Мой Крест. Любить того, кто убивает.

Глава 5. Сюрприз для Креста

Крест.

Правила ликвидаторов (внутренний протокол):
1. Минимум шума. Ни внешнего, ни цифрового.
2. Объект на изоляции не цель, а переменная. Работать по ситуации.
3. Снижение риска в приоритете. Панику глушить, истерику предотвращать.
4. Избегать ненужной жестокости. Страх работает лучше, чем боль.
5. Кормить. Физиология влияет на поведение. Сытый объект — предсказуемый.
6. Устранение производить в подходящее время, в подходящем месте. Ни раньше, ни позже.

Он прокручивал правила в голове, параллельно обдумывая, какую инсценировку выбрать.

Смерть должна выглядеть правдоподобно. Бытовой несчастный случай. Без криминального оттенка. Без расследования.

Девчонка не водит, не занимается спортом. Маршруты простые: дом, офис, ближайший магазин. Активность у неё минимальная.

Авария. Сбил пьяный водитель.

Несчастный случай — падение с высоты. Мыла окно на балконе.

Ограбление. Нападение в тёмном переулке. Сумка при ней. Телефон и кошелёк пропали. Очень хорошая схема, наверно, выберет её.

Окончательный вариант выберет после осмотра её квартиры.

До вечера ещё два приёма пищи и снотворное.

Он услышал шум воды. Принимает душ.

Логичное поведение в замкнутом пространстве: обратиться к простым бытовым действиям, чтобы снизить панику.

Надо приготовить ей обед.

***

Лера.

Я опять не заметила, как задремала. Прямо в полотенце, на голое тело. Присела на край кровати и всё, провалилась.

Полотенце сбилось, развязалось, как обычно и случается в кино. Только я не киноактриса. И не должна быть сейчас в кадре.

Но когда открываю глаза, понимаю, что кадр уже пошёл.

Он стоит в дверях.

Молча.

Просто смотрит.

Я резко дёргаю полотенце вверх, вжимаясь в спинку кровати, как будто она меня защитит.

Сердце в горле. Щёки, кажется, вспыхнули от ужаса. Руки трясутся, пальцы стискивают полотенце.

Он не двигается. Не отводит взгляда.

— Обед, — говорит он.

Спокойно. Словно я опоздала на совещание, а не случайно разделась перед убийцей.

Он разворачивается и уходит.

А я сижу, свернувшись, прижав полотенце к груди, и не дышу.

Только когда шаги стихли, я выдыхаю. И понимаю, что дрожу не только от страха. А ещё и от того, что он смотрел на меня так, словно вообще не смотрел.

Я не собиралась соблазнять убийцу. Даже в самой отчаянной фантазии не было такого пункта. Но мысль всё равно прокралась: если бы в его взгляде мелькнул хоть крошечный блеск интереса — обычного, мужского, инстинктивного — это значило бы, что он живой. А живое может засомневаться. Передумать. Пожалеть.

А в этом взгляде не было ничего. Ни желания. Ни смущения. Ни раздражения. Словно я предмет интерьера. Воздух. Пустое место. И именно от этого становилось по-настоящему страшно.

Быстро натягиваю на себя одежду. Я даже умудрилась чуть застирать свою розовую толстовку от пятен — какой-то жест автоматического контроля, словно от этого что-то зависит.

Приглаживаю волосы: я же заснула с мокрой головой, теперь похожа на домовёнка Кузю. Даже стрижка похожа. А расчески в ванной нет, ни одной. Продираю пряди пальцами, замираю у двери.

Выхожу на кухню. На столе стоит тарелка с простой едой: порция запечёного мяса, горка овощей. Рядом стакан воды. Ничего лишнего. Просто, но достаточно, чтобы поддерживать силы узника.

Сажусь, молча начинаю есть, хотя кусок не лезет в горло. Ещё и вся еда без соли. Но что-то подсказывает: лучше его не злить.

