Синдром чужого тепла

Глава 1. Комната с приглушенным светом

Свет в коридоре исправительной колонии особого режима всегда был мертвенно-бледным. Он не падал, не лился — он сочился сквозь матовые плафоны, словно вытяжка из больничной палаты, смешанная с бетонной пылью. Вера Андреевна Калинина шла по этому коридору уже в сто тридцать седьмой раз, и каждый раз ее шаги звучали одинаково: короткий удар каблука, эхо, снова удар. Ритм, который она ненавидела, но к которому привыкла, как привыкают к шраму на собственном теле. Сегодня было двадцать третье февраля. За окнами, спрятанными где-то за чередой решетчатых тамбуров, лежал снег, но здесь, внутри, царила вечная зима с температурой плюс восемнадцать по Цельсию и запахом хлорки, перебивающим все живое.

Конвоир, молодой лейтенант с румянцем, неестественным для этого места, шел чуть впереди и слева. Он всегда старался идти именно так, чтобы видеть ее профиль. Вера знала это. Она знала много такого, о чем люди предпочитали не говорить вслух. Она замечала, как напрягается его шея, когда он косится на линию ее скул, как он чуть замедляет шаг у поворота, чтобы продлить эти несколько секунд, когда они идут почти рядом. Это было невинно, почти трогательно, если бы не место действия. Вера могла бы сказать ему, что его интерес продиктован не ее красотой, а банальным дефицитом женского присутствия в его профессиональной среде, но она промолчала. Зачем лишать человека иллюзий? В конце концов, она сама шла сюда за очередной порцией лжи.

— Сегодня вам принесли дополнительные материалы, — сказал лейтенант, нажимая кнопку переговорного устройства у массивной железной двери. Голос его дрогнул. — Тяжелая коробка. Канцелярия расписалась, все проверили.

— Благодарю, Андрей Витальевич, — ответила Вера, и его имя, произнесенное ее низким, чуть грудным голосом, заставило его покраснеть еще сильнее. Это было ее оружием, старым, как мир, но все еще эффективным. Вежливость, облеченная в форму личного обращения. Она не флиртовала. Она устанавливала дистанцию, парадоксально сокращая ее.

Дверь с тяжелым гулом отворилась, впуская их в блок для психологической работы. Это была особая зона, компромисс между тюрьмой и лабораторией. Никаких голых стен с облупившейся краской. Здесь стены были затянуты тканью песочного цвета, на полу лежал мягкий, хоть и казенный, ковролин, приглушающий шаги. Свет стал теплее, имитируя естественный, дневной. Здесь заключенные особого контингента на час-полтора переставали быть просто номерами и становились объектами изучения. Или субъектами? Этот философский вопрос Вера решала для себя каждый раз, переступая порог своего кабинета.

Кабинет был ее гордостью, ее маленьким королевством в аду. Два мягких кресла, стоящих друг напротив друга под углом в сорок пять градусов. Никакого барьера в виде стола между ней и пациентом — это было ее принципиальным условием. Только стеклянный кофейный столик с неизменным графином воды и двумя стаканами. На стене — репродукция Куинджи «Лунная ночь на Днепре». Вера повесила ее специально. Зыбкий, обманчивый свет, размывающий границы между водой и небом, реальностью и миражом, идеально подходил для разговоров с людьми, чья личность была такой же зыбкой и обманчивой. На стеллаже у окна, забранного решеткой, скрытой за легким тюлем, стояли книги. Не бутафория, а настоящие труды по психиатрии, криминалистике, нейробиологии. И одна маленькая фотография в деревянной рамке. На ней Вера, совсем еще юная, смеющаяся, стояла в обнимку с отцом на фоне Байкала. Это был ее якорь, ее напоминание о том, что существует мир, где нет лицевых дуг Беттса и шкал психопатии Хэра.

Она прошла к своему креслу, поправила подушку и села, расправив юбку-карандаш темно-синего цвета. Лейтенант замер у двери, ожидая распоряжений. Он никогда не покидал пост, пока не убеждался, что она в безопасности. Хотя о какой безопасности могла идти речь, когда в двух метрах от нее будет сидеть человек, осужденный за зверское убийство? Безопасность здесь была такой же иллюзией, как и лунный свет на картине Куинджи.

