Оставь свою жалость для (себя) меня

Глава 13.

Лика почти хорошо владеет эмоциями, по крайней мере старается. Например, сейчас она достаточно вежливо произносит:

– Да, конечно, проходите, Егор.

Что-то заставляет меня внимательно следить за ее интонацией. Девочка определенно вызывает интерес. Только пока сложно понять, к добру это или нет. Определенно, Лондон пошел ей на пользу. Вежливо-холодный этикет она знает на отлично. Но хотелось бы чего-то теплого, пусть злого, пусть недовольного, пусть бы начала ругаться за мою явку к ней в дом, тем более особую радость от созерцания моего лица она явно не испытывает.

– А разговор у нас действительно взрослый, Лика.

Отпиваю глоток чая, который она приготовила и себе, и мне. Вазочки с теми самыми конфетами на столе, вишневое варенье – вполне себе милая картина.

Лика не блефовала и действительно к конфетам не притрагивается. Маленькие глоточки чая, варенье на кончике десертной ложечки – всё.

– Лика, ты следишь за фигурой?

Вопрос будто бы застает ее врасплох. То, что он оказался более чем неожиданным выдает только резко дернувшаяся вниз по пути в ее ротик ложечка.

– Да. Нет. То есть все в пределах разумного.

– Раньше ты за стол не успевала садиться, тащила первым делом в рот вот эти конфеты. И только потом принималась за ужин. А сейчас даже с чаем не ешь.

– Думаю, не стоит сравнивать меня-подростка и меня-взрослую. Вы не находите?

Лика снова переходит на «вы». Я уже понял, что это признак того, что вопрос неприятен, потому даже не поправляю.

Лика берет сразу две конфеты, раскрывает фантик и сует мне в руку.

– Ешьте. Вы ж наверняка любили их, раз так внимательно следили за ними в моем детстве. Или следили за мной. Может, завидовали? Может, хотелось такого же папочку? Такой же дом? Столько же денег?

Сука? Еще какая! Провоцирует на ссору, чтобы избавиться от моего присутствия, показывает коготки. Браво, такую малышку-Лику я не знал. Но ее последние слова не способствуют благоприятному восприятию новости о нашем предстоящем браке.

– Я не ем конфеты, Лика. – Сую обратно ей в руку начавшие таять от тепла шоколадные батончики. – А еще никогда не зарился на чужие деньги. Еще я каждый день встаю в семь утра, люблю плотные завтраки, на выходные иногда езжу на рыбалку, по дому умею делать практически все, любимый цвет – синий, переходящий в черный. Мой день рождения – 22 августа.

– Очень интересно. Мне также рассказать о себе?

– Если посчитаешь нужным. И тогда я обязательно учту все, что ты скажешь. Например, если скажешь, что обожаешь ромашки, буду дарить тебе целую охапку ромашек даже в феврале. А если серьезно, – перехожу я к главному вопросу, – согласно завещанию твоего отца, мы должны заключить брак. В ближайшее время. И тогда наследство останется при тебе. Повторюсь, такова воля твоего отца. Я к этому не имею ни малейшего отношения.

В глазах Лики промелькнуло что-то злое, отчаянно-злое, но это была всего лишь вспышка. Дальше эмоции сразу утихли. Но слова были произнесены четко, сухо, внятно:

– Я ненавижу ромашки. Предпочитаю не завтракать дома. Любимый цвет – черный. Спать в своей постели люблю одна, точно также как терпеть не могу дома посторонних людей. Достаточно информативно, Егор?

– Более чем. Но все ж за ответом зайду через пару дней. Спасибо за чай, Лика.

Наш разговор мне не понравился. Лика не то, чтобы меня раньше любила, но относилась с каким-никаким почтением, словно бы признавая старшенство, что ли. Долбаные метаморфозы в ней мне не нравились абсолютно.

Уснуть у меня получилось только к рассвету и я, отменив все свои дела, поехал на кладбище к Игнату Родионовичу. Была у меня привычка приезжать сюда, когда сердце жгло или наоборот, все внутри пустотой наполнялось. Обычно я приносил цветы и говорил. Говорил иногда мысленно, иногда вслух.