Слова срываются неожиданно, раньше, чем я успеваю их остановить:

— Скажите… как вас зовут? Можно любое имя, не настоящее. Просто… как к вам обращаться?

Со страхом смотрю на него, ожидая чего угодно. Он смотрит на меня молча. Глаза серые, как металл. Никаких эмоций. Может он и не человек вообще?

— Крест, — внезапно отвечает он. — Но лучше не обращайся ко мне. Не надо.

Холод по венам от этого имени. Точнее, прозвища. Очень подходит ему.

Я киваю, опускаю взгляд в тарелку. Продолжаю жевать картон. Именно так сейчас ощущается явно хорошая говядина.

И вдруг чувствую, как начинают капать слёзы. Прямо в тарелку. Без всхлипов, без слов. Просто текут. Я никак не могу их остановить. Боюсь поднять на него глаза. Давлюсь мясом, глотаю слёзы.

Он встаёт, подходит к шкафчику. Мгновение спустя на стол опускается коробка с салфетками. Без слов.

Он уходит с кухни.

Я сижу одна. Слишком прямая спина, как у школьницы на первом ряду. Пытаюсь проглотить кусок. Горло сжимается, будто туда засунули кулак. Поднимаю руку, вытираю щёку, удивляюсь, сколько слёз успело набраться. Салфетки. Он оставил мне салфетки.

Хватаю их, вытираю щеки досуха, тру почти стирая кожу. Хватить кукситься. Это не поможет. Надо быть хитрее. Надо обдумать план побега. Пусть лучше пристрелит меня при попытке сбежать, чем вот так покорно ждать своей участи.

И вдруг доходит: я одна на кухне.

Резко встаю. Подхожу к ящикам. Двигаюсь тихо, почти не дыша. Открываю один, другой… Есть. Столовый нож. Маленький, жалкий. Но всё равно это нож. Хватаю его и сую за пояс джинсов, прячу под толстовкой. Мгновенно сажусь обратно за стол, продолжаю есть.

Он возвращается. Я осмеливаюсь взглянуть ему в лицо.

— Пожалуйста… Крест. Вы… можно попросить расческу? — блею я, и в ту же секунду хочу врезать себе по лбу.

Что вообще? Зачем? Видимо, нервяк даёт сбои, маскируюсь, как идиотка. Так он, конечно, ничего не заподозрит.

По его лицу ничего не понять. Камень. Но он выходит. И возвращается с маленькой мужской расчёской. Такой, что волосы ей можно скорее выдрать, чем привести в порядок. Отлично. Зато теперь у меня есть чем скоротать вечер в ожидании своей возможной кончины.

— Спасибо, — шепчу. И за еду. И за расчёску. И за молчаливое разрешение остаться живой ещё десять минут.

Выпиваю воду, встаю, иду в комнату. За спиной поворачивается ключ.

Сажусь на кровать и выдыхаю.

Итак. У меня есть нож. Столовый. Тупой, как школьная драма. Им с трудом можно порезать хлеб. Но… он есть. А значит — это уже первый шаг к побегу.

___

Не забудьте подписаться на автора, чтобы отслеживать новинки и розыгрыши! 💞

Глава 6. Подготовка сцены

Крест

Он никогда не ликвидировал вторичные объекты. Просто потому, что за девять лет службы ему ни разу не встречались свидетели. Никогда. Его система работала без сбоев, как швейцарские часы.

Всегда всё было продумано до мелочей. Безукоризненно. Ошибок не случалось. До вчерашнего вечера.

Если бы у него остались эмоции, возможно, ему было бы даже жаль девчонку. Мелкая, выглядит моложе своих двадцати пяти. Совершенно безобидная.

Когда он зашёл в комнату и увидел её на кровати — почти обнажённую, с полотенцем, едва прикрывающим только самое необходимое, — он испытал странное ощущение. Что-то щёлкнуло внутри, будто выдернули предохранитель.

