Синдром отмены

Глава 1. Цена милосердия

Дождь колотил по карнизам с таким остервенением, словно сам город решил выбить из своих улиц остатки сна. Вода стекала по грязным стёклам автобуса, размывая неоновые вывески в длинные, дрожащие полосы. Анна смотрела на эти разводы, и ей казалось, что весь мир стал одной сплошной рваной раной, из которой сочится холодный октябрьский свет. Она не спала третьи сутки, и каждая клетка её тела, каждый нерв, натянутый до звона, требовали лишь одного — покоя. Но покой был недоступной роскошью. Как чистые руки. Как честное имя. Как жизнь, оставшаяся по ту сторону больничной двери, которую закрыли перед ней навсегда.

Напротив неё, на продавленном сиденье, спал старик, прижимая к груди драный пакет. От него пахло перегаром и чем-то сладковато-приторным, похожим на запах застарелой болезни. Анна машинально отметила желтизну его белков, ввалившиеся щёки, тремор пальцев. Диагноз напрашивался сам собой, как приговор. Она отвернулась. Слишком много лет она смотрела на людей как на пациентов, как на набор симптомов, скрытых под кожей. Привычка, ставшая второй натурой, теперь казалась насмешкой. Ей больше не позволено лечить. Ей больше не позволено даже прикасаться к ампуле с физраствором. Она — изгой. Прокажённая в белом халате, сожжённом в утилизаторе вместе с остатками её репутации.

Автобус дёрнулся и остановился. Двери со скрипом распахнулись, впуская внутрь сырой воздух, пропитанный выхлопными газами. Анна поднялась, чувствуя, как ноют суставы, и вышла на тротуар. Ноги налились свинцом, но она заставила себя идти. Мимо — серые лица, зонты, лужи, отражающие грязное небо. Район был ей знаком смутно, по чужим рассказам. Место, куда не приезжают по своей воле. Место, где за каждым углом можно было лишиться не только кошелька, но и жизни. Но ей было всё равно. Страх притупился, уступив место расчёту. У неё не было другого пути.

Дом номер семнадцать выглядел так, будто его построили из мрака и бетонной пыли. Серая коробка с облезшей штукатуркой, слепыми окнами и тяжёлой металлической дверью, обитой ржавыми заклёпками. Над входом горела тусклая лампочка, вокруг которой в безумном танце кружили мелкие мошки. Ни вывески, ни указателя. Только камера, висящая под козырьком, словно всевидящее око. Анна остановилась перед дверью, поправила воротник старого, но всё ещё дорогого пальто и вытащила из кармана смятый клочок бумаги. Адрес был написан корявым почерком, буквы расплывались от дождевой влаги. Она знала, куда пришла. Знала, кто здесь обитает. Но произнести это имя вслух, даже в собственных мыслях, было всё равно что глотнуть яд.

Дверь открылась беззвучно, словно её ждали. Анна вошла в тускло освещённый тамбур, пахнущий сыростью и дешёвым дезинфицирующим средством. Перед ней стоял охранник — квадратный, с бычьей шеей, на которой змеилась синяя татуировка. Он молча оглядел её с ног до головы, задержав взгляд на ухоженных, но стоптанных туфлях, на побелевших пальцах, сжимающих ремешок сумки.

— Имя? — голос его прозвучал как удар по бетону.

— Анна Волкова, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня ждут.

Охранник хмыкнул, словно услышал что-то невероятно забавное, и нажал кнопку на панели. Вторая дверь, массивная, с электронным замком, откатилась в сторону, открывая взгляду узкий коридор, ведущий вниз. Оттуда доносились приглушённые звуки — низкие голоса, стук бильярдных шаров, звонкий смех. Пахло дорогим сигарным дымом, женскими духами и влажными деньгами. Анна спускалась по ступеням, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Стены были обшиты тёмным деревом, на них — бра в форме полураскрытых лилий, бросающие на лица тёплый, почти интимный свет. Но Анна знала: здесь не бывает тепла. Здесь правит холодный расчёт.

Она остановилась на последней ступеньке. Перед ней раскинулся подвальный зал, оказавшийся просторным и душным. Низкий потолок давил на плечи. В центре стояли карточные столы, покрытые зелёным сукном, за ними — фигуры игроков, окутанные табачным туманом. Слева — бар, уставленный бутылками с золотыми и тёмными жидкостями. Справа — несколько дверей, за которыми, как догадывалась Анна, скрывались комнаты для приватных переговоров или иных, куда менее безобидных целей. Несмотря на утренний час, жизнь здесь кипела. Никогда не замирающая, не зависящая от времени суток. Подпольный мир не спит, он лишь дышит глубже.