На этот раз между нами было молчание. Что мне было сказать человеку, который всю жизнь только то и делал, что работал и воспитывал дочь? Что она даже не заикнулась о нем? Что передо мной стояла сука без сердца и эмоций? Что прежняя Лика доставала до печенок так, что хотелось ее отчитать и выпороть, а к этой… даже прикасаться мерзко?

Не знаю, слышал ли мои мысли Игнат Родионович там, на небесах, но впервые мне было по-настоящему жаль его. Только я знал, что Лика была смыслом его жизни. Его компания, дома, акции – все было для Лики, для ее счастливого будущего.

И, быть может, я бы даже понял ее, попытался бы понять, если бы она не только об отце не говорила. Произошло там что-то между ними, то, что знали только они, сильная обида съедала любовь к отцу, уступая место почти ненависти – попытаюсь понять, могу даже при ее желании помочь. Уверен, что выяснилось бы, что Игнат Родионович не такой монстр, каким она его себе нарисовала.

Но ведь она даже о Малыше не спросила!

Глава 14.

Основы психологии я знаю. Что-то учил, читал, что-то зашло во время работы, в которой уметь считывать и предугадывать эмоции других являлось одной из составляющих успеха. Поэтому прекрасно понимаю, что со мной творится. Разобраться с Ликой, заключить фиктивный брак, продержаться год-два, мирно разойтись – вполне нормальный план действий, и мне было жизненно важно его осуществить по одной единственной причине – ради памяти Игната Родионовича.

Все происходящее я воспринимаю как нечто личностно значимое по этой же причине – Игнат Родионович был самым близким мне человеком.

Если бы его дочь была хоть толику похожа на него! Как можно жить с той, к кому испытываешь неприязнь. Притом раньше эта неприязнь была другого характера: царапала нервы, задевала за живое, требовала подчинить ее, но инструментов для этого (психологических, разумеется) не было. Теперь… мерзость. Это впервые увидев ее мой организм отреагировал чуть странно, словно на желанную женщину, теперь, воспринимая ее только как противного жука, которому неведомо чувство благодарности, родства, даже давить не хотелось. Так, пнуть ботинком, чтобы наши пути никогда не пересекались.

Вместо этого я должен искать пути брачного воссоединения. Смешно, ей-Богу.

Нельзя так насиловать себя. Вредно для здоровья. Надо бы уйти подальше и все. Воспринимать ситуацию хладнокровно. Я даже попытался объяснить это Игнату Родионовичу тогда, на кладбище. Ни хера не получилось, естественно. Чувство долга и все такое...

Поэтому позвонил Лике, обещал прийти к шести, купил охапку ее нелюбимых ромашек – пусть будет маленькая месть с моей стороны – и позвонил в дверь.

– Егор, проходи, я поставила чайник, скоро закипит.

Вот она – Лика, приподносящая сюрпризы, встречает, будто родного. Вживается в роль? Все-таки поняла, что без папочкиных денег никуда? То-то!

Мы пьем чай, на минутку даже перед глазами вспыхивают картины прошлого. Кажется, Ликин отец вышел только на минутку и сейчас вернутся.

– Лика, вспоминаешь об отце?

Ей не нравится вопрос. Но она не перечит. Просто мило уходит от ответа.

– Мне тоже кажется, что он скоро вернется. И одной в большом доме тоже как-то страшновато. В Лондоне я не привыкла к роскоши. А здесь… все слишком большое, богатое, холодное.

– В нашу прошлую встречу ты говорила, что не терпишь в доме чужих людей…

– Но как оказалось, мы не чужие. Ты вроде бы на свадьбу намекал.

Было бы грубостью подчеркнуть, что свадьба фиктивная, поэтому мягко поправляю:

– Свадьба-не свадьба, но расписаться мы должны.

– Я согласна.

Я согласна? Вот так просто? С удивлением отмечаю, что испытываю нечто вроде разочарования.

Вообще происходящее вызывает ощущение нереальности. Не так должна была говорить Лика. Не так я должен был приходить сюда. Не для таких фиктивных игр я служил Игнату Родионовичу.

Все не так.

Все неправильно.

Несмотря на то, что все было уютно, тепло, даже мило, где-то в глубие луши и сознания обстановка восприималось мной как удручающая. Так бывает, когда ты охраняешь клиента, и на первый взгляд все безопасно, все под контролем, и только внутренний голос говорит, что вы – под прицелом. И срочно надо искать врага, потому что он – близко.

