C любовью, Шерил

Глава

Пролог

Они все уходили осенью. Точно засыпали заодно с природой. Кто-то из них выбирал дождливый, теплый день. Мрачный из-за низких серых туч, протяжно-тоскливый от сырого марева, размывающего на горизонте серые холмы. В такой день на дорожках становится грязно, но густая, серо-зеленая трава еще живет, а в воздухе пляшут полупрозрачные мошки. Кто-то из них уходил в день, схваченный слабым утренним бесснежным заморозком, в день сухой и, кажется, даже солнечный. Наверное, это было правильно. Ей казалось, что иначе и быть не могло, ведь слишком странно уходить весной, в то время, когда теплыми вечерами пробуют свои голоса соловьи. Или же жарким летом, в разгар огородных работ, когда земля только отдает, но никак не принимает в себя.

Днем было ветрено и дождливо. После полудня она добавила в печь несколько сухих поленьев. Огонь за толстой металлической решеткой разошелся, затрещал. Пока грелось вино, она нарезала на дольки яблоко, достала из навесного шкафчика остро и пряно пахнущую гвоздику, а еще мускатный орех и сухую палочку корицы. Задумалась, смотря на то, как из-за дверцы печи полыхает красным. Нужно было успеть до темноты, иначе потом будет велика вероятность промокнуть под дождем или упасть в темноте на скользком пригорке.

Поверх домашнего синего платья она надела коричневый шерстяной плащ с объёмным капюшоном. Перекинула через плечо легкую сумочку, сшитую из остатков старого серого твида. В сумочке лежали ломоть хлеба, спички, серебряная ложка. С навесной полки она захватила старую свечу, а после, подхватив в левую руку теплый глиняный котелок, вышла за порог.

Было уже довольно поздно. Сырой осенний день плавно скатывался в холодные, тоскливые сумерки. Идти нужно было по дороге, ведущей к ферме. У прозрачной рощи свернуть направо, пройти сквозь нее и выйти к кладбищу. К месту, на котором спали четыре поколения ее семьи.

Она была совершенно одна. И, словно дерево, крепко держащее ветви, она так же крепко держала в себе воспоминания. Свое неживое фамильное древо. Она до мелочей: до вздоха, звука шагов, запаха, помнила людей, связанных с ней узами крови, любви. Она берегла эту память как самое ценное свое сокровище и каждый раз посещая место упокоения, прислушивалась к себе: ничего ли не забыла?

Шла неспешно. Стройная, высокая и тонкая фигура в широком плаще плыла вдоль сколоченного из длинных палок забора, который ограждал поле от скота. Дорога была покрыта липкой грязью и травой. Ветра не было. Мелкий дождь незаметно перешел туман.

Кладбище заросло травой. Трава была густой, желтой, с коричневыми мокрыми метелками на тонких стеблях. Из травы выглядывали серые, обточенные человеческой рукой камни.

Она остановилась. Опустила котелок на дорожку. Затем достала из сумки свечу, зажгла, поставила на ближайший камень. Света от нее почти не было, но он и не был ей нужен, ведь по этим дорожкам она могла бы пройтись, закрыв глаза. Наклонившись, она взяла котелок и неспешно начала обходить могилы. Это был ее собственный осенний ритуал, потому что они все уходили осенью. Остатки вина она относила домой и выпивала сама, сидя на своей кухне перед пылающей печью, возле черного ночного окна и в абсолютной тишине и одиночестве.

Глава 1

На ярмарку ехали с управляющим и его женой. Купленный отцом Шерил несколько лет назад тильбюри с откидной гибкой крышей, вмещал троих, не слишком плотных людей. Друг другу они не мешали. Послушной и неторопливой бурой кобылой правил Уокер.

Они не торопились, потому что выехали заранее. Схваченный слабым утренним морозом воздух чуть искрился в тусклых лучах встающего над лесом солнца. Дышалось легко и у всех троих было хорошее настроение. Впереди была зима, а это означало, что будет меньше работы, будут праздники, вкусная и сытная еда. А еще - долгие, уютные вечера у домашнего очага. По ночам за окнами будет свистеть и тоскливо завывать северный ветер. В их прибрежных краях бывало мало снега, да и температура опускалась не так уж низко. Но именно приход холодного сырого ветра давал понять, что осень перешла в зиму.