— Волкова, — раздался сбоку женский голос, резкий, как скрежет мела по доске. — Иди за мной.

Анна обернулась. Перед ней стояла девушка лет двадцати пяти, в строгом чёрном платье, с идеально уложенными волосами цвета воронова крыла. Лицо её было красиво, но той холодной, стерильной красотой, которая не располагает к доверию. В руках она держала планшет, из-под нахмуренных бровей смотрела на Анну с плохо скрываемым отвращением.

— У тебя две минуты, — бросила она, не дожидаясь ответа, и пошла к одной из дверей.

Анна последовала за ней, ощущая, как по спине стекает струйка пота. За дверью оказался кабинет, обставленный с претензией на респектабельность: массивный дубовый стол, кожаное кресло с высокой спинкой, тяжёлые шторы, поглощающие свет. В углу тихо гудел старый сейф. За столом, откинувшись на спинку, сидел мужчина.

Ей говорили о нём разное. Слухи ползли по городу, как гнилостные испарения, обрастая подробностями. Владелец подпольного казино, контролирующий поставки не только развлечений, но и лекарств. Точнее, того, что для одних — лекарство, для других — отрава. Говорили, что он начинал с разгрузки вагонов, а потом выкупил полрайона. Говорили, что его боялись даже те, кто сидит в высоких кабинетах. Но ни один слух не мог передать того, что Анна почувствовала, впервые встретив его взгляд.

Он был молод, не старше тридцати. Но глаза его выдавали человека, пережившего не одну смерть. Серые, холодные, как ртуть в разбитом градуснике, они смотрели прямо сквозь неё, оставляя ощущение, что из лёгких только что вытащили весь воздух. Тёмные волосы зачёсаны назад, скулы острые, как лезвия. Одет в дорогой костюм, но без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, обнажая полоску смуглой кожи с краем татуировки. На видном месте — пепельница, полная окурков, и стакан с виски, в котором лениво позвякивали кубики льда.

— Садись, — сказал он, не повышая голоса.

В этом простом слове было столько властности, что колени Анны дрогнули. Она опустилась на стул напротив, положив сумку на колени, чтобы чем-то занять дрожащие руки. Девушка с планшетом осталась стоять у двери, как надзиратель.

— Анна Сергеевна Волкова, — произнёс он, и в его тоне не было вопроса, лишь констатация факта. — Тридцать четыре года. Шестнадцать лет в хирургии. Девять операций в день. Сложнейшие резекции, трансплантации, онкология. Ты была лучшей в этом городе. Пока не стала зависимой.

Слова ударили, как пощёчина. Анна сжала зубы, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Она знала, что он изучил её досье. Знала, что он не упустит случая унизить. Но всё равно не смогла сдержать внутренней дрожи.

— Это не то, что ты думаешь, — тихо сказала она.

— Не то? — он приподнял бровь. — Фентанил. Оксикодон. Морфин. Всё то, что ты выписывала себе сама. Или, может, воровала из операционной? Поправь меня, если я ошибаюсь.

Анна молчала. Возражать было глупо. Он знал всё. Знал больше, чем она могла предположить.

— Тебя лишили лицензии. Ты потеряла работу. Мужа. Друзей. Квартиру, — продолжал он, и каждое слово ложилось на неё, как камень на грудь. — Осталось только это, — он кивнул на её сумку, — и твои знания. И вот ты здесь. Зачем?

Он подался вперёд, опершись локтями о стол. От него пахло дорогим одеколоном и табаком. Смесь, от которой у Анны на мгновение закружилась голова. Она смотрела на его руки — длинные пальцы, на запястье тонкий браслет из чёрной стали. На безымянном пальце — перстень с тёмным камнем. Она перевела взгляд на его глаза и поняла: он играет. Играет, как с беспомощной мышью, попавшей в лапы сытого кота.

— Мне нужна работа, — произнесла она с усилием.

— Работа? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли тепла. — Здесь нет операционных, Анна. Здесь не отрезают, здесь отнимают. И здесь не платят за то, что ты умеешь. Здесь платят за то, что ты готова сделать.

— Я готова на многое.