– А мне надо подумать… - бросаю я слова почти на автомате. Что это? На что я хотел спровоцировать Лику? Не знаю, но наблюдаю за ней.

– Егор! – голос Лики резок, недоволен. – Ты говорил, что разговор для взрослых. Что за детский сад?

– Кстати, о детском саде. А ты случаем не стырила мои ключи и не сделала дубликат?

– С чего бы мне это делать интересно?

– Не знаю, может, Малыша хотела увидеть. Я его кстати еле нашел после смерти Игната Родионовича.

Ей плевать. Ей абсолютно плевать на Малыша. Это так внятно читается на ее лице. Я верю, что ей на отца похрен, но Малыша-то она любила, он-то ей ничего не сделал. Тогда, подростком она переступила через себя, сделала немыслимое, чтобы только видеть его. А сейчас делает вид, что забыла про случай с ключами?

– Я бы никогда не стала бы воровать твои ключи только чтобы увидеть кота.

– Кошку, – поправляю я ее. Просто хочу проверить одну теорию, которая забралась в мою голову вот только-только.

– Ну да, кошку, – соглашается Лика, проглотив наживку. И нервно кусая губы направляется в сторону раковины. Только никакой Малыш не кошка, а наглый разжиревший кот. Поэтому в два счета оказываюсь прямо позади нее и, развернув к себе лицом, аккуратно хватаю за горло.

– Два вопроса. Отвечаешь честно и быстро – остаешься жива. Где Лика? И кто ты?

Глава 15.

Лика – не Лика, конечно, а та, которая хотела себя выдать за нее – инстинктивно пыталась ослабить хватку. Бесполезно. Поблажки только после того как выйдет на диалог.

А ведь неплохая актриса. Я поверил, мои аплодисменты! Жалко, что мы с Ликой редко виделись, тогда было бы гораздо сложнее провести меня. А сейчас – она просто попалась на Малыше.

– Мне еще раз повторить вопрос? – усиливаю хватку. Вот теперь точно в глазах плещется страх. Кивок головы в сторону – как знак «нет, не надо повторять». Отлично. Начинаем понимать друг друга.

– Я… меня зовут Света…

Моя хватка чуть ослабевает, давая возможность более спокойно дышать и говорить. Биография это артистки мне, конечно, не сдалась вообще, но раз девушка решила начать с подробностей – так тому и быть.

– Чуточку быстрее, Света, тебе самой понравится исповедь, с каждым словом дышать станет легче. – Снова усиливаю хватку, наглядно демонстрируя, что только диалог открывает доступ к воздуху.

– Я.. не так уж много знаю. Он заплатил пол-лимона, сказал, работа не трудная, на пару месяцев. Просто надо немного изменить внешность, внимательно изучить сценарий и играть роль зажравшейся девчонки богатого папочки, с которым были нелады.

– Достойная оплата за достойный труд…

Света пытается выдавить из себя слезу:

– Вы не понимаете! У меня мама болеет, и сестренка одна…

– Давай по делу, – прерываю я ее. По роду своей профессии таких как Света я встречал часто. И все идут на преступления либо ложатся под тушку богатого извращенца исключительно, чтобы помочь родителям, сестрам или детям – прямо повально святые.

– Я не знаю, что говорить. Я мало что знаю. Клянусь вам! Я учусь в театральном. Просто однажды после занятий подошел мужчина, молодой, с очками, был в маске медицинской, поэтому внешность тоже точно описать не смогу. Мы виделись только пару раз. И всегда был в маске. Может после пандемии страх остался, откуда я знаю, какие у него причуды, поэтому сомнений никаких не возникло. Выглядит он лет на тридцать. Предложил заработать. Я подумала, что-то вроде аниматора, только для взрослых. Ну а что? У нас некоторые девочки так подрабатывали. Это ж не только детишки радости и сказки хотят. Богатые пожилые дяденьки тоже хотят поразвлечься с феей, Золушкой там. У каждого свои причуды…

– Не отвлекайся и не оправдывайся, Света. По делу.

На самом деле мои губы скривились от отвращения.

– Мы зашли в кафе. Он рассказал условия. Извините, конечно, но полмиллиона на дороге не валяются. Даже спать ни с кем не надо было.

– Как он представился?

– Майкл. Но это совершенно точно не его имя. Он русский. И акцента никакого не заметила.

