Шах и Мат. Сыграем в Любовь?

Весна в этом году, выдалась очень холодной и дождливой. Интересная насмешка судьбы или скорей, жизненное совпадение.

Когда-то давно Вика ужасно не любила зимы и отдавала свое предпочтение весне. Когда мир, казалось, просыпается от спячки, начинает играть красками зелень, цветы распускаются и радуют глаз. Солнце греет теплее, свежий ветер приносит долгожданное освобождение от зимних печалей и хлопот.

Теперь весну она стала ненавидеть. Люто. Как февральские морозы и ветра. Интересно получается.

Месяц, который она люто ненавидела в ее родном языке имел именно такое название. Лютый. Февраль.

Теперь еще и апрель к нему в компанию прибавился.

За окном моросил противный мелкий дождь, на участке слякотно и сыро.

И она стояла и смотрела на это.

Тучи серые закрыли собой солнце: ни лучика света не видно. Только серая промозглая темнота.

Прямо как у нее на душе.

Сколько лет она не плакала,– было ощущение, что слезы давно закончились. И даже когда хотелось, казалось, легче от слез станет,– не могла.

А вот сейчас прорвало плотину.

Тихо и без крика, истерики. На них просто не было сил.

Она не могла отойти от окна, чтобы сесть на стул или лечь на пол. Не могла пошевелить рукой и вытереть свои щеки от слез. Не могла пойти и сделать хоть что-то, чтобы прекратилось это поганое ощущение в груди.

Жжение затухающих углей. Вроде не так больно, но только от того, что гореть там уже просто нечему.

Все покрылось золой и пеплом.

Будто умирала медленно, минута за минутой.

Не видела стрелки часов, сумерки за окном, как включился фонарь, реагирующий на движение и отодвинулись ворота.

Она, будто в вакууме находилась,– вокруг не было даже воздуха. Только пустота. Абсолютная.

Раньше она ее боялась – пустоты. Сейчас рада. Пустота станет для нее анестезией, потому что оторвать от себя половину и обойтись без боли – это нереально. Но, