Варяжская сталь: Герой. Язычник. Княжья Русь
- -
- 100%
- +
– Смерть смерти рознь, – пробормотал воевода. Голос его из-под личины звучал совсем невнятно. – Одно – в бою с честью полечь. Другое – копченым в плен попасть. Знаешь ведь, что они с пленными делают.
– Знаю, – ответил Артём. – Только идти нам, воевода, всё равно придется. Одно обещаю: если выйдет худо – мой клинок тебя найдет. А ты уж, постарайся, – меня. А то по моей вере самому себя убивать не положено.
Золотые висюльки-колокольчики на сбруе Кайдуматова коня мелодично позванивали. С такими украшениями на степную охоту не едут. Понимающему человеку сразу ясно: большой хан перед ним, а не мелкий вождь.
– Ловко по-нашему говоришь, рус, – похвалил Кайдумат. – Где наловчился?
– Так многие из ваших нашему князю – союзники, – Артём улыбнулся как можно простодушнее. – С нашим князем дружить – выгодно. Вон большие ханы Гюйче и Кошту с ним на булгар ходили – большую добычу взяли.
– Небось не больше вашего князя?
– Не больше, – согласился Артём. – Так ведь у моего князя – сто тысяч воинов. Всех одарить надо.
– А скажи, рус, почему на мачте твоей лодки – княжий стяг? – сощурил и без того узкие глазки Кайдумат.
– Ошибаешься, большой хан. На моей лодье моего отца стяг, воеводы Серегея. А княжий – вот на его! – Артём кивнул на своего старшего спутника. – Поскольку он – воевода княжий.
– А что он сам молчит? – спросил большой хан. – Степного языка не знает?
– Откуда ему знать? – Артём развел руками. – Он же – с севера. Они и по-нашему плохо говорят. А ваш язык ему знать – ни к чему. Его наш князь не в степи гулять послал, а домой радостную весть принести. Кто ж знал, что ты, большой хан, к князю Святославу в гости приедешь? Только зачем ты столько воинов с собой взял, большой хан? – Физиономия Артёма сделалась еще простодушнее, чем раньше. – Здесь тебя никто не обидит, тут – мирная земля, под защитой Святослава.
– Святослав – в Булгарии, – уронил Кайдумат. – О том все знают.
Артём замотал головой, заулыбался:
– Ошибаешься, большой хан. Святослав уже близко. Нас вот вперед послал. А то у него лодьи от добычи отяжелели. Совсем медленно идут. А мы вот налегке, за стягом княжьим…
Узкие глазки Кайдумата с подозрением глядели в веселые глаза Артёма. Не верил он ему… И верил тоже. Если солгал ромейский жрец, если не за Дунаем хакан русов, тогда уходить надо. Не заплатит ему Киев дани. А если лжет рус? Киев вот-вот пощады попросит… Может, перебить эту сотню русов и продолжать осаду?
Большой хан знаком подозвал одного из своих, пошептал ему на ухо. Тот кивнул и ускакал. Вниз, к берегу, туда, где стояли воины Претича. «Как бы они какой-нибудь глупости не сделали», – забеспокоился Артём.
Трудно им там стоять, зная, что в любой момент на них могут посыпаться печенежские стрелы. Нет, должны вытерпеть. Гридни лучшие, проверенные, все сами вызвались…
Посыл вернулся, пошептал на ухо большому хану. Но у Артёма слух хороший: уловил большую часть сказанного. А что не услышал – сам догадался.
Велено было печенегу посмотреть: действительно ли на берегу Святославовы гридни, отборные воины в справной зброе, а не дружина какого-нибудь союзного Киеву князя. Посмотрел печенег и убедился, что воины и впрямь отборные и оружие у них – не из дешевых.
Услышал Артём – и порадовался, что убедил всё-таки воеводу Претича взять не четыреста воев, а всего лишь сто пятьдесят, но зато облачить каждого в лучшие доспехи. Наверное, это был последний довод в пользу правдивости Артёмова рассказа.