– Цель, мотив поступков?

– Вы думаете, он мне заплатил пол-лимона, чтобы потом объяснять каждый свой поступок?

– Хорошо, верю, что не знаешь. Где Лика? Настоящая, разумеется? Любая информация о ней?

– Так я же говорю: он мне – бабки, я – исполняю все без вопросов.

– Как вы выходите на связь?

– Примерно раз в два дня он мне звонит. Номер не определяется.

– О моем предложении про фиктивный брак ты уже передала, так?

Света кивает головой, выражая положительный ответ.

– Итак, Света, давай рассуждать, что мы имеем. Начнем с тебя. У тебя непыльная работа, полмиллиона рублей. Ты не глупая девочка, и понимаешь, что соглашаясь на такие деньги и незаконные действия, практически подписываешься, что твоя жизнь ничего не стоит. В случае опасности тебя пристрелят первой или срок мотать на зоне тоже будешь ты.

Лицо Светы корчится, словно от боли, но я продолжаю:

– Далее – этот Майкл. Ему нужны Лика и ее наследство. Пока завещание не оглашено, она точно нужна ему живой. Ты – спорный вопрос, но пока играешь главную роль в спектакле, с тобой считаются и более или менее оберегают. Ну а далее я. Мне нужна Лика и чтобы она получила сполна то, что завещал ей отец. И теперь я – твой режиссер. Я буду писать твой сценарий, а ты будешь играть роль. По моим правилам, Света, понимаешь?

– Д-д-да. А я вам нужна живой? Точно?

– Я не убиваю просто так людей. Но и терпением не отличаюсь. Поэтому до первого серьезного косяка – да, живой. О том, что твои звонки и передвижения будут отслеживаться – говорить лишнее?

– Д-да.

Голос Светы дрогнул, но она продолжила вопрос:

– А вдруг он заподозрит что-то неладное и …убьет меня, несчастный случай, все такое?

– Тогда это послужит уроком всем, кто ради полмиллиона соглашается на сомнительные сделки. Только и всего.

_________

Мои дорогие! Напоминаю, что книга пишется в рамках литмоба

"Любовь под прицелом"

Все книги литмоба вы можете найти по ссылке

https://litnet.com/shrt/gyuw

Глава 16.

Лика

Это было очень волнительно, скорее, даже страшно заходить в наш дом. Здесь много всего было – и хорошего, и плохого, чаще – среднего. Когда приезжала на похороны отца, я здесь была не одна, а среди народа, а ночевать и вовсе не оставалась. Сейчас никого не было. Большой и пустой дом. А ведь как мы радовались, когда переезжали сюда. Точнее, я толком не помню как, но то, что радовались – точно.

А потом пошли перекосы. О-очень большие перекосы. Папа начал пропадать на работе днями и ночами. Я ждала, когда он найдет время прийти посидеть на ночь перед сном. Я понимала, что надо потерпеть, что вначале всегда сложно, а потом «я уже буду крепко стоять на ногах и буду только ваш, девочки» – я понимала его.

И было много денег. Резко стало много игрушек, каких-то украшений. И также резко исчезли привычные ароматы булочек с корицей. Меньше стало улыбок. Больше стало тревоги. Я не понимала откуда это, я была ребенком, но я питалась этой тревогой вопреки своему желанию.

Моя мама была самой красивой на свете. Она была такой мягкой, с длинными вьющимися волосами, с зелеными глазами. А голос… словно колокольчик звенит. Не мама, а Фея разговаривает. Конечно, этот образ был в моем воображении. На самом деле я ее не помнила вообще. А фотографий дома папа не хранил. Все разговоры на эту тему пресекались довольно жестко.

Неспешно прохожусь по комнатам. Дом не запущен. Даже пыли почти нет. Значит, кто-то приходит убираться? По привычке лазаю в холодильник, по шкафчикам – на самом деле кажется, что меня здесь ждали. Любимые конфеты с пчелкой на обертке. По привычке разворачиваю фантик и одна конфетка тут же оказывается у меня во рту. Вкуснотища!

Прохожу в папин кабинет. Когда была маленькой, мне не разрешали туда заходить, будучи подростком пару раз заходила. Не увлекло. Не понравилось. Папа очень не любил, когда прерывали его за работой. Вслух не говорил, но на лице все было написано большими буквами.