— Знаю. Поэтому и слушаю. Но я не благотворительный фонд. Мне не нужны инвалиды, которые в любой момент могут сорваться и сдохнуть от передозировки. Мне нужны люди, которым я могу доверять. А доверие, Волкова, зарабатывается не прошлыми заслугами.

— Что я должна сделать? — спросила Анна, стараясь держаться прямо.

Он помолчал, глядя на неё в упор. Этот взгляд, казалось, проникал под кожу, ворошил самое сокровенное. Потом он откинулся назад и закурил.

— У меня есть брат, — медленно сказал он, выпуская струйку дыма. — Младший. Ему двадцать шесть. Полгода назад он попал в аварию. Тяжёлая черепно-мозговая травма. Врачи сделали всё, что могли, но он не приходит в сознание. Вегетативное состояние.

Анна напряглась. Её профессиональное чутьё, несмотря на всё, не спало.

— Ему нужен уход, — продолжил он. — Круглосуточный. Сейчас с ним сидит медсестра, но она старая и, кажется, мешает ему выздоравливать. Мне нужен человек, который знает, что делать. Ты.

— Сиделка? — вырвалось у неё, и в голосе невольно прорезалось удивление.

— Именно. Не блестящая должность для бывшего хирурга, согласен. Но это всё, что я могу предложить. Оплата — щедрая. Крыша. Еда. Защита. Взамен — полное подчинение и молчание. Я не потерплю лишних вопросов.

Анна опустила глаза. Перед ней разверзлась пропасть. Стать сиделкой у человека, который зарабатывает на наркотиках и людских пороках. Прислуживать его больному брату, словно тюремщица. Это ли не насмешка судьбы? Но с другой стороны — это шанс. Шанс вернуть себе хотя бы подобие жизни. Вдохнуть, почувствовать, что ты ещё нужна.

— Почему я? — спросила она.

— Потому что ты понимаешь цену ошибки, — ответил он с расстановкой. — И потому что тебе нечего терять. Такие, как ты, либо тонут, либо вцепляются в любую соломинку. Мне не нужна та, что выберет первое.

Он встал и подошёл к окну, отвернувшись. Анна смотрела на его широкую спину, на то, как напрягаются мышцы под тканью пиджака, и чувствовала, как внутри поднимается волна злости. На себя, на него, на весь мир, который отнял у неё всё и привёл в этот подвал.

— Я согласна, — сказала она, сама удивляясь твёрдости своего голоса.

Он обернулся. В его серых глазах впервые промелькнуло нечто, похожее на интерес.

— Условия? — спросил он.

— Жильё и еда. Обеспечение необходимыми средствами для ухода. И никакого контроля за мной вне работы.

Он усмехнулся.

— Ты забыла про главное. Никакого упоминания моего имени и этого места. Никаких контактов с полицией, врачами, журналистами. Если узнаю, что ты хоть слово проронила — подпишешь себе приговор.

Анна молчала, переваривая услышанное. Его угроза не была пустой. Она видела в его глазах спокойную уверенность человека, который знает, что может уничтожить кого угодно.

— И ещё, — добавил он, подходя к ней вплотную. — Ты не будешь упоминать о своём прошлом. Для всех ты — новая сиделка моего брата. Никто не должен знать, что ты врач. Даже он.

— Он же без сознания.

— Это не важно. Правило есть правило.

Он был так близко, что Анна чувствовала тепло его тела. Его дыхание коснулось её виска, и она с трудом подавила желание отшатнуться. От него исходила опасность, как от хищника перед прыжком.

— Завтра в девять, — сказал он, отступая. — Машина будет ждать у твоего дома. Собери вещи. Много не бери.

Он кивнул девушке с планшетом, и та открыла дверь, давая понять, что аудиенция окончена. Анна встала. Ноги держали с трудом. Она повернулась, чтобы уйти, но его голос остановил её у самого порога.

— И ещё, Волкова. Если я узнаю, что ты употребляешь — даже не думай о побеге. Я достану тебя из-под земли. Поняла?

Анна не обернулась. Она лишь кивнула, глядя перед собой в темноту коридора, и шагнула в неё, как в очередной круг ада.

На улице дождь кончился. Но небо оставалось тяжёлым, набрякшим, как огромный синяк. Анна шла по мокрому тротуару, не разбирая дороги. В висках стучало: «Завтра в девять. Машина. Собери вещи». Она почти не верила, что согласилась. Что перешагнула невидимую черту, отделяющую её прежнюю жизнь от этой, новой, пропитанной тенью и дымом. Но выбора не было. Как не было и сил бороться.