Лес засыпал. Последние, бурые дубовые листья меланхолично парили среди голых веток, навевали дремоту. Не было слышно ни шороха, ни голосов птиц. Природное безмолвие нарушали лишь механические и человеческие звуки: мерное цоканье железных подков о дорожные камни, стук колес, скрип мощных пружин, да еще низкий, грудной голос жены управляющего. Соскучившаяся на домашнем хозяйстве женщина никак не могла наговориться. Ее муж, худой и маленький мужчина, часто и бесцеремонно пихал ее своим локтем в бок.

- Марта, ну почему ты не можешь ехать молча? Даже сорока не стрекочет так быстро, как умудряешься это делать ты!

- Простите, мисс Коутс, я и взаправду слишком шумлю?

Шерил едва заметно улыбнулась. От сидевшей рядом Марты сладко пахло молоком. Видимо она стряпала с утра, возилась со сливками или варила кашу. Шерил чувствовала спокойствие, находясь рядом с этими людьми. Она смотрела на дорогу и на лес вокруг. Ветви старых дубов тянулись друг к другу через дорогу и смыкались над их головами. Дорога через лес была хороша. И особенно она была красива весной, когда лесная земля, напитавшаяся растаявшим снегом, покрывалась желтыми, голубыми и белыми первоцветами. Солнце пригревало, и тогда сладкий медовый запах цветов заставлял жадно вдыхать воздух полной грудью.

- Уокер, как ты думаешь, нам лучше купить одну корову или две? Или, может быть, все-таки взять молодую лошадь? - спросила Шерил.

Голос у нее был низким, грудным, мягким. Говорила она мало, обычно коротко и сдержанно, а вопросы задавала лишь по делу. Управляющий задумчиво уставился на лоснящийся, поблескивающий на солнце капельками пота, темный лошадиный круп.

- Для чего нужна новая лошадь, хозяйка?

- Мне жаль Агату. Она была любимицей отца. Хочу забрать ее к себе.

- Лошадь должна работать. Простой ей сильно навредит. Ведь это не комнатная собачка.

На это Шерил ничего не ответила, и управляющий продолжил.

- Если только вы будете ежедневно ее объезжать. Но чтобы ухаживать за ней, при доме должен быть конюх. К тому же, новая лошадь, это большие расходы. Прибыли не так много, вы сами знаете.

- Конечно. Я не из тех леди, которые могут позволить себе конные прогулки по парку. Но я о таком и не думала.

По лицу Шерил трудно было угадать ее настроение и мысли. Она всегда оставалась спокойной, в меру холодной, здравомыслящей. И она редко по-настоящему сердилась. Работники фермы уважали ее за сдержанность и доброту, но, при этом и не особо боялись.

- Скажи, Марта, как поживает моя крестница?

Марта Уокер вздохнула. Ее грудь, все еще высокая и налитая, несмотря на большое количество рожденных и выкормленных детей, плавно приподнялась и опустилась.

- Алисия - самая толковая из всех наших дочерей. Она рукодельничает, умеет печь и хорошо шьет. Стежки у нее - ровнехонькие, один к одному. Вот что значит молодые глаза! Хозяйка она будет хорошая. Да вот только куковать ей весь век с нами. Но это не так уж и плохо. Будет кому позаботиться о нас в старости.

- Ну ты тоже лишнего не болтай! – перебил Марту ее муж. – Может она и выйдет замуж. Даром, что хромая. Душа у нее добрая и лицо красивое. Ей-то всего шестнадцать лет.

- Дома ей, конечно, грустно, - продолжила Марта. - Сестры ее и другие девушки, бывает, гуляют вечером по улице, смеются промеж собой. А она не может пойти с ними. Как от дома отойдет, так схватывает ногу. Дальше двора, считай, никуда и не ходит.

- Привезите ее ко мне.

- К вам, мисс Шерил? Вы хотите забрать Алисию к себе? В прислуги?

- В компаньонки. Если она сама захочет, то пусть перебирается жить ко мне. Я попрошу Грейс приготовить для нее комнату на первом этаже. А если будет нужно, мы с ней сядем в коляску и приедем к вам. Пусть она подумает над этим. Скажите, что я буду ее ждать.