Нет, ниже пояса ничего не шевельнулось. Он удовлетворял свои потребности только с проститутками, строго по необходимости. Без флирта, без контакта глаз, без намёков на привязанность. Даже снять кого-то в баре считалось для его профессии недопустимым. Слишком рискованно.

Тут было другое. Абсолютная, полная уязвимость. Беззащитность. Что-то в этом ощущении казалось знакомым, словно он уже однажды видел такое — не здесь, не с ней, а в той жизни, что давно стёрлась из памяти, оставив после себя только тусклые, нерасшифрованные фрагменты, будто обугленные плёнки, сохранившиеся после пожара.

Он знал, что это были за воспоминания. И не хотел, чтобы они пробуждались. Не мог себе позволить распахнуть ту дверцу, которую плотно запечатал девять лет назад. Залил бетоном. Запечатал сургучом. Был уверен, что всё герметично. Что за столько лет не осталось ни щели, ни трещины.

И всё же вид её хрупкого тела будто тронул что-то под этим бетоном. Словно он увидел то, чего не должен был видеть.

За ужином он снова налил ей воду со снотворным, дождался, пока уснёт, и поехал к ней на квартиру. Ключи взял из её сумки, так что даже не пришлось возиться с отмычками.

Подготовка сцены не менее важна, чем заключительный акт. Протокол он соблюдал безукоризненно. Никто никогда не увидит, что он был там.

Он прошёлся по комнате. Всё, как и ожидалось: девчачье, местами нарочито наивное. Розовое бельё, свечи в баночках, мягкие пледы, забавные магнитики на холодильнике.

На полке стояло на удивление много книг. Он подошел ближе. Почти все они были по философии и гуманитарным наукам.

Кьеркегор. Сартр. Камю. Книга о Витгенштейне. Издание с закладками и загнутыми страницами.

И все в таком духе. Ни одного любовного романа, ни одной книги по псевдопсихологии вроде «Дыши маткой и богатей» или «Пробуди женскую богиню в себе за три дня».

Девчонка из тех, кто прячется за мыслями. Неожиданно.

Крест тоже когда-то читал Камю. «Абсурд — это то, что происходит, когда человек осознаёт бесполезность попыток найти смысл». Странным образом это всегда идеально сочеталось с приказами.

Он уже собирался повернуться, когда заметил кое-что, выбивающееся из ровных рядов: между двумя толстыми томами лежала старая плюшевая игрушка — маленький жираф с ободранным ухом. На боку белыми нитками вышито имя: Гоша.

Игрушка нарушала общую картину. Была не к месту, как и сама девчонка в этом деле.

Крест стоял и смотрел на этого уродца с минуту, сам не понимая зачем. Протянул руку, сжал — мягкий, пыльный, с нитками на боку. И тут же положил обратно.

Потом занялся подготовкой антуража: плед, салфетки, пульт от телевизора, недопитый чай с лимоном. Завтра она будет весь день «болеть дома». Никаких следов, всё должно выглядеть естественно.

Напишет пару сообщений на работу, подруге. Обычная простуда. А во вторник вечером «выйдет в аптеку». Где на неё нападёт грабитель с ножом. Случайная, нелепая смерть в подворотне. Никто не усомнится. Никто не найдёт связи.

Он заранее построил маршрут, проверил камеры, выбрал безлюдное место.

Осталось только довести до конца.

В коридоре висели фотографии. Он задержался у них перед выходом. На половине из них она с привычными, чуть растрепанными волосами. Такая же, как сейчас. С мамой. С подругами на отдыхе.

На одном снимке ей лет 10. Она держит в руках того самого жирафа, правда, куда менее оборванного. Смешная, чуть лопоухая, со скобками на зубах. Реальность вдруг качнулась. Как будто кто-то добавил кадр, которого не должно быть.

Он отвернулся и вышел.

Глава 7. Лера устанавливает контакт

Лера.

Очередное утро в незнакомом доме. Ритуал повторяется с точностью до детали. Молчаливое приглашение на завтрак. Бутерброды, кофе.