А большой хан думал. Смотрел то на Киев лакомый, то на лодьи русов… Никак выбрать не мог. Как бы так поступить, чтобы уйти и остаться?
– Хорошо, – сказал большой хан. – Скажи своему воеводе, сотник: негоже хану, пусть и северянину, по степи пешком ходить. Дарю я ему коня!
Махнул рукой – подвели Претичу жеребчика нервного, большеухого. Не лучших кровей, но неплохого, оседланного по степному обычаю, с по-степному короткими стременами.
– Скажи ему, сотник: хочу я, чтобы попробовал воевода мой подарок, – сказал Кайдумат.
Так, похоже – еще одна проверка.
– Дарят тебе, воевода свейский Гуннар, – с упором на «свейский» произнес Артём, – этого коника. Хочет большой хан, чтобы ты на него сел.
По-другому предупредить Претича Артём не рискнул. Очень может быть, что в окружении Кайдумата есть те, кто понимает язык русов.
Но старый воевода не оплошал. Подергал сначала стремена – попробовал опустить. Не получилось. Крякнул разочарованно. Артём встал на колено, подставил сцепленные руки и помог воеводе взгромоздиться на лошадь. Именно взгромоздиться. Сел Претич в седло не как черниговский воевода-рус, а в точности как это сделал бы нурман или свей. Но пересаливать тоже не стал: узду взял твердо. И взыгравшего коня осадил умело.
Наблюдавший за ним Кайдумат, видимо, был удовлетворен.
– Всаднику надобно и оружие другое, – заметил он. – Эй, дайте воеводе саблю да лук со стрелами!
– Чем отдариваться будем? – спросил Претич.
– Тем же, оружием, – не раздумывая, ответил Артём. Отстегнул ножны с мечом, снял со спины щит, протянул Кайдумату. – Возьми, большой хан. Вдруг решишь ты пойти с моим великим князем ромеев бить или еще кого. Вот и пригодится тебе оружие пешего. А то с вашей сброей крепости брать не сподручно.
С намеком сказал, но по обветренному, похожему на мореное дерево лицу Кайдумата угадать, понял ли тот намек, Артём не сумел.
– Когда увижу я твоего князя? – снова спросил Кайдумат.
– Скоро, – уклонился от точного ответа Артём.
– Хорошо, – Кайдумат махнул рукой. Его воины отхлынули, открыв путь к киевским воротам.
А затем большой хан отдал команду – и печенеги вразброд поскакали к своему стану.
Тем не менее дружинники Претича к воротам не поспешили. Сначала вытянули лодьи на песок, потом собрали свой скарб и лишь после этого не спеша двинулись по натоптанному пути к воротам стольного града.
«Нет, – решил Кайдумат. – Пока не уйду. Пошлю разведчиков вниз по Днепру. Если плывут лодьи князя – тогда и уйду. Снимется орда – ищи ветра в поле. На лодьях по степи не поскачешь. А ежели соврал хитрый рус – Киев мне за обман двойной данью поклонится».
* * *Когда приплывшие воины высадились на берег, в Киеве испугались, потому что совсем мало их было.
Но обошлось. Не тронули их печенеги. Более того, увидели смотревшие со стен, что степняки готовятся уйти: снимают шатры, грузят утварь в кибитки. Увидели – и возликовали.
Но опять – рано.
Степняки снялись, да не совсем. Отошли немного – и стали вдоль речки Лыбеди.
– Ждут: придет мой сын или нет, – сказала княгиня Ольга, прежде того выслушавшая рассказ Претича и Артёма.
– Пойдем, сотник, – сказала она Артёму. – Поговорим.
Кроме княгини, в покоях присутствовали оба княжича.
Младший, Олег, скучал. Старший, напротив, выглядел взволнованным.
– Почему мне ничего не сказал? – строго спросила Ольга.