Лес заканчивался. Дальше путь их пролегал через просторные, плоские болотистые ветреные луга, за которыми вскоре должны были показаться коричневые городские крыши.

***

Поздняя осенняя ярмарка в Уорентоне привлекала людей из соседних мелких городков и деревень. В эти дни на площадь стекался разный люд: торговцы, фермеры, наемные рабочие, ищущие себе место. Повозки, телеги и коляски заполонили улицы. Передвигаться пешком было опасно. Пешеходы вынужденно жались к стенам домов. С колес во все стороны летели комья глинистой земли, и шершавая серая городская брусчатка, точно сельская дорога, сплошь была покрыта грязью.

Шерил Коутс и ее спутники проехали по центральной улице, вдоль ряда старых конюшен и кожевенных мастерских, из которых пахло сладко и дурно. Миновали старую мукомольню и маленькую пекарню. Промчались мимо утопленной посреди жилых домов маленькой церкви и выехали на площадь.

Старинная каменная площадь имела круглую форму. По центру ее располагался небольшой деревянный помост. Невысокие, по большей части, двухэтажные каменные дома с маленькими окнами, были расположены полукругом, а улицы расходились от площади в разные стороны, как лучи.

Площадь носила имя Джека Расмуса. Достоверно не было известно, но кажется, лет двести назад, в этом месте находился общественный колодец. Ходила легенда, что однажды в него упал ребенок. Некий Джек Расмус спустился по веревке на самое дно и вытащил его. Прошло много лет. Колодец давно исчез, однако же, легенда, как и имя этого храбреца, продолжали жить.

На площади было не протолкнуться. Торговцы выставили в ряд телеги, временные дощатые столы и заняли каждый свободный угол. И даже на каменные лестничные ступени помоста вывалили ярусами свой товар. Мешки с зерном, крупой и мукой, кованый и деревянный инструмент, простую глиняную посуду, выделанные кожи и шкуры, всякую обувь и ношеную одежду, привезенную из города. На телегах горой лежали наваленные картофель, морковь, капуста, брюква, тыквы, яблоки. Огромные куски мяса и рубленые кости лежали на телегах, укрытые соломой, а рядом обреченно стояли и живые животные. Откормленная птица, запертая в плетеные клетки, беспокойно кричала. Неподалеку продавалась готовая еда и над площадью висел запах жареного теста. Торговля велась бойко, шумно, суетливо. Искромсанные капустные листья, солома, щепки и навоз втаптывались в щербатую мостовую сотнями ног.

Шерил Коутс вышла у текстильной лавки. Времени у нее было немного, но она не могла отказать себе в этой единственной своей слабости. Ей снова был нужен отрез ткани. Платья были ее взрослыми игрушками. Добротное, теплое, красивое платье давало этой одинокой женщине ощущение защищенности, уюта и поддержки. Поэтому раз в несколько месяцев, а в скудные времена, и того реже, она ездила в город и покупала в лавке отрез. А после, не спеша, кропотливо и тщательно шила себе новое платье. Все ее наряды были на один манер, достаточно простые. Шить других фасонов она не умела, да и не хотела этому учиться. Но зато она не экономила на отделке. Покупала красивые пуговицы и шнурки, красивые крепкие кружева, такие, какие могла себе позволить.

Две текстильные лавки, что снабжали городок разного вида тканями, на любой вкус и кошелек, располагались рядом. Маленькие, темные, с одинаковыми крохотными тусклыми витринами и несуразными вывесками. В одной из них торговали, кроме прочего, готовым нижним бельем и поношенной, вышедшей из моды, мужской и женской одеждой.

Шерил любила побыть в каждой из них подольше. Тщательно выбирая материал для простыней, скатертей, пошива сорочек и нижних юбок, пуговицы и шнурки, она выглядела спокойной и довольной. Убогая обстановка ее не смущала, поскольку за всю свою жизнь дальше Уорентона она не выезжала. Она никогда не видела огромных столичных магазинов. Таких, которые устроены сразу в несколько этажей, и более просторных, чем центральная улица ее родного города. Магазинов роскошных и полных света, льющегося на посетителей из больших, переливающихся хрустальных люстр.