В каком-то залапанном кафе на углу она купила чёрный кофе без сахара. Горячая жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. За соседним столиком двое мужчин о чём-то спорили, размахивая руками. Анна смотрела на них, но не видела. Перед её мысленным взором стояло лицо человека, которому она теперь принадлежала. Его холодные глаза, его властный голос, его запах, въевшийся в её одежду. И где-то в груди, помимо страха, начинало зарождаться нечто иное. Любопытство. Или предчувствие. Тонкое, как лезвие скальпеля. Предчувствие того, что эта встреча — не случайность. Что её падение — только начало.

Она вышла из кафе и направилась к автобусной остановке. Надо было ехать домой. В пустую квартиру, где не осталось ничего, кроме призраков прошлого. Собрать то немногое, что у неё было. И ждать. Ждать завтрашнего дня, который, возможно, станет первым днём её новой жизни. Или последним — старой. Этого Анна не знала. Она знала лишь одно: отступать некуда. Её поезд уже ушёл.

Осталась только ночь. И дождь, вновь начавший накрапывать, смывающий с асфальта следы.Анна вернулась домой, когда сумерки уже сгустились в плотную, вязкую массу, проглотившую остатки дня. Квартира встретила её затхлой тишиной, запахом пыли и одиночества. Она щёлкнула выключателем, и тусклый свет обнажил убожество, к которому она так и не сумела привыкнуть. Обшарпанные обои, продавленный диван, заваленный старыми газетами стол. На подоконнике — пыльный фикус, давно превратившийся в скелет. Она сняла пальто, повесила на крючок и прошла на кухню. Там, на плите, стояла немытая кастрюля с остатками вчерашнего супа. Анна отвернулась. Есть не хотелось. Внутри всё сжалось в один тугой комок, не дающий ни вздохнуть, ни забыться.

Она опустилась на скрипучий стул, обхватив плечи руками, и уставилась в тёмное окно. За стеклом моросил дождь, и капли на стекле напоминали дорожки слёз. Где-то на соседней улице выла сирена, то приближаясь, то отдаляясь. Анна слушала этот звук и вспоминала операционную — яркий свет ламп, ровный писк мониторов, команды, которые она отдавала, не задумываясь. Руки тогда слушались её беспрекословно. Пальцы, державшие скальпель, были точны и спокойны. Она могла часами стоять над столом, не чувствуя ни усталости, ни голода, растворяясь в работе, как в молитве. Теперь от всего этого осталась лишь дрожь в кончиках пальцев да пустота в груди.

Тишина в квартире становилась невыносимой. Анна включила старый радиоприёмник, стоявший на холодильнике. Сквозь шипение прорвался голос диктора, читавшего сводку новостей. Она не вслушивалась в слова — лишь в сам звук, наполнявший пространство чьим-то присутствием. Так она делала последние месяцы: радио заменяло ей живое общение. Когда молчание наваливалось слишком сильно, она включала любую станцию, лишь бы слышать человеческую речь. Но сегодня и это не помогало. В голове крутились обрывки разговора, его голос, его слова — острые, как осколки стекла. «Мне не нужны инвалиды, которые в любой момент могут сорваться». Она сжала зубы. Ей хотелось доказать ему, что он ошибается. Хотелось вцепиться в эту работу, как в последнюю нить, связывающую её с жизнью. Но страх оставался. Страх, что он прав.

Анна просидела так до полуночи. Потом, заставив себя подняться, подошла к шкафу и вытащила старую спортивную сумку. Сборы были недолгими. Пара свитеров, джинсы, бельё, халат, который она когда-то носила по ночам на дежурствах. Отдельно — косметичка с остатками кремов и таблетками от головной боли. Обезболивающего не было. Она знала: если бы оно было, всё могло закончиться иначе. Но за эти месяцы она научилась обходиться без него. Точнее, приучила тело терпеть, а разум — отвлекаться. На что угодно: на уборку, на чтение медицинских справочников, на бесконечные прогулки по ночному городу, когда бессонница гнала её из дома.

Утром она проснулась от резкого звонка. Сердце зашлось в груди. Анна села на кровати, не сразу сообразив, где находится. Звук повторился — на этот раз она поняла: звонят в дверь. Нашарив тапочки, она подошла к глазку. На площадке стоял мужчина в чёрной куртке, с коротко стриженным затылком. Он не смотрел в глазок, но Анна знала, что он чувствует её присутствие. Медленно, стараясь не шуметь, она отперла замок.

— Анна Сергеевна? — спросил мужчина, даже не поздоровавшись.

— Да.

— Машина у подъезда. Вас ждут.

Она кивнула, хотя его тон не предполагал ответа. Закрыла дверь, взяла сумку, последний раз оглядела квартиру. На миг ей показалось, что она прощается навсегда. Потом накинула пальто и вышла.

На улице моросило. У тротуара стоял чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Водитель открыл ей заднюю дверь, не произнеся ни слова. Анна села, вдохнув запах кожи и едва уловимый аромат табака. Салон был идеально чист, будто с завода. Машина мягко тронулась, и Анна откинулась на спинку, глядя на проплывавшие мимо дома. Город просыпался медленно, нехотя, как больной после долгой болезни. Люди спешили на работу, прячась под зонтами. Казалось, все они знают, куда идут и зачем. У всех была цель. У Анны — только адрес, который ей не назвали.

Она посмотрела на водителя. Молодой, сосредоточенный, с каменным лицом. За всё время он не проронил ни звука. Лишь иногда поглядывал в зеркало заднего вида. Анна отвернулась к окну. Ей вдруг захотелось попросить остановить, выйти, сбежать. Но бежать было некуда.

Через полчаса машина свернула с оживлённого проспекта в лабиринт узких улочек, застроенных старыми особняками. Здесь было тише, зелени больше, но дома выглядели заброшенными, словно их покинули много лет назад. Внедорожник затормозил у высоких металлических ворот, выкрашенных в тёмно-зелёный. Водитель нажал на пульт, и створки медленно разъехались, открывая мощёную дорожку, ведущую к двухэтажному дому из серого кирпича. Дом был мрачен, но в его геометрии чувствовалась порода. Высокие окна, кованые решётки, каменные ступени. Всё дышало стариной и скрытой угрозой.

Машина остановилась у крыльца. Водитель вышел, открыл дверь. Анна ступила на влажную брусчатку. В лицо пахнуло прелыми листьями и хвоей. Дом стоял в кольце старых лип, и их чёрные ветви, ещё не сбросившие листву, царапали небо, словно пальцы нищего. Она поднялась на крыльцо, и дверь распахнулась сама. На пороге — полная женщина лет пятидесяти, в тёмном платье и белом переднике. Её лицо было строгим, но глаза смотрели с любопытством.

— Проходите, — сказала она низким, прокуренным голосом. — Меня зовут Вера Игнатьевна. Я экономка. Хозяин велел проводить вас в комнату.

Анна переступила порог. Внутри было тепло, но это тепло казалось обманчивым, как улыбка ростовщика. Огромная прихожая с чёрно-белым кафельным полом, на стенах — тёмные портреты в тяжёлых рамах. Пахло воском, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, лекарственным, от чего у Анны мгновенно пересохло во рту. Она шла за экономкой по длинному коридору, устланному ковровой дорожкой, и чувствовала, как стены сжимаются. Лестница наверх, скрипучие ступени. Комната, куда её привели, оказалась небольшой, но чистой. Узкая кровать, шкаф, стол с лампой, окно во двор. Серые шторы из плотной ткани почти не пропускали свет.

— Располагайтесь, — бросила Вера Игнатьевна, не переступая порога. — Обед в час. Ужин в семь. Правила простые: не выходить из дома без разрешения, не подниматься в правое крыло. Там комнаты хозяина. Посторонним вход запрещён.

— А где я нужна? — спросила Анна, опуская сумку на пол.

— Внизу. В левом крыле. Там комната Артёма. Вас проводят.

Экономка развернулась и пошла прочь, не дожидаясь дальнейших вопросов. Анна осталась одна. Она подошла к окну, отодвинула штору. Двор был пуст, лишь вдалеке, у гаража, мелькнула тень. Она отвернулась, посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Осунувшееся лицо, синяки под глазами, заострившиеся скулы. Чужая женщина смотрела на неё из глубины. Анна медленно села на кровать, сцепила руки в замок. В этом доме она чувствовала себя зверьком, посаженным в клетку. И тем не менее что-то внутри неё, какое-то забытое, почти умершее чувство, зашевелилось. Так хирург перед сложной операцией ощущает не страх, а предельную собранность. Она заставила себя дышать медленно и глубоко.