Опять он меня запирает в комнате. Сегодня душ принимать не буду. Обдумываю, как использовать нож. Идей нет. Но из штанов его не вынимаю.

На обед он кормит меня куриной грудкой с брокколи. Все сделано на пару. Я так полезно последний раз ела… никогда. Хоть бы соусом полил. Но ем молча, без капризов. Нож колет бедро, придавая чуть больше уверенности. Хотя понимаю, что он его за секунду выхватит и пополам согнёт. Меня.

Он сам со мной никогда не ест. Интересно, он в принципе питается? Он вообще на живого человека не похож. Не могу себе представить его в компании с друзьями, попивающим пиво из бутылки.

— Вы всегда так молча кормите людей, или я особенная? — спрашиваю, сама не зная зачем. Наверно, просто хочется увидеть в нём хоть проблеск человека.

Он поднимает голову на меня. Серые глаза. Абсолютно пустые. Если бы не это, то сам их цвет очень красивый. Графитовый серый.

Пауза длится слишком долго. Секунда, две, три. Достаточно, чтобы я пожалела, что вообще открыла рот.

Он не отвечает.

Просто берёт пустую тарелку, ставит в раковину. Кивает в сторону комнаты.

Допиваю воду и ухожу сама в свою камеру. Спустя пару минут щелкает замок.

Видимо, опять передышка.

Пытаюсь проанализировать его поведение. Он не убивает меня. Зачем-то кормит. Не мучает, не издевается. Но я понимаю: он просто чего-то выжидает. Это не акт милосердия, ни разу.

Господи, я до этого киллеров видела только в кино. И то — по настоянию подруги, та затащила на триллер. Сама такие фильмы не люблю. И уж точно не думала, что однажды встречусь с одним из них. Лицом к лицу.

Пытаюсь вспомнить ещё хоть что-нибудь с ОБЖ. Активирую все свои скудные познания по психологии.

Ясно одно — нужно как-то разговорить его. Наладить контакт. Вот только как говорить, если от одного взгляда у меня язык прилипает к нёбу от ужаса.

На ужин рыба и овощи. Сегодня хотя бы запечёные, а не на пару. Но традиционно без единой крупинки соли. Может у него гастрит или язва от вредной работы? Поэтому и меня этим кормит. Или этот псих контролирует даже уровень натрия в чужих венах.

Его сидение напротив сильно нервирует. Сложно есть, когда ощущаешь, как он прожигает тебя серыми лазерами. Хотя, возможно, он просто смотрит сквозь.

Надо спросить что-то неожиданное. Выбить из равновесия. Но в голове только мольбы о пощаде. А они точно не помогут.

Слёзы его не разжалобят. Как мужчину его тоже не заинтересовать, судя по его реакции на мою грудь. Точнее, по её отсутствию.

Попробовать рассмешить?

Да, Лерочка. Башка у тебя совсем не варит. Видимо эта пресная пища растворила последние остатки здравого смысла. Рассмешить наёмного убийцу. Смешно.

Аккуратно перевожу на него взгляд. Сейчас он в своих мыслях. Повезло.

— Крест, — робко протягиваю я. И тут же жалею, что привлекла его внимание.

Серые льдины сразу на меня. С трудом сглатываю. Руки холодеют. Ощущение, будто ныряю в ледяную воду.

— А у вас есть девушка?

Я совсем того? Я же хотела спросить про любимый фильм. Какого чёрта это вылезло.

В его лице ничего не меняется. Думаю, если бы я спросила: «Вы случайно не любите оперу?», реакция была бы точно такой же.

Опускаю глаза в тарелку. Скорее бы в комнату. Сейчас она кажется почти уютной.

Заканчиваю ужин. Беру тарелку, тянусь к раковине.

— Оставь, — холодно бросает он.

Ставлю обратно.

Маньяк-параноик. Пусть сам моет, на здоровье.

А я пока подумаю, как смыться отсюда. Хотя бы в мыслях.

Иду мимо стола, внезапно спотыкаюсь. Как всегда — на ровном месте. Лечу лицом в плитку.