В лавках, которые посещали жительницы Уорентона, деревянный полоток с закопчёнными темными балками угрожающе низко нависал над головой. Маленькие пыльные окна давали тусклый и унылый свет. Было душно и тесно. Ткани в толстых рулонах лежали на деревянных, прогнувшихся полках. Они были выложены по цветам и сезонам, приятно пахли новизной, шерстью и краской. Молодые горожанки в объёмных пестрых шляпках теснились у прилавков. Женщины шумно разговаривали, щупали и рассматривали товар. Шерил торопилась. То, что было ей нужно, она присмотрела еще в прошлый раз, поэтому жестом подозвала к себе молодого продавца. Тот, с помощью деревянной линейки, шустро отмерил для нее кусок темной коричневой шерстяной ткани, лязгнул тяжелыми ножницами и так же ловко превратил большой плотный отрез в аккуратный, обернутый серой бумагой сверток. Шерил расплатилась и вышла на улицу.

Погода менялась. Этот осенний день стал переломным. Как коридор, соединяющий сырую теплую осень и промозглую зиму. Уже изменил свое направление ветер и воздух стал пахнуть снегом. Солнце лишь изредка пробивалось сквозь сизую пелену. Оно мимолетно освещало короткими тусклыми желтыми вспышками покатые черепичные крыши, холодную и грязную каменную мостовую, беспокойные, суетящиеся человеческие головы и плечи.

Шерил Коутс быстрым шагом пересекла улицу и оказалась посреди шума и толчеи. Она рассчитывала пройти через торговые ряды. Но вся площадь была перекрыта телегами и прилавками, а все проходы были заполнены хаотично движущимися людьми. Ее толкали, задевали, а какой-то грузный старик, тяжело навалившись, больно наступил ей на ногу. Шерил выдернула ступню из-под чужой подошвы. Прижимая к себе сверток, второй рукой она приподняла подол платья, чтобы его не оборвали, и решительно двинулась в обратную сторону - в обход всех торговых рядов.

Громко присвистнул торговец свининой, крепкий бородатый молодчик, надеясь, видимо, что эта статная интересная женщина обернется. Но она уходила все дальше, лавируя в хаотичном людском потоке: высокая, стройная, гибкая, словно молодая лоза. Гордо посаженная голова в сером атласном капоре и узкие, обтянутые темно-красным бархатом плечи, мелькали среди коричневого, серого и тускло-зеленого.

В то самое время, когда Шерил Коутс быстрым шагом удалялась от центра площади, мелкие и оборванные мальчишки, громко вопя на бегу, ловко проскочили под ногами прохожих, не задев при этом никого из них.

- «Нечистому» будут пилить рога!!

- Черта накажут! Скорее!

- Рогатый человек в городе! Спешите видеть!

Детские голоса звенели над площадью точно колокольчики. Люди оборачивались им вслед. Такие маленькие глашатаи никогда не врали. И действительно, за рядами из высоких темных кибиток, кривых навесов и наспех сколоченных прилавков, творилось странное оживление.

Шерил торопилась. Но охватившее толпу оживление вынудило ее остановиться. Она обернулась, приподнялась на цыпочки, пытаясь разглядеть происходящее. В центре площади, на высоком помосте выстроились в ряд вооруженные служители закона. Издалека было видно, как через людской коридор ведут заключенного. Тот был высок ростом. Его черноволосая голова и белая сорочка ярко выделялись на фоне тусклых серых домов.

- Мисс, а в Уорентоне и в правду живут рогатые люди?

К ней обращался деревенский подросток, одетый в поношенную рубаху и черный засаленный жилет, невероятно для него широкий. Глаза паренька горели болезненным любопытством. За его спиной стояла телега, набитая дорогой конной упряжью.

- Их никогда здесь не было. Думаю, полицейские быстро во всем разберутся.

- Но все говорят про рогатого! – возразил он. - Хоть бы одним глазком посмотреть на него! Я слышал, что они умеют колдовать. Как это делают цыгане, а может и хуже. Эх, так жаль, что я не могу бросить телегу!

- Какие глупости ты говоришь. Умей человек творить такие дела - думаешь он позволил бы так с собою обращаться?

- Смотрите сами, мисс, вон же он стоит! Руки у него связаны. Стало быть, для того, чтобы ничего не натворил над людьми. Сейчас его начнут сечь. Эх, жаль отсюда ничего не рассмотреть! Вы не видите, мисс, если у него на голове какие-нибудь рога?