— Можете приглашать, — произнесла Вера, открывая папку с делом. На обложке, под грифом «Особо опасен», значилось: «Штерн Артур Давидович, 1984 г.р.». Под скрепкой — пожелтевшая фотография из личного дела. Красивое, породистое лицо с холодными, светлыми глазами. Вера знала, что сейчас откроется дверь и войдет он. Ее сердце, против всех правил профессиональной деонтологии, сжалось в тугой, горячий комок.

Три месяца. Прошло три месяца с их первой встречи, а она так и не смогла понять природу этого сердцебиения. Это был страх? Не совсем. Предвкушение? Слишком постыдное слово для клинического психолога. Скорее, это было похоже на чувство укротителя, входящего в клетку к тигру, с которым у него установилась особая, никому не ведомая связь. Ты знаешь, что зверь опасен, что он может убить одним движением лапы, но ты так долго смотрел ему в глаза, что начал видеть в них нечто большее, чем инстинкт. Ты начал приписывать ему душу.

Дверь открылась. В кабинет вошел Артур Штерн.

Он был в стандартной робе, но даже эта грубая, серая ткань не могла скрыть того, что природа и гены вложили в его осанку. Высокий, поджарый, он двигался с грацией пантеры, если уместно сравнивать человека, закованного в наручники, с дикой кошкой. Конвоир, что шел за ним, казался громоздким и неуклюжим на его фоне. У Артура были темные, слегка вьющиеся волосы, зачесанные назад и открывающие высокий лоб мыслителя, и лицо, которое просилось на полотно караваджиста: резкие тени под скулами, четко очерченный рот, на котором, казалось, навсегда застыла тень полуулыбки. И глаза. Вопреки фотографии, они не были холодными. Они были цвета крепкого чая, темного янтаря, и в них, когда он взглянул на Веру, заплясали золотые искры.

— Здравствуйте, доктор Калинина, — произнес он. Голос у него был глубокий, обволакивающий, с той правильной, интеллигентной артикуляцией, которая в этом месте резала слух сильнее тюремного жаргона. — Рад нашей встрече.

Он всегда это говорил. «Рад нашей встрече». И каждый раз Вера пыталась уловить в этой фразе фальшь, сарказм или заискивание. И не могла. Это звучало просто, по-светски, как если бы они столкнулись в фойе филармонии, а не в комнате для допросов души.

— Здравствуйте, Артур Давидович. Присаживайтесь, — она кивнула на кресло напротив. — Андрей Витальевич, вы можете быть свободны до окончания сессии.

Конвоир снял наручники, и Артур, чуть поморщившись, растер запястья. Это был единственный жест, который он позволял себе, единственная трещина в его броне. Вера знала, что он делает это намеренно. Он показывал ей свою уязвимость, напоминал, что он — жертва системы, человек, которого заковывают в кандалы. Расчетливый, тонкий ход. Или нет? Может быть, она сама додумывает за него, ищет черную кошку в темной комнате, где ее нет? Сомнение было ее профессиональным проклятием.

Он сел в кресло, откинулся на спинку и положил ногу на ногу. Движения были плавными, экономными, полными сдерживаемой силы. Он посмотрел на нее в упор. Вера физически ощутила этот взгляд, словно теплую волну, прокатившуюся по лицу, шее, плечам. Она выдержала его, не отводя глаз. Это была их первая, безмолвная дуэль, ритуал, который повторялся из сессии в сессию.

— Сегодня двадцать третье февраля, — начал он, не дожидаясь ее первого вопроса. Он часто так делал, перехватывая инициативу, задавая тон разговору. — В мужской праздник вы здесь, со мной. Это наводит на мысли, что либо у вас совсем нет личной жизни, либо я для вас — проект особой важности.

Вера внутренне усмехнулась. Удар был нанесен мастерски. Провокация, обернутая в обертку заботы и легкой, ироничной грусти. Он заставлял ее оправдываться, ставил в позицию женщины, у которой что-то не так в личной жизни.

— Вы же знаете, Артур Давидович, что личная жизнь психолога — это миф для его пациентов, — спокойно ответила она. — Сосуд, в который каждый волен налить свое содержание. Если вам угодно считать меня одинокой, я не буду вас разубеждать. Расскажите лучше, как прошла ваша неделя. Ваше последнее письмо было довольно… эмоциональным.