– Дело тайное, – спокойно ответил Артём. – Чем меньше людей знает, тем лучше. Прежних-то гонцов отправляли – весь Киев видел. А у Кайдумата в городе точно послухи есть.
– И как же они хану из осажденного города вести подают? – язвительно спросила княгиня.
– Много способов есть. Можно, к примеру, берестой стрелу обмотать, а на бересте прежде написать то, что нужно.
– Будто копченые читать умеют, – презрительно уронила княгиня.
– Может, и умеет кто. А можно и не писать – нарисовать.
– Умный ты слишком для своих лет. И дерзкий. Не в мать пошел – в отца. Мать у тебя – добрая христианка.
Артём не понял, почему ум – помеха доброму христианину. И почему сердится великая княгиня – тоже не понял. Но намек, что отец его нехорош, ему не понравился. И на это Артёму было что сказать. Только тем, кто носит княжий титул, такого не говорят.
– Бабушка! – не выдержал Ярополк. – Артём нас от копченых спас! За что ты его ругаешь?
– Во-первых, копченые еще здесь. Не ушли, рядышком стоят. А во-вторых, где это видано, чтобы какой-то вьюнош розовощекий своевольно решал, как ему город оборонять.
Ярополк потрогал свою щеку, куда более гладкую, чем у Артёма, но всё-таки сказал:
– Я ему разрешил. И гридням велел вылазку сделать тоже я.
– А почему я не знала?
– Потому что не женское это дело – воевать! – выпалил Ярополк.
Сказал – и сам испугался.
Но княгиня не рассердилась. Махнула рукой.
– Награждать тебя не буду, – сказала она Артёму. – Вернется князь – наградит. Он меня щедрей.
«Это уж точно», – подумал Артём.
Княгиня всегда была скуповата, а к старости и вовсе жадной стала. Она церкви строила. В Киеве уже три возвела и еще пять заложила. То же у себя в Вышгороде. А на оброчных землях – еще десятка три. Строить же церкви – дорого. Еще на утварь да на священнослужителей деньги нужны. Христиан на ее земле мало. От их приношений церковным клирам не прокормиться. Подворье ромейское в Киеве особой щедростью не отличалось. Зато купцам Ольгиным в Царьграде полегче стало. О руси[10] у византийцев самые разные слухи ходили. Иные даже всерьез поговаривали, что князь русов – это тот самый князь Рос из пророчества Иезекииля, который вместе с Гогом и Магогом принесет народу Рима нескончаемые бедствия.[11] Посему отношение к Киеву в Константинополе было довольно враждебное. Крещеная же русь уже не могла восприниматься как злая сила из пророчества. Но окончательно вычеркнуть русов из списка подозреваемых в принадлежности к «гогам» и «магогам» в Константинополе пока не могли, поскольку русью назывались не подданные княгини Ольга, а военная дружина князя Святослава. А он, несмотря на уговоры матери, креститься не собирался.
Но в то время даже самых истовых христиан в Киеве мало беспокоило, каким богам поклоняется великий князь. Да хоть каким… Лишь бы пришел поскорее.
Всё же прок от подвига Артёма, Претича и остальных был. И немалый. Хоть не ушли печенеги, зато теперь можно было киевлянам воду из Днепра брать. Ходили с опаской, но часто. Запасались впрок. Догадаются печенеги, что обманули их, – опять к стенам подойдут.
– Не тревожься, княгиня, – успокаивал Ольгу Претич, по праву старшего взявший на себя командование киевской дружиной. – Скоро союзные нам князья да вожди с дружинами подойдут. Всё хорошо будет.
Княгиня не возражала. Только губы поджимала скептически. Не верила, что помощь придет вскоре.
А про Артёма на киевских площадях уже сказители пели. Как прежде – про его отца.
Ошибся Претич. Не пришли союзные князья. Но и княгиня тоже ошиблась. Помощь пришла.
Пришел Святослав.