- Нет, я ничего такого не вижу, - раздраженно ответила Шерил. – Прости, но я очень тороплюсь.

Любопытствующие стремились попасть поближе к центру, поэтому ей пришлось идти навстречу толпе. Шумные разговоры всеобщие интерес и тревогу.

- Хадсону очень повезло, что нелюдь не убил ни его, ни кого-то из его семьи!

- Так это он его сюда приволок?

- Его привезли констебли. Никто не знал, но его продержали в тюрьме почти целую неделю.

- Что же он тут забыл? Таких как он, тут отродясь не водилось.

- Он, видимо, шел к морю.

- Ну, вплавь ему домой точно не добраться.

- Смотри-ка! Смотри, он дерется с констеблем! Вот ведь ужас! А если он все-таки вырвется, что же тогда будет?

Шерил, упорно пробивавшая себе путь через людской поток, тоже обернулась. Было видно, что на помосте идет борьба. Толпа вокруг гудела.

- Опасность нам не грозит. Всего лишь один рогатый. В нашем городке нечасто увидишь такое.

Пухлый, средних лет фермер и его жена, остановились рядом. Испуганный и растерянный вид, с каким эта хорошенькая молодая женщина стояла посреди толпы, вызвал сочувствие.

- Для чего это все? Что они собираются с ним сделать?

- Должно быть, хотят его прилюдно наказать.

Шерил нерешительно глянула в сторону помоста. Лицо ее было бледным.

- Мне бы выйти отсюда поскорее…

- Вам нехорошо, мисс?

Она не ответила. Теперь она не могла перестать смотреть на старый помост, завороженная, как и все остальные. Была во всей этой ситуации какая-то нелепая дикость. Что-то неправильное происходило. И очень опасное. Как массовое безумие или средневековая, пришедшая в город, чума.

Было видно, что заключенного пытаются поставить на колени. Он не поддавался, упираясь изо всех сил, молча и яростно. Разозленные служители закона гнули ему голову, били по спине и шее веревкам, выкручивали ему руки. Стоял ужасный шум, люди кричали, свистели и смеялись.

- Ты посмотри, как он борется. Видать, он сильный и здоровый. Что же он такого натворил? Надеюсь, мы это узнаем.

Семейная пара ушла, а Шерил продолжала стоять на месте пристально смотреть. Заключенный не поддавался. Он боролся и сопротивлялся до тех пор, пока кто-то из карателей не догадался, наконец, стукнуть прикладом ружья под его колени. Тогда ноги у него подломились, и он рухнул на пол.

Шерил Коутс сорвалась с места и, вместе со всеми, быстрым шагом направилась к центру площади. Сердце у нее часто и сильно колотилось.

Со всех сторон слышались крики, свист, улюлюканье. Где-то рядом истошно орал испуганный младенец. Хмурые констебли в глухо застегнутых мундирах стояли с застывшими лицами и не сводили с заключенного глаз. Рельефные гербы на их овальных кепках попадая под косые лучи солнца, сверкали. Не замечая недовольных взглядов, Шерил протиснулась ближе.

Стоящий на коленях заключенный был бос. Руки его, связанны за спиной, были неестественно вывернуты. Белая тонкая рубашка на спине надувалась от ветра. И на его макушке, прямо в темных, волнистых волосах, действительно находились небольшие черные рожки.

Шерил Коутс почувствовала себя дурно. Едва она увидела все это - мир ее разом перевернулся. Встал с ног на голову. И все вокруг нее стало иным: изменились цвета и формы. Мягкое стало твердым, а воздух превратился в пепел. Она чувствовала, что под ногами у нее теперь вода и что она плещется, играет, а ей самой никак не устоять. Все звуки, доносящиеся до ее слуха, стали похожи на отдаленный скрежет. Она на время перестала понимать человеческую речь и впервые ощутила на своей коже холодное и черное дыхание смерти. Ее детство, все прочитанные ею книги, ее впечатления, все страхи и горести, что пришлось пережить, разом всколыхнулись, как будто в последний раз. То, что она перед собой видела, было невозможным. Этот человек был создан не тем богом, которого она знала. Такого человека, как он, просто не должно было существовать.