Она достала из папки сложенный вчетверо лист бумаги. Это была копия. Оригинал, согласно инструкции, был приобщен к делу. Письмо, написанное убористым, почти каллиграфическим почерком. Артур имел право на переписку с ней, как с лечащим врачом, и пользовался этим правом с завидной регулярностью. Его письма были отдельным видом искусства: в них не было прямых угроз или признаний, но каждая строчка дышала такой затаенной тоской, таким глубоким пониманием ее собственных, никогда не произнесенных вслух мыслей, что после их прочтения Вере требовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

— Ах, это, — Артур махнул рукой. — Всплеск рефлексии. Ночью здесь особенно… акустика располагает к внутренним монологам. Я размышлял о природе справедливости. Знаете, это увлекательное занятие, когда твоя судьба — наглядное пособие по ее отсутствию.

— Вы по-прежнему настаиваете на своей полной невиновности? — Вера задала этот вопрос ровным, профессиональным тоном, глядя не на него, а на строчки письма.

— Я настаиваю на том, что следствие не доказало моей вины, — поправил он ее мягко, но твердо. — Это разные вещи, доктор Калинина. Вы же знаете разницу между истиной объективной и истиной юридической. Последняя — всего лишь конструкт, слепленный из улик, показаний и настроения присяжных. Я стал разменной монетой в игре, правил которой не знаю до сих пор.

Он говорил об убийстве Ирины Мезенцевой, своей бывшей невесты, так, словно речь шла о неудачном аукционе. Ирина была задушена в собственной квартире два года назад. На ее теле нашли следы борьбы, частицы кожи под ногтями, принадлежавшие Артуру, и его отпечатки на орудии убийства — тонком шелковом шарфе. Мотив — ревность и патологическая страсть. Дело было громким, Артура окрестили «Отелло с Рублевки», и пресса смаковала подробности их романа: ссоры, примирения, измены. Ирина была эффектной блондинкой, дочерью крупного чиновника. Артур — успешным архитектором, баловнем судьбы. Идеальный сюжет для криминальной драмы. Но было в этом деле что-то, что не давало Вере покоя. Какая-то лишняя деталь, какая-то фальшивая нота. Следствие провели быстро, почти демонстративно, словно торопились закрыть гештальт. Штерн не признал вины ни на следствии, ни в суде. Он использовал единственную возможность для апелляции — заявил о невменяемости в момент преступления, совершенного в состоянии аффекта. Ирония заключалась в том, что теперь, чтобы доказать свою невиновность, ему нужно было доказать… что он безумен. Что он мог совершить это, не осознавая. Его адвокаты наняли Веру, лучшего специалиста в области аффективной психопатологии, для проведения независимой судебно-психологической экспертизы, которая могла бы стать основанием для пересмотра дела.

— Давайте вернемся к моменту, который вы описываете в письме, — Вера отложила листок. — Вы пишете: «В тот вечер я впервые понял, что человека можно любить и одновременно желать ему смерти. Это чувство похоже на огонь, который согревает тебя изнутри, но если дверца печи откроется, он спалит весь дом». Очень поэтичный образ. Что вы имели в виду?

Артур чуть склонил голову набок, изучая ее. Этот жест был каким-то слишком домашним, уютным. Он делал так всегда, когда собирался сказать нечто важное.

— Я говорил о ее власти надо мной, — тихо сказал он. — О власти женщины, которая знает, что ты любишь ее больше, чем себя. Ирина умела любить жадно, испепеляюще. А потом в один миг становилась ледяной. Она могла шептать мне на ухо нежности, а через минуту, не повышая голоса, рассказывать в деталях о своем новом любовнике, наблюдая за моей реакцией. Это был ее наркотик. Моя боль. Я был ее вещью, доктор. Самой любимой, но вещью.

— И вы никогда не пытались разорвать эти отношения?

— Пытался. Трижды. Она возвращала меня. Один раз — угрозами, второй — слезами, третий — просто пришла и легла в мою постель. Я не смог ее прогнать. Я был зависим, я признаю это. Как наркоман, который ненавидит героин, но не может без него жить. Но зависимость и убийство — разные вещи, не так ли? Миллионы мужчин зависимы от стерв, но они не душат их шелковыми платками.

Он произнес последнюю фразу так буднично, что у Веры по спине пробежал холодок. «Странно, — подумала она. — Он говорит о мертвой женщине «стерва». Никакого уважения к смерти, никакой скорби». Она сделала пометку в блокноте: «Отсутствие эмпатии к жертве. Признаки нарциссической травмы». Но, делая эту запись, она поймала себя на мысли, что завидует. Завидует той женщине, которую любили так сильно, что даже память о ней вызывала эту смесь ненависти и боли. Ее, Веру, никто и никогда не любил так. Ее любили за ум, за надежность, за способность выслушать. Ее любили рассудком, но не той животной страстью, о которой говорил Артур. Она одернула себя. Это было непрофессионально. Опасно.

— Давайте поговорим о дне преступления, — сказала она, меняя тактику. — Двадцать восьмое марта. Вы приехали к ней домой около восьми вечера. Зачем?

Артур глубоко вздохнул. Он всегда делал этот вздох, когда речь заходила о дне убийства. Он как будто собирал себя заново, как сложный механизм, перед тем как прокрутить одну и ту же запись.

— Она позвонила мне сама. Сказала, что нам нужно серьезно поговорить. Голос был… странный. Не истеричный, не злой, а скорее обреченный. Я подумал, что она наконец-то решила отпустить меня. Или, наоборот, поставить ультиматум, который я не смогу принять. Я поехал, как обычно, купив бутылку ее любимого брюта. Консьерж внизу подтвердил, что я вошел в подъезд в восемнадцать ноль-семь, камеры это зафиксировали.

— Что было дальше?

— Дверь была приоткрыта. Это меня удивило. Я вошел, позвал ее. В гостиной горел свет, играла музыка. Что-то из классики, кажется, Сати. Я прошел в спальню. Ирина лежала на кровати. Она была… уже мертва.

Он замолчал. Его взгляд остекленел, ушел внутрь себя. Вера знала эту технику. Диссоциация. Человек отделяет себя от травмирующего воспоминания. Идеальная защита, которой пользуются настоящие психопаты. Или люди, пережившие настоящий ужас. Она должна была решить, кто перед ней.

— И что вы сделали? — подтолкнула она его.

— Я бросился к ней. Попытался нащупать пульс. Перевернул ее. Увидел этот шарф, обмотанный вокруг шеи. Я попытался его развязать. Мои руки… я испачкал руки в ее крови, она расцарапала убийцу до меня. Потом я услышал шум, крики. Это соседи, они вызвали полицию из-за шума. И тут я понял. Я понял, как это выглядит. Я стоял над трупом своей любовницы с ее кровью под ногтями и ее шарфом в руках. Идеальная ловушка.

— Следствие утверждает, что шум был результатом вашей ссоры, которая переросла в драку, — заметила Вера.

— Следствие утверждает многое. Но оно не объяснило, как я умудрился не оставить ни единой царапины на лице и руках, если была такая жестокая драка, что соседи услышали. Они списали это на то, что я был в ярости и не чувствовал боли. Удобно. Аффект — универсальная отмычка для следователя, у которого нет ответов.

Вера отложила ручку. Она смотрела на его руки. Сильные, с длинными пальцами музыканта. Сейчас они спокойно лежали на подлокотниках кресла. Могли ли эти руки с той же грацией, с какой он держит стакан с водой, затянуть смертельный узел на шее женщины? Конечно, могли. Любые руки могут убить. Вопрос был в том, хотели ли они этого.

— Артур Давидович, давайте проведем небольшой эксперимент, — предложила она, вставая. — Закройте глаза.

Он удивленно поднял бровь, но подчинился. Его веки с длинными ресницами сомкнулись. Лицо сразу стало беззащитным, словно с него сняли маску. Вера подошла к окну и чуть раздвинула тюль. В комнату проник тусклый свет зимнего дня.

— Представьте себе, что вы снова там, в той комнате. Только не смотрите на Ирину. Посмотрите по сторонам. Что вы видите? Запахи? Звуки? Медленно, не торопясь.

Она использовала технику когнитивного интервью, погружая его в контекст. Если он лжет, то его ложь будет линейной, лишенной сенсорных деталей. Настоящая память, в отличие от сфабрикованной, полна мелочей.

— Я чувствую запах ее духов, — начал Артур медленно, чуть хрипловато. — «Шанель Номер Пять». Слишком сладкий для нее, но она любила эту классику. Запах смешивается с другим, металлическим. Кровь. Этот запах ни с чем не спутаешь, он пробивает даже духи. Окно в спальне приоткрыто, я слышу звук шин по мокрому асфальту. Начинался дождь. Ее туфли от Маноло Бланик небрежно брошены у кровати. Одна стоит, другая лежит на боку. На тумбочке недопитый бокал красного вина, на стенке бокала след от губной помады. Кофейное зерно на дне блюдца. Она всегда грызла кофейные зерна. И еще — тиканье часов. Ее дедушкиных часов с боем в гостиной. Когда я вошел, они пробили четверть девятого.

