, – подметил я. – Вчера в кафе. Более… колючей.

Она рассмеялась, покачав головой.

– Это моя суперсила. Я тот же человек, но слегка изменённый, в зависимости от того, какой напиток у меня в руках.

– Ты ведь не собиралась сюда приходить? – спросил я.

Она слегка пожала плечами.

– Нет. Я шла домой от подруги и повернула налево, а не направо. В итоге оказалась на рынке. А потом… там обнаружила тебя. С видом человека, застрявшего посреди строк.

Я улыбнулся.

– Я думал, что буду больше удивлён, увидев тебя снова, – сказал я. – Но это воспринимается… нормальным что ли.

– Это потому, что Портленд – город полупризраков и повторяющихся незнакомцев, – с хитрым прищуром ответила она. – Мы все просто дрейфуем друг вокруг друга, пока однажды не оказываемся на одной скамейке.

Её слова прозвучали мягче, чем я ожидал, словно кто-то протягивает вам тёплый шарф, о котором вы до этого и не подозревали, что нуждаетесь.

Я изучал её некоторое время. Она не была эффектной. Во всяком случае, не в том смысле, как это рисуют в кино. Но было что-то магнетическое в её непринуждённой энергетике – в том, как она смотрела на мир, словно подчёркивая его своими глазами.

– Ты всегда носишь с собой блокнот? – спросил я.

Она постучала по нему пальцем.

– Конечно. Что ещё я должна делать, подслушивая мир?

– И что же ты пишешь?

Я слегка наклонился.

– Отрывки. Впечатления. Полумысли. В основном то, что я никогда не перечитываю, – призналась она.

– Но если я не записываю их, они исчезают. И я начинаю чувствовать себя… опустошённо.

Я кивнул.

– Мне знакомо это чувство.

Мы откинулись назад, наши плечи не соприкасались, но были достаточно близки, чтобы тепло присутствия начало просачиваться сквозь пространство между нами.

Неподалёку от нас какой-то музыкант начал играть что-то низкое и медленное на стальной гитаре. Иззи на секунду закрыла глаза, впитывая его, как солнечный свет.

– Мне это нравится, – вдруг сказала она.

– Музыка?

– Нет, – ответила она, снова открывая глаза.

– Это. Сидеть здесь. С кем-то, кто не задаёт лишних вопросов, но всё равно всё понимает.

Она смотрела на меня на мгновение дольше, чем ожидалось, а затем вернулась к написанию чего-то в своём блокноте.

И в этот момент я понял: важен не только сам факт того, что я снова с кем-то столкнулся. Это был тот редкий, тихий комфорт, когда видишь знакомое лицо и знаешь, что этот момент не должен быть чем-то большим, чем он уже был.

Мы оба снова замолчали.

Это не был момент неловкости. Это было больше похоже на то, когда вас накрывают тёплым одеялом – мягким, немного тяжёлым и комфортным.

Я записал что-то, не задумываясь. Фразу о том, что женщина покупает слишком много груш и называет это «эмоциональной компенсацией». Это было не очень умно, но заставило меня улыбнуться.

Краем глаза я заметил, как Иззи следит за движением моей руки. Она не пыталась это скрыть. Она изучала страницу так, как некоторые люди изучают обувь незнакомца – с любопытством, но не навязчиво.

– Ты пишешь? – неожиданно спросила она.

Её голос был мягким. Не требовательным, просто заинтересованным. Как будто она спрашивала, напеваю ли я мелодию или строю песочный замок – что-то маленькое и личное, но не постыдное.

Я остановился на полуслове и огляделся.

– Иногда, – сказал я.

Она подняла бровь.

– Это «да», замаскированное под «может быть».

Я усмехнулся.

– Думаю, это безопаснее, чем говорить «да» и доказывать это.

Она кивнула в знак понимания.

– Ты когда-нибудь давал кому-нибудь это читать?

Я заколебался. Затем покачал головой.

– Нет, если честно. Пока нет.

– Это справедливо, – сказала она, небрежно открывая свой блокнот. – Я тоже. Во всяком случае, серьёзные вещи.

Я прислонился спиной к скамейке.

– Школьная работа – это одно. Но всё остальное… – она посмотрела на меня, закончив мысль. – Это всё равно, что показывать кому-то свою грязную комнату, пока ты не запихнул всю одежду под кровать.

Я рассмеялся.

– Именно! И бельё пытается тебя сдать, заговорив.

Она улыбнулась.

– А моё ругается.

Мы оба немного помолчали, а потом она сказала:

– Я всегда считала, что писать – это как дышать. Естественно. Необходимо. Но потом кто-то просит прочитать, и вдруг всё это становится похоже на операцию.

– Это потому, что писать – это дышать, – ответил я. Но давать кому-то читать – всё равно что просить его судить о том, как ты дышишь.

Она усмехнулась.

– Ты полон метафор, да?

– Побочный эффект лёгкой бессонницы и слишком частых кофейных свиданий с самим собой.

Она постучала по корешку блокнота и посмотрела на рынок.

– Я пишу вещи, которые понимаю только спустя несколько недель. Как будто моё подсознание оставляет мне заметки.

Я кивнул.

– Или как птицы, которые оставляют после себя перья, и ты понимаешь, что они вили гнездо, только когда их уже нет.

Она повернулась ко мне, глаза сияли.

– На самом деле это прекрасно! Тебе стоит это записать.

Я опустил взгляд на свой блокнот.

– Может быть, я уже записал.

Она улыбнулась, затем посмотрела на свою страницу.

– Мои больше похожи на диких птиц. Шумные. Полные опечаток. Иногда злые.

– Думаю, ранние черновики у всех похожи на птиц со сломанными крыльями, – сказал я. Но они всё ещё твои. Всё ещё живы.

Она посмотрела на меня, теперь уже более серьёзно.

– Как ты думаешь, это нормально – хранить мысли только для себя?

Я встретил её взгляд.

– Я думаю, это необходимо.

Она выдохнула, как будто что-то сдерживала в себе.

– Иногда я думаю, что я эгоистка, раз не делюсь с другими. Что, возможно, искусство должно быть увидено.

Я подумал об этом.

– Может быть. Но, возможно, некоторые вещи не созданы для того, чтобы их показывать. Может быть, некоторые из них – просто доказательство того, что мы когда-то глубоко чувствовали что-то и не хотели забывать об этом.

Она опустила глаза и провела пальцами по краю блокнота.

– Именно так я отношусь к большинству своих работ. Как будто это доказательство того, что я существовала.

Я мягко улыбнулся.

– Тогда мы оба в хорошей компании!

После этого нам не нужно было ничего говорить. Мы просто продолжали писать. Тихо.

Позволяя нашим несовершенным птицам летать беспорядочными петлями по страницам, незамеченными и невидимыми – доказательство того, что мы всё ещё здесь, замечаем.

Ритм рынка начал замедляться.

Утренний хаос уступил место чему-то более мягкому. Меньше шагов. Больше пауз. Как будто вся улица перевела дух и решила, что ей не нужно никуда спешить.