Глава шестая
Бросок пардуса
Одиннадцать тысяч конных русов, соединенные дружины лучших гридней Святослава, Свенельда, Икмора и Духарева обрушились на печенежский стан в рассветных сумерках. Упали внезапно, как ястреб на цаплю. И не со стороны реки, откуда их ждали, а с Дикого Поля.
Засланные пластуны бесшумно зарезали редких караульщиков – и пошла кровавая потеха!
Так любили нападать сами печенеги: накатить из сумеречной мглы на спящих – и бить-рубить под рвущий уши визг.
Теперь получили той же монетой. Только не под пронзительный визг степных разбойников, а под леденящий сердце варяжский волчий вой.
Духарев шел во второй линии атаки, сразу за гриднями великого князя.
Сергей летел, приникнув в конской гриве, гоня впереди себя рождающийся где-то в середке живота вибрирующий вой. В правой руке – меч, в левой – легкая, бритвенно-острая сабля. Рядом, чуть опережая, – ближние гридни, тоже бросив поводья, клещами ног обхватив лошадиные бока, кто – с клинками, кто – с изготовленными луками. А слева и справа, растянувшись на две сотни шагов, – вся его дружина. Сергей, не глядя, чувствовал ее, как птица чувствует крылья.
Первая волна уже прокатилась по лагерю степняков, выбив, выкосив всех, кто не спал, кто вскочил, готовый дать отпор внезапному нападению. Теперь печенежский стан лежал перед Духаревым, как ощипанный гусь. Выпотрошить – и на вертел.
Пели русские стрелы, сшибая вскакивающих спросонья заполошенных печенегов, навылет прошивая кожу кибиток.
Прямо перед Духаревым возник из ночной дымки высокий шатер. Сергей гикнул, и Калиф с галопа ударил в шатер прикрытой стальной кисеей грудью, опрокинул, завизжал не хуже печенега, толкнулся ногами от мягкого, споткнулся. Духарев, откинувшись назад, помог коню удержать равновесие, полоснул мимоходом саблей по шевелящемуся под тканью, и дальше, дальше…
Печенежский лагерь кончился внезапно. Духарев еле успел осадить коня, чтобы не сшибить Святославова конного гридня, одного из тех, что оцепили стан и били тех копченых, что пытались уйти.
Духарев пронзительно свистнул, останавливая своих. И еще раз засвистел, разворачивая в новую атаку.
Минут через десять всё было кончено.
Из шести тысяч Хоревой осталось не более трехсот. Да еще те копченые, что были не в стане, а с табунами. Эти сейчас удирали без оглядки, неся в степь весть о возвращении страшного князя-пардуса.
Понурые, потрепанные печенеги стояли посреди разгромленного лагеря и ждали воли Святослава. То есть – ничего хорошего. В лучшем случае – позора, в худшем – смерти. Каждый наверняка сейчас мысленно хулил своего большого хана, который опрометчиво привел их к стенам Киева.
Большой хан Кайдумат тоже был здесь. Стоял, спутанный арканами, и мрачно смотрел в землю. Пять минут назад он сам искал смерти, но умереть в бою ему не дали. Спутали, стреножили, как жеребца, назначенного в заклание.
Недавно всевластного хана подтащили к князю, бросили его к ногам жеребца.
– Поднимите его, – велел Святослав.
Подняли.
– Зачем пришел? – по-печенежски спокойно спросил князь.
– К тебе в гости, – хан поднял голову. Лицо – в пыли и крови. Но в глазах нечаянная надежда. Вдруг – жизнь? – Я тебе не враг, великий князь. Хоть у воинов своих спроси! Я их в город пропустил.
– Пропустил, значит? – произнес Святослав, будто бы раздумывая. – Моих воинов – в мой город. А мог бы не пропустить?
– Мог бы!
– Не пропустить моих воинов, на моей земле, в мой город?
Кайдумат сообразил, что ляпнул не то:
– Я могу быть твоим союзником, – не очень уверенно произнес он. – Хоревой – могучие воины!