Почему я пошла в папин кабинет? Не к себе в комнату, где вечерами напролет читала книжки или отгораживалась от мира наушниками и любимой музыкой, которую отец не понимал и не терпел. Не в гостиную, которую очень любила, особенно когда приходили редкие гости. Не в подвале, где стоял бильярдный стол.

Возможно, я скучала по отцу. Конфетки с пчелками. Он помнил – мои любимые. Жалко, что я так и не смогла стать той, которую он так хотел – сильной, достойной его фамилии дочерью. А я сломалась. Сломалась в один день. Захотела невозможного для династии Сарматовых – жалости и ласкового слова. Никогда, ни при каких условиях отец не терпел жалости. Жалость – унижает. Она дает понять, что ты – слабая. Пока тебя жалеют, пока ты себя жалеешь – другие добиваются высот. Так он говорил, так учил.

И в этом же кабинете были произнесены те слова, за которые я возненавидела его.

– Эти подонки рано или поздно ответят за то, что сделали с тобой. А ты – соберись, Лика. Сарматовы сильные. И не нуждаются в жалости.

Нуждаются! Каждый, кто оказался в сложной ситуации нуждается, чтобы его пожалели, приласкали, а уж потом он опять сможет собрать себя целого. Малыш с больными лапками нуждался в жалости и лечении? Да! Пищал и просил, просто умолял о помощи! Стал от этого слабым? Как же, вылечился и вырос в хитрого манипулятора! Почему мне нельзя было сделать так же? Почему я должна была быть сильной тогда, когда хотелось просто лечь и умереть?

Убираю непрошеные слезы. Подхожу к гостиной. Серый диван с мягкими подушками. Огромные окна, зашторенные плотной бордовой тканью. Отодвигаю их в сторону, хочу впустить свет в огромную гостиную. Только пока я ходила, предаваясь воспоминаниям, стало вечереть и вместо света только мрак, таинственный, тревожный заглядывал в окна. Каждый шорох заставлял вздрагивать – то ли ветер за окном играл с занавесками, то ли что-то другое пробуждало старые страхи. Хотелось все закрыть, захлопнуть, схватить свою сумку и убежать.

«Твой отец хочет убить нас. Надо бежать, бежа-а-ать…»

Страшный шепот из глубин подсознания снова добрался до сознания, заставляя дрожать.

Поддавшись иррациональному ужасу, я уже решаюсь позвонить Егору, сообщить, что не буду здесь жить, не могу, не хочу. Пусть решает все дела, какие есть в ближайшее время, а я уеду, улечу обратно. Но смартфон выскальзывает из дрогнувших рук, потому что раздается резкий стук в дверь, а затем я слышу скрежет ключа.

Только Егор может зайти сюда своими ключами.

Страх уступает место надежде место лишь на долю секунду.

Это не Егор.

Глава 17.

Стараюсь собраться, не показать, что все тело – голова, руки, ноги мелко дрожат. Это не призраки прошлого. Живые люди. Двое мужчин. Не в масках, не бандиты, ворвавшиеся с оружием. Мало ли кто присматривает за домом, не знали, что я уже тут. Садовники. Электрики. Но… черт, все равно доводы кажутся неубедительными.

– Кто вы?

А вот теперь все мои доводы и уговоры себя, что все хорошо, кажутся неубедительными вообще. Они не отвечают на мой вопрос, а просто заходят в гостиную и уютно так располагаются на диване. Моем любимом. И уютно, судя по всему, им. Мне – ни капельки.

Телефон! Быстрее ищу свой телефон. Надо позвонить Егору, Алексу, брату – хоть кому-то, потому что страх уже просачивается внутрь меня. Руки не слушаются, телефон выскальзывает из рук, точнее, его у меня просто забирают. Словно ребенок, у которого забрали игрушку, с обидой шепчу:

– Отда-ай…

В ответ – наглая ухмылка.

– Теперь нет отца, правда, Лика? И маленькую богатую избалованную девочку защитить некому, правда ведь?

Что могу ответить? Молчу. Да и не хотят они со мной диалога, теперь я это точно знаю. Поглумиться, попотешаться, упиваться своим превосходством – вот что им сейчас надо, вот что им в кайф.

– Да она и отца, по слухам, не особо жаловала, – добавляет второй.

– Что вам надо? Вы кто?