Его реакция молниеносная. Ловит меня резко, жёстко. Пальцы впиваются в плечо, вторая рука на талии. В опасной близости от ножа за поясом. Я холодею. Если сейчас он дотронется до него, мне конец. Чтобы отвлечь внимание, вцепляюсь ему в плечи, будто ищу опору.

У него не мышцы, а булыжники. Твердые. Горячие. Я вспыхиваю от собственной наглости.

Взгляд впивается в меня. Так близко я его глаза еще не видела. Резкие, как скальпель. Безжалостные. И словно контрастом — красивый темный ободок на серой радужке. Замираю.

По телу проходит ударная волна — то ли от прикосновения, то ли от страха. В животе что-то сжимается и тут же отскакивает, как пружина. Кожу бросает в жар, а потом в холод. Сердце бьёт по рёбрам.

— Спасибо, — выдыхаю. Голос срывается. И тут же отступаю, как будто обожглась.

Он смотрит. Молча.

Слава богу, вроде не заметил нож. Или я бы уже лежала со сломанной шеей.

И да, с такой реакцией, как у него, у меня нет вообще никакого шанса воспользоваться ножом.

Глава 8. Вторник

Лера.

Моя жизнь начинает напоминать День сурка.

Завтрак проходит быстро, в полном молчании. Затем он запирает меня и уезжает на полдня. У меня нет часов, но почему-то уверена, что все приёмы пищи проходят в одно и то же время. С точностью до минуты.

К обеду он возвращается. Выглядит чуть задумчивее обычного. Я только рада — чем меньше внимания ко мне, тем лучше. Чем когда он рассматривает меня словно под микроскопом. Как неодушевлённый объект.

Молча жую очередную порцию «вкуснятины» на пару. Внезапно хочется плакать от жалости к себе. Голова начинает подкидывать бесполезные идеи как его растормошить. Заставить сжалиться. Разумом понимаю, что все они обречены на провал. Но внутри всё равно надеюсь. Наверное, потому что иначе ничего не остётся, как просто ждать конца.

Слова вылетают быстрее, чем успеваю захлопнуть рот.

— А как вас мама в детстве называла?

Колючие ледышки скользят по моему лицу. Чувствую их кожей. Внутри сжимается, как будто ударили током. Хочется исчезнуть прямо в эту тарелку.

Внезапно осознаю: он прекрасно понимает, что я делаю и зачем. Отчаянно ищу в его глазах хоть каплю сочувствия. Ничего. Пустота.

Съёживаюсь под его взглядом, как червяк, которого подняли палкой с земли.

Неловко отвожу глаза, запихиваю в рот брокколи, как будто она может меня спасти.

Заканчиваю обед, иду в комнату.

Растягиваюсь на кровати. Просто тупо смотрю в потолок. Пытаюсь отвлечься на какие-то мысли.

Помню, читала как-то воспоминания одной пленницы — она говорила, что ей удалось выжить и не сойти с ума, вспоминая, как они с мамой наряжали ёлку. Подробно, каждую игрушку, каждый шарик.

Мы с мамой ёлку вместе никогда не наряжали. Она всегда работала. Лучше вспомню поездку на море.

В Италию. На окончание института мы с девчонками купили горящий тур на три дня на Сицилию.

Боже, как же это было хорошо.

Закрываю глаза и вспоминаю тёплое море, представляю, как иду по песку. Стараюсь вспомнить пляж до малейшей детали. Помню, как удивилась, что там тоже носят кукурузу, как у нас в Анапе. А ещё большие сахарные пончики. Их называют «чамбелла».

Смуглые итальянцы ходили с корзинами по пляжу и кричали:

— Чамбелла, чамбелла!

Мы обожрались этих пончиков с девчонками.

Тогда казалось, что всё только начинается, что всё впереди. Столько планов, столько времени на их исполнение.

Теперь это будто из другой жизни. Из той, где не было серых стен, замкнутого пространства и безнадёжного ожидания конца.