Длинные усы князя дрогнули – князь усмехнулся.
Уцелевшие степняки, сбитые в кучу дружинниками-русами, могучими не выглядели.
– На моей земле только я решаю, кому и куда идти, – сказал Святослав.
– Да, да, ты, князь! – поддакнул Кайдумат.
– …А когда меня нет, решает мой сын, – не обращая внимания на слова печенега, продолжал Святослав. – Или ты, хан, решил, что теперь великий князь киевский – ты?
Кайдумат подавленно молчал. Он понял, что надеялся напрасно.
– А союзники такие мне не нужны, – холодно сказал Святослав. – Вы никчемные воины, Хоревой. Икмор! Убить всех!
И покинул разгромленный стан.
А через некоторое время у киевских ворот протрубил рог, деревянный брус засова со скрежетом вышел из пазов, створы распахнулись, и стольный град Киев принял своего князя.
Глава седьмая
Мать и сын
Княгиня Ольга слегла в день победы. Словно только ждала возвращения сына, чтобы ослабеть.
А Киев праздновал освобождение. Ставили столы на майданах. Катили вниз бочки пива и медовухи из княжьих погребов. Теперь беречь ни к чему – снята осада. Чудным образом прознав о том, что печенегов разбили, еще до полудня подошли к Подолу первые лодки с той стороны Днепра: с дичью, рыбой, блеющими овцами. Но продовольствия в городе теперь хватало. Все запасы печенегов (а их незваные гости награбили немало), их табуны, бурдюки с вином и кумысом достались победителям.
Киев гулял. Всем было хорошо: от последнего холопа до самого великого князя. Все отдыхали. Разъехались по домам гридни – у кого были дома. У кого семей не было, или – остались далеко, простали чарку за чаркой в Детинце, славя удачу своего батьки. Всё удается великому князю Святославу. Вятичей взял, хузар взял, «черных» булгар побил, ясов с касогами примучил, на службу себе привел. Придунайские земли булгарские под себя взял. С ромеями дружен, печенегов держит как псов цепных, а сорвутся – башку разобьет. Хорошо Киеву под таким князем… Пока он рядом.
– Зачем ты печенегам отдаться хотела? – спросил Святослав.
Только к вечеру сумел сын выбраться к матери. Дружина не отпускала. Прошел через двор в Ольгину часть. Здесь было тихо и пустынно. Теремные девки и холопы ушли веселиться.
«Оставили княгиню одну! Всех выпорю!» – раздражаясь уже только одной этой пустотой и тишиной, подумал Святослав, поднимаясь в горницу.
Но княгиня была не одна. С ней была жена воеводы Серегея, лекарка Сладислава. От этого настроение у князя окончательно испортилось. Сладислава напоминала ему жену, умершую, пока он был в походе. Сколько с тех пор у Святослава было наложниц… А свою угорочку-жену забыть не мог. Из всех сыновей, от него рожденных, Святослав признал только троих: Ярополка да Олега. Еще Володимира. Матери его князь уже и не помнил. Но тот все же первенец.
– Выйди, – коротко бросил князь Сладиславе.
Женщина молча поднялась, взяла тяжелую книгу, из которой княгине читала, поклонилась (не в пояс, только – головой) и вышла.
Святослав опустился на стул, прежде занятый лекаркой. Жилистый, широкий. Воин. И пахло от него, как от воина: потом, дымом, железом. Пришел, а что говорить – не знал.
– Здавствуй, мать.
– Здравствуй, сын.
– Хвораешь?
– Сам не видишь?
– Вижу.
Помолчали. Потом князь не удержался, спросил о том, что мучило:
– Ты зачем печенегам отдаться хотела, мать?
Ольга ответила не сразу. Лежала, опираясь на подушки, смотрела на сына. Лгать ей не хотелось. Ложь – грех. А грешить тому, кто одной ногой уже через кромку переступил, – совсем плохо. Но правду говорить тоже не хотелось, потому что знала княгиня: сыну эта правда очень не понравится.
– А зачем ты нас печенегам оставил? – вместо ответа спросила она, приподнявшись на подушках. На недолгое время в ней снова проглянула прежняя Ольга: жесткая, суровая, требовательная. – Умчался за Дунай, бросил мать, детей бросил, вотчину!
– Не бросил, – хмуро ответил великий князь. – Я за себя Ярополка оставил.
– Мал еще Ярополк для княжьего стола!
– Ничего. Пускай учится. А ты ему советом поможешь. До сей поры разве не ты мои земли держала? Не жаловалась. Вон, Вышгород твой, считай, вровень с Киевом поднялся.
– Уже не мой он теперь, Вышгород. Теперь моего в этом мире немного осталось. Теперь всё – твое. И Киев – твой, и Вышгород.
– Киев – Ярополков, – возразил Святослав.
– Твой! Здесь твоя земля. Киев, Вышгород…
– А еще – Итиль хузарский, и Тмуторокань. И булгарские земли. И не Киев теперь град мой стольный, а Переяславец булгарский. Там – сердце земли моей. – И зная, что может потешить его мать, добавил: – Там вина сладкие и фрукты дивные. Туда все пути сходятся. Там до Константинополя – рукой подать. Оттуда потекут ко мне парча да злато, серебро и кони. Там наши кожи да мех, да воск. Все, что родит земля от Новгорода до Киева, знатный доход принесет. И дружина моя сыта будет, сильна и богата. Все вои лучшие ко мне придут. Что нам тогда печенеги? Пыль под копытами!
Не убедил, похоже.
Княгиня бессильно откинулась на подушки. Дышала с хрипом, щеки запали…
– Значит, уедешь?
– Уеду! – решительно заявил Святослав. – Печенегов не бойся. Больше не придут.
Ольга не ответила. Некоторое время оба молчали. Потом княгиня сказала еле слышно:
– Не уезжай, сын. Погоди пока… Пока я умру. Чую: недолго осталось.
– Что ты худое говоришь, матушка! – Святослав коснулся мозолистой ладонью иссохшей, проросшей взбухшими венами руки матери. – Зачем так говоришь?
– Знаю. Обещай, что не уедешь.
– Обещаю, – после паузы произнес великий князь.
– Еще обещай, что похоронишь меня по-христиански.
Святослав нахмурился, заиграл желваками… Но потом все-таки выдавил:
– Обещаю.
Выпустил руку матери и встал.
Ольга закрыла глаза.
Бесшумным шагом Святослав покинул горницу. Он был очень сердит.
– Иди к ней, лекарка! – бросил он ждавшей за дверью Сладиславе. – Нет! Погоди! Это правда, что она умирает?
– Правда, – спокойно ответила Сладислава. – Все люди умирают, князь.
Святослав развернулся стремительно, бросился вниз по лестнице.
– Коня! – рявкнул князь. И умчался.
Сладислава вздохнула и вошла в покои. Сердце ее чуяло недоброе. Беду. И беда эта была больше, чем смерть княгини. Беда – это перемены, которые за этой смертью последуют. И не верилось Сладиславе, что это будут перемены к лучшему. Одно утешало: здесь ее муж. И пока он здесь – защитит. Но что будет, когда он уедет? А уехав, вернется ли?
Духарев гулял на княжьем дворе вместе с ближними дружинниками. Остальным накрыли столы за стенами. Богатые столы.
Если бы Сергей мог выбирать, он с удовольствием сменил бы эту грандиозную попойку на тихий обед под родной крышей. Устал он. Сначала – стремительный переход от Дуная, потом, когда на последнем поприще переняли гонцов Претича, – и вовсе сумасшедная гонка. И, наконец, утренний бой, отнявший последние силы. Лечь бы сейчас на печь, выпить сбитню да спать до завтрашнего полудня.