Я прилагаю все усилия, чтобы мой голос звучал громче, увереннее, но все равно на выходе получается только жалкий шепот. И его игнорируют.

– Но мы ее научим уважать старших и сильных, – ухмыляется он же.

Первый проводит пальцами по моему лицу, не давая увернуться от мерзких прикосновений:

– Научим. Но не здесь.

К горлу подкатывает тошнота. Если я сейчас уйду с ними… позволю им себя увезти… это будет повторение… я не хочу…

Хоть что-то. Я должна сделать хоть что-то.

В прошлый раз я поверила. Делала все, что говорили. Не кричала. Не вырывалась. Поверила, что отпустят. Ложь. Ложь. Сейчас будет поздно. Надо что-то делать. Голова начинает раскалываться. Воздух застревает где-то в груди. Глаза. Их трудно сфокусировать, взгляд рассеивается… С большим трудом фокусирую их на вазочке для конфет, что стоит возле дивана. Резко схватываю ее, рассыпая свои любимые конфеты в разные стороны изамахиваюсь ею прямо в лицо того, кто сидит на диване, широко расставив ноги. Наверное, в моем воспаленном от страха мозгу это и выглядело изящно, на деле же просто конфеты полетели на север-юг-запад-восток, а мои руки тут же были резко схвачены и заведены назад.

– Есть кому объезжать и воспитывать кобылку, хорош, ребята, в машину ее без лишнего шума.

Оборачиваюсь на голос. Оказывается, возле дверей стоит еще один. Третий. Он больше не говорит. Только смотрит. Взгляд страшнее всех слов. И если у меня на секунду и мелькнула мысль орать благим матом, чтобы хоть как-то выразить протест, выпустить эмоции, то сейчас этот порыв желания развеялся в один миг.

– Вот и умница, и правду лучше без истерики ехать, целее будешь, – отмечает этот третий, словно прочитав мои мысли.

Глава 18.

Как-то нелепо, все слишком нелепо. На моих глазах повязка, на запястьях – наручники, будто бы я смогла убежать, когда сижу на заднем сидении, прижатая двумя бандитами. В горле пересохло так, будто целый день шлялась по Сахаре. В голове изнутри стучали миллион молоточков, то ли усугубляя мое положение, то ли наоборот, эта боль удерживала, чтобы не скатиться в безумие, не сойти сума.

Что-то глухое ударилось на колени того бандита, что сидел от меня справа:

– Держи бутылку, дай ей воды, не видишь что ли, как дышит, – это голос того, третьего, самого спокойного, но и самого страшного.

К моему рту поднесли пластиковую бутылочку, и я старательно отпила глоток, второй, третий, пятый. Вода была прохладная, освежала, кажется, что голова даже стала болеть меньше. Хотя нет, когда у того, со страшным голосом, зазвонил телефон, молоточки вновь начали бесперебойно работать. Телефон незнакомым голосом пробасил:

– Девчонка в порядке?

– Да, шеф, едем.

– Отлично, значит, минут через десять заносим в дом нашу Лику.

– Понял, шеф. Есть какие-либо особые указания?

– Пока нет. Воды давать вдоволь, еды – чтобы не сдохла. Если понадобится – над поведением работать, однако не калечить. И ребят не забудь предупредить, чтобы не заигрывали там с ней. Придет и их время – поразвлекутся. Обещаю. Пока – ни-ни.

– Понял, шеф, на связи.

С трудом, но информация сложилась в нечто осмысленное.

Паника. Нервы не выдерживают. Этот диалог, который я была вынуждена слушать, утопил все мои надежды на мирный договор. Никто со мной здесь разговаривать не будет. Все, что будет дальше – это уже игра по сценарию. Сценарий записан, изменению не подлежит. Даже надежда, что Егор будет меня искать, распалась на атомы – ему уже подготовили «их» Лику.

И вместе с молоточками в голове начали стучаться звуки, что складывались в одну фамилию – Новиков. К страху примешался калейдоскоп эмоций – гнев, омерзение, презрение, ненависть. К себе. К Новикову-старшему. К Новикову-младшему. Вопреки усилиям тошнота накатила к горлу, а другая ее волна начала подниматься где-то из области желудка и после нескольких ее порывов вырваться наружу, мои мучители остановили авто и вывели меня на улицу. Тот, кто сидел по правую сторону, сдернул с глаз повязку.