Но, все-таки, она его видела и продолжала смотреть, не отрываясь. Это был человек. С руками, ногами. С вполне обыкновенными человеческими ладонями и ступнями. Высокий, кажется, еще молодой. Он продолжал молча сопротивлялся, делал безуспешные попытки подняться. Очень бледный, с кровоподтеками вокруг рта и носа. Плотно сжав губы, он смотрел на людей из-под упавших на лицо волос. Кажется, он глазами искал кого-то в толпе, искал помощи.

Господин Зонгер, помощник судьи, человек немолодой, уважаемый и серьезный, вышел из здания судебной конторы и не торопясь взошел на помост. Он окинул толпу пристальным взглядом, оценивая всеобщее настроение. Зонгер, было видно, тревожился. Руки его были сжаты в кулаки, легкий шелковый белый галстук под широким серым подбородком незаметно выбился из-под жилета и теперь нервно трепыхался на ветру.

Столпившийся на площади народ поутих. В воздухе повисло ожидание. Помощник судьи демонстративно обратился к заключенному. Зонгер говорил тихо, склонившись к самому его лицу. "Нечистый" ничего не ответил, он даже не посмотрел на него. Помощник судья подождал, затем глянул на полицейского и кивнул. После этого, соблюдая все церемонии, на помост поднялся другой констебль. Перед собой он нес на дощечке небольшую садовую пилу.

Некоторые женщины испуганно вскрикнули. Послышался громкий осуждающий свист, явно направленный на представителей власти. Заключенный был силен и держался смело. В нем читалось благородство. Он не просил, не боялся, но молча боролся за себя. Все это было крайне необычно, непонятно. И поэтому, кое у кого, его положение начало вызывать сочувствие.

- Зонгер, за что вы его так? Оставьте мужику его рога! Он же без них умрет! Или вы так глупы, что перепутали его с чертовым деревом?!

- Скорее всего, бедняге не провезло с женой! Но разве можно его за это судить?! – прокричал еще кто-то.

По толпе волной прокатился громкий смех. И тут же с разных сторон посыпалось:

- А что он такого сделал? Скажите, мы тоже хотим про это знать!

- Господин Зонгер, действительно, за что его судят?! Мы про это ничего не слышали!

- А то, глядишь, завтра приметесь за нас! А у нас-то рогов – нет! Начнете пилить сразу с шеи?

Господин Зонгер сверкнул белками выпученных от напряжения глаз.

- Исполняется закон. По приказу судьи! Публичное наказание беглого корнуанца за неповиновение закону и проникновение на частную землю!

Служащий протянул помощнику судьи пилу, которую тот, в свою очередь, вручил стоящему рядом констеблю.

Заключенный видел это. Стоящий на коленях, с прижатой к неустойчивой деревянной скамье головой, он громко закричал.

- Не трогайте меня!

Голос у него был низким и сильным. Стоящий над ним, с пилой в руке, констебль, растерянно замер. Сотни глаз впились в этого странного человека, а он, сделав какое-то неимоверное усилие, приподнялся с деревянной лавки, поднял голову. Его обескровленное лицо казалось фарфоровым, ненастоящим. Оно не было искажено ни страхом, ни злобой. Этот мужчина пристально и строго смотрел на окружающих.

Кто-то из охраны шагнул вперед и занес приклад ружья над его головой. В тот самый миг Шерил Коутс вскинула вверх правую руку и выкрикнула.

Собственный голос, сильный и звонкий, показался ей незнакомым. Уже гораздо позже, раздумывая над тем, как это случилось, она решила, что кто-то ей помог. Кто-то потянул ее за руку и сдавил грудь, заставив кричать. У нее самой бы на такое не хватило духу. И, вполне возможно, это были те, кто лежал в сейчас на тихом семейном кладбище, заросшем высокой лесной травой. Уж они-то точно встали бы на ее сторону - она это знала.

Как бы то ни было, она это сделала. И внезапно оказалась одна. На секунду, в полной тишине, среди заполненной людьми площади, она почувствовала себя так, словно находится на пустынном острове.

- Кто сейчас произнес это?!

Помощник судьи свирепо рыскал глазами по лицам.

- Право «вето»! Меня зовут Шерил Ринна Коутс. Я использую семейное право «вето». Я отдаю его за этого человека!