Вера застыла. Кофейное зерно в блюдце. Этой детали не было ни в одном протоколе осмотра места происшествия. Она знала их наизусть, она изучила все до последней запятой. Там были описаны бокал, туфли, положение тела. Но блюдце? Нет. Это была либо ложь, которую невозможно проверить, либо… правда. Правда человека, который действительно был в той комнате, а не просто заучил фабулу дела. Она почувствовала легкое головокружение.

— Откройте глаза, — сказала она, возвращаясь в кресло. Ей нужно было вернуть контроль.

Он открыл глаза и посмотрел на нее все с той же полуулыбкой. Но теперь в его взгляде появилось что-то новое. Теплота? Благодарность? Словно он понял, что она заметила эту деталь и что ее профессиональное чутье среагировало правильно.

— Я не убивал ее, доктор Калинина. Я знаю, что вы не верите мне до конца. Ваш разум ученого сопротивляется. Но ваша интуиция? Ваше женское чутье? Неужели оно молчит?

Вопрос был поставлен ребром. Он бил в самое уязвимое место, туда, где профессионал заканчивался и начиналась женщина. Вера сжала пальцами подбородок, жест, который всегда выдавал ее волнение. Как он смеет? Как он смеет влезать под кожу с такой хирургической точностью? Он пользовался теми же методами, что и она, — эмпатией, чтением микроэкспрессий, построением гипотез о ее внутреннем мире. Зеркалил ее. Это было жутко и завораживающе.

— Моя интуиция — всего лишь результат многолетнего клинического опыта, Артур Давидович. Не более, — отрезала она. — И сейчас она подсказывает мне, что вы блестящий актер. Но мы здесь не для того, чтобы восхищаться вашими талантами. Мы здесь, чтобы установить ваше психоэмоциональное состояние на момент преступления. А для этого мне нужно, чтобы вы перестали играть и начали говорить правду. Даже если она неудобная.

— Правду? — он вдруг подался вперед. Расстояние между ними сократилось до полутора метров. Вера почувствовала исходящий от него жар, смешанный с запахом казенного мыла и чего-то еще, мускусного, мужского. — Правда в том, что каждую ночь я засыпаю и вижу ее лицо. Но не мертвое. Живое. Я вижу, как она смеется, как запрокидывает голову, обнажая шею. И я просыпаюсь от ужаса, потому что в этом сне я хочу ее поцеловать, а вместо этого мои руки сжимаются на ее горле. Это то, что вы хотите услышать? Что я монстр? Да, я монстр, но только в своих снах. Наяву я — жертва обстоятельств, трус, который не мог бросить женщину, сделавшую мою жизнь адом.

Его дыхание участилось. Глаза потемнели, янтарь стал почти черным. Это была либо гениальная имитация аффективного всплеска, либо настоящий прорыв подавленных эмоций. Вера сидела неподвижно, как скала. Ее учили, что лучшая реакция на эмоциональный выплеск пациента — это спокойное принятие. Контейнирование. Она должна быть тем сосудом, куда можно слить всю эту боль. Но внутри у нее все дрожало.

— Спасибо за эту откровенность, — мягко сказала она. — Расскажите мне об этих снах подробнее.

До конца сессии оставалось двадцать минут. Они проговорили их на одном дыхании. Артур описывал свои сновидения с такой образностью и трагизмом, что это походило на исповедь. Вера слушала, записывала и анализировала. Постепенно волна его эмоций спала, и он снова превратился в того светского, ироничного человека, который вошел в кабинет час назад. Трансформация была поразительной.

— Наше время подходит к концу, — произнесла Вера, чувствуя одновременно облегчение и досаду. — Я хочу дать вам домашнее задание. Попробуйте написать Ирине письмо. Прямо здесь и сейчас. Не мне, а ей. Скажите то, что не успели или не могли сказать при жизни. Это может помочь вытащить заблокированные эмоции.

Она пододвинула к нему чистый лист бумаги и ручку. Артур посмотрел на лист, потом на нее.

— Это новый метод, доктор? — спросил он с легкой усмешкой. — Незаконченный гештальт?

— Это мой метод, — ответила Вера.

Он взял ручку. Его пальцы на мгновение замерли над бумагой, а затем он начал писать. Быстро, размашисто, не задумываясь. Через три минуты он поставил точку и подвинул лист к ней.