Открывшаяся дверь резко выдёргивает меня из воспоминаний. Я вздрагиваю, смотрю на него.

— Пойдём, — говорит он.

Это странно. Это внеурочно. Для ужина ещё рано.

Во рту резко пересыхает, языку больно шевелиться. Живот сводит судорогой. Воздух внезапно становится тяжёлым, вязким. Сколько ни вдыхаю — лёгкие не наполняются.

— Не пойду, — бросаю дрожащим голосом.

Пусть убивает прям тут. Не буду облегчать ему работу.

На его лице впервые вижу проблеск человеческой эмоции. К сожалению, не жалости. Скорее досады. Или раздражения. Жертва мешает ему выполнить план по её устранению.

Ну да, я бы тоже взбесилась.

Он подходит ближе. Я дёргаюсь, забиваюсь в угол кровати. С трудом сдерживаю нелепый порыв накрыться с головой пледом. Но не умоляю о пощаде, даже в таком состоянии понимаю: это бесполезно.

Он стаскивает меня. Хватает за шею. Не сильно, но достаточно, чтобы дыхание сбилось.

Наклоняется к самому уху. Говорит тихо, спокойно. Холодно.

— Мы сейчас пойдём на улицу. Закричишь — отрежу язык. И проживёшь с этим ещё десять минут.

Он отпускает шею. Рука переходит на плечо. Резким толчком разворачивает и ведёт к выходу.

От ледяного ужаса не могу даже плакать. Как будто всё внутри замёрзло.

Выходим на улицу, он сажает меня в машину. По пути панически думаю, как сбежать. Неизвестность придавливает плитой. Не понимаю, что меня ждёт, мозг лихорадочно перебирает сценарии, один мрачнее другого.

Машина мчится по полупустым улицам. Светофоры проносятся, как вспышки. Ни слова. Ни взгляда. Только звук мотора и моё дыхание, которое пытаюсь сделать тише.

Вижу, что мы приехали в мой район. Нервно пульсирует вопрос: «Зачем?» Не домой же он решил меня подбросить.

С тоской смотрю на свой подъезд, который мы проезжаем мимо.

Сворачивает в какую-то подворотню. Плохое место. Я сюда даже днём не рискую соваться. Говорят, в доме напротив — наркоманский притон.

Внезапно холодею от чудовищной догадки.

Понимаю, зачем он меня сюда привёз. Не спрашиваю. Не двигаюсь. Пальцы вцепились в ремень безопасности, как будто он поможет защитить.

Он глушит мотор, надевает на голову капюшон и поворачивается ко мне.

Глава 9. Побег

Крест

Он привёз её на подготовленное для ликвидации место.

Пустая сумка без кошелька и телефона. Только аптечный пакет с купленными таблетками, без чека, чтобы не пробили по камерам. Совершенно глухой переулок, никаких соседей, никаких камер. Она просто возвращалась домой, решила срезать путь и наткнулась на наркомана.

Осталось завершить последние детали. Сейчас предстояло самое неприятное.

Нужно было изобразить нападение наркомана с ножом. Правый бок, под рёбра. Зацепить печень. Он не любил такие варианты. Слишком грязно. Слишком долго.

Он мог сделать это иначе. Почти без боли. Один точный удар в нужное место. Смерть наступила бы мгновенно, без мучений.

Но по сценарию так нельзя. Наркоман не знает анатомии. Он не выверяет траекторию и не рассчитывает глубину проникновения. Он суёт нож наобум и убегает. Всё должно было выглядеть неаккуратно. Чтобы ни у кого не возникло желания копаться глубже.

Нож уже лежал в кармане куртки. Простой, с коротким лезвием, уже раскрытый. Не военный, не тактический, такой мог быть у любого.

Он заранее рассчитал точку удара. Достаточно уязвимую, чтобы выключить тело. И достаточно неровную по траектории, чтобы не выглядело, как работа профессионала. Как будто удар пришёлся случайно, но сработал.