Через несколько минут в дверь постучали. Вошла та самая девушка с планшетом, которую Анна видела в казино. Только теперь она была одета в строгое серое платье, а волосы стянуты в тугой пучок.

— Меня зовут Кира. Я помощник хозяина. Пойдёмте.

Анна поднялась. Они спустились вниз, прошли через гостиную с камином, в котором тлели дрова, свернули в узкий коридор. Здесь пахло сильнее — тем самым лекарственным запахом, от которого у Анны сжался желудок. Кира остановилась у массивной двери с бронзовой ручкой.

— Артём Андреевич здесь. Прошу.

Она отступила, пропуская Анну внутрь. Та толкнула дверь и вошла. Первое, что она увидела, — кровать у большого окна, зашторенного наполовину. На ней, укрытый до груди одеялом, лежал молодой мужчина. Его лицо было бледным, почти восковым, но черты — тонкими, правильными. Тёмные волосы отросли и падали на лоб. На виске — шрам, уже затянувшийся, но всё ещё заметный. Вокруг кровати — штативы с капельницами, монитор, показывающий ровные линии жизненных показателей. Рядом — аппарат искусственной вентиляции лёгких, издававший тихое ритмичное шипение. В углу, на столике, — шприцы, бинты, антисептики. Всё в идеальном порядке.

Анна замерла на пороге. Её охватило странное чувство — смесь профессионального любопытства и щемящей жалости. Она видела таких пациентов сотни раз. Но этот был не просто телом в коме. Он был братом того, кто вчера смотрел на неё так, будто решал, жить ей или умереть. Она подошла ближе, всматриваясь в лицо Артёма. В нём не было того хищного, что она чувствовала в его брате. Напротив — что-то юное, незащищённое, почти детское. Ресницы длинные, губы слегка приоткрыты, как у спящего ребёнка. Анна невольно поправила край одеяла.

— Всё необходимое здесь, — раздался сзади голос Киры. — Препараты, растворы, зонды. Проверяйте по журналу. Ведёте записи каждый час. Ночью тоже. Если что-то случится — звоните мне или Вере. Но лучше, чтобы ничего не случалось.

Анна обернулась. Кира стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на неё с холодным превосходством. Между ними пробежала искра взаимной неприязни.

— Я поняла, — ответила Анна спокойно. — Мне нужно изучить назначения, историю болезни, результаты последних обследований. Без этого я не смогу ухаживать за ним правильно.

Кира приподняла бровь.

— Назначения не обсуждаются. Вы делаете то, что указано. Не больше.

— А если у него упадёт давление? — Анна не сдержалась, и в голосе прорезались стальные нотки. — Если начнётся отёк лёгких? Я что, должна смотреть и ждать?

— Справитесь. Вы же бывший хирург.

С этими словами Кира вышла, оставив Анну одну. Тишина сомкнулась над ней, как вода. Она постояла немного, привыкая к звукам аппаратуры, затем подошла к столу, где лежал журнал. Открыла. Там были записи, сделанные разными почерками. Температура, давление, пульс, объём введённых растворов. Всё механически, без эмоций. Анна пролистала несколько страниц. В одном месте заметила несоответствие: вчерашняя запись была сделана дважды, с разницей в два часа, но показатели совпадали до единицы. Словно кто-то переписывал с чужого. Она нахмурилась, но не стала заострять. Первый день. Не стоило привлекать внимание.

Она осмотрела капельницы. Проверила скорость введения, уровень растворов. Всё было в норме. Потом склонилась над Артёмом, проверила зрачковый рефлекс, оценила тонус мышц. Его дыхание под аппаратом было ровным, кожа сухой, но не обезвоженной. Руки — тёплые, с сеткой голубых вен. Анна поймала себя на том, что держит его за запястье чуть дольше, чем нужно. Пульс бился под её пальцами, ровный, настойчивый. В этом ритме было что-то завораживающее. Она опустила руку и отошла.

Весь день она провела в комнате. Обед принесла та же Вера Игнатьевна: тарелка горохового супа, тушёное мясо с гречкой, компот. Анна ела без аппетита, сидя на стуле у окна. За стеной шумел дождь, по стёклам бежали струи. Иногда в доме раздавались шаги, приглушённые коврами, голоса, звук телефона. Она не выходила. Разбирала лекарства, сверяла этикетки, мысленно составляла схему ухода. К вечеру, когда сумерки превратились в ночь, в дверь заглянула Вера.