— Прочтите. Это не против правил?

Вера колебалась лишь секунду. Обычно такие задания носят конфиденциальный характер, но он сам дал разрешение. Она взяла лист и пробежала глазами по строчкам. Ее дыхание перехватило.

«Ирина,

Я знаю, что ты не простишь меня за то, что я жив, а ты — нет. Но ты никогда и ничего мне не прощала. Ты требовала мою душу, и я отдал ее тебе, а ты разорвала ее в клочья и смеялась, глядя, как я истекаю кровью. Я ненавидел тебя. Я ненавидел тебя так сильно, что эта ненависть была единственным, что удерживало меня рядом с тобой. Я боялся, что, утратив эту ненависть, я перестану существовать. Ты была моим кислородом, отравленным, но необходимым. И я до сих пор не знаю, кто убил тебя. Но иногда я думаю, что это был я. Потому что кто-то же должен был освободить нас обоих. Кто-то должен был разорвать этот порочный круг. Прощай. Я больше не люблю тебя. И это самое страшное, что я мог тебе сказать.

Артур».

Вера подняла глаза от листа. В горле у нее стоял ком. Это было самое безумное, самое жестокое и самое честное письмо, которое она когда-либо читала. Или это была самая изощренная манипуляция из всех, с которыми она сталкивалась. Она посмотрела на Артура. Он ждал ее вердикта, и в его глазах она впервые прочитала не игру, не вызов, а странную, обнаженную надежду. На что он надеялся? На то, что она поверит ему? Или на то, что она, как и Ирина, испугается и сбежит?

— Это… очень сильный текст, — произнесла она, стараясь сохранить нейтралитет.

— Я знаю, что вы чувствуете, — тихо сказал он, не сводя с нее глаз. — Вы чувствуете, что теряете объективность. Что я прорастаю в вас, как корни дерева прорастают в трещины асфальта. Вам страшно. И этот страх делает вас живой, Вера Андреевна. Впервые за долгое время — живой.

Он назвал ее по имени-отчеству, но интонацией выделил имя — Вера. Прозвучало это как самое интимное обращение. Она хотела одернуть его, поставить на место, но в этот момент дверь открылась, и вошел конвоир. Сессия была окончена.

Артур встал, не дожидаясь команды. Он сам протянул руки, на которые защелкнулись наручники. Уже у двери он обернулся и посмотрел на нее последним, долгим взглядом.

— До следующей встречи, доктор. Берегите себя. Сегодня скользко.

И вышел. Вера осталась одна в кабинете. Тишина звенела в ушах. Она взяла стакан с водой. Рука дрожала. «Что это было?» — спросила она себя, глядя на свое отражение в темном стекле шкафа. Она, та самая Вера Калинина, которую называли «снежной королевой» пенитенциарной психологии, сейчас выглядела как испуганная студентка на первом свидании. Он победил в этой дуэли. Он вскрыл ее, как консервную банку, и заглянул внутрь. И что он там увидел? Ей самой было страшно это узнавать.

Она достала из сумочки телефон. Экран засветился, показывая пропущенные уведомления. Сообщение от матери: «Верочка, ты не забыла, что в субботу у папы юбилей?» Поздравление с 23 февраля от коллеги. И фотография в новостной ленте: улыбающиеся пары на катке. Чужая, параллельная жизнь. Ее жизнь была здесь, в этой комнате с приглушенным светом, рядом с человеком, чью виновность или невиновность ей еще предстояло разгадать.

Вера посмотрела на пустое кресло напротив. На подлокотнике, там, где лежала его рука, осталась едва заметная вмятина на обивке. Ей захотелось подойти и прикоснуться к ней. Проверить, сохранило ли кресло его тепло. Она одернула себя. «Синдром чужого тепла», — мелькнула в голове циничная мысль. Так на профессиональном жаргоне называли феномен, когда одинокий человек привязывается к любому, кто проявляет к нему видимость участия, пусть даже это серийный убийца. Но тут же другой, внутренний голос, которому она запрещала звучать, прошептал: «А что, если это не синдром? Что, если это и есть настоящая жизнь, которую ты от себя прятала?»

Она резко встала, собрала бумаги и, не взглянув больше на опустевшее кресло, вышла из кабинета. Впереди был долгий путь домой, анализ письма и целая неделя до следующей встречи. Неделя, чтобы собрать себя по кускам и подготовиться к новой битве. Или к новой капитуляции. Она еще не знала.