Нельзя. Положение обязывает.
Сидел. Ел. Пил. Произносил и слушал здравицы.
Ушел уже затемно. Вместе со Сладой.
Пешком шли. Вдвоем. Гридни, которым было положено беречь воеводу, нынче – кто с девкой валялся, кто – под столом. Гуляй, гридь молодецкая!
Подступи сейчас печенеги – голыми руками взяли бы стольный Киев.
Не подступят. После сегодняшнего разгрома долго еще не рискнут копченые посягнуть на вотчину Святослава.
Шли вдвоем, говорили негромко, переступали через пьяных. Тех, кто еще на ногах, Духарев отпихивал с дороги. На него не сердились. Кто потрезвее – кланялись.
Говорили о детях: о герое-Артёме, о младшем, Славке, который тоже обещает вырасти молодцом. О Данке: выросла девка, пора замуж выдавать.
А потом Слада как будто невзначай спросила:
– Говорят, ты себе наложницу завел там, в Булгарии?
«Вот псы, – подумал Духарев. – Уже успели наболтать».
Впрочем, может, и не они. Может, кто из гостей торговых доложил.
Сергей смутился. Но отрицать не стал. Кивнул. Лицо сделал сокрушенное.
– Язычницу?
– Нет, – Духарев слегка воспрял: есть в его любовнице качество, которое можно трактовать как плюс. Если, конечно, у любовницы, с точки зрения жены, могут быть плюсы. – Христианку.
Ошибся.
Слада заметно опечалилась. Оказалось: большой грех совершил воевода.
– Так что ж, будь она язычница, не грех, что ли?
– Грех, но меньший.
Вот и пойми после этого женщин. Хотя, если вдуматься… Для Слады язычница, может, и не совсем человек. Так, нечто для постельных утех.
– Я ее от богумилов спас, – сказал Сергей. – И не ее одну. Может, за это Господь мне часть грехов отпустит.
– Господь милостив, – поджала губы, отвернулась.
Духарев шагнул к ней, наклонился (уже отвык от того, какая она маленькая), привлек к себе ласково, шепнул на ухо:
– Ты – моя кесаревна. Только ты.
Слада молча вывернулась из его объятий (Сергей не посмел удержать) и выбежала из дома.
Духарев слышал, как она зло распекает подвернувшегося холопа.
«Что я такое сказал? – подумал он. – Почему она обиделась? – Тут же успокоил себя: – Ладно, вечером, на ложе, помиримся».
Однако этой ночью разделить с женой ложе ему не пришлось.
Умерла княгиня Ольга.
Глава восьмая
Тризны не будет
Ольгу похоронили скромно. Как она и завещала. Без тризны, без посмертных жертв и прощального пира… Скромно. И не курган насыпали над прахом великой русской княгини, а жалкую могилку, более подобающую жене какого-нибудь смерда, а не той, которая два десятилетия правила Киевской землей.
«Елена, раба Божья, кесаревна Русов», – было начертано на надгробной плите по-гречески и булгарской «кириллицей». Провожали княгиню ее единоверцы. И среди них – Сладислава, всю ночь просидевшая подле усопшей. Греческий священник, отец Константин, на греческом прочитал молитву.
Всё было, как хотела великая княгиня.
Духарев на похоронах тоже был. Простоял в сторонке, окруженный десятком гридней. Уехал, как только легла на могильный холмик плита с крестом.
Святослав ходил – чернее тучи.
Но позволил свершить над покойницей христианский обряд. Желание усопшей священно. Все знали: не больно-то сын ладил с матерью. Но позволял править своей отчиной по своему разумению. И Ольга правила. И уважали ее. И терпели то, что отреклась от родных богов.
Народ терпел. Ольгины-то бояре сами в большинстве крещеные. Терпели Ольгу, терпели и то, что ромейское подворье в Киеве – самое богатое. Что ромейских купцов в Киеве привечают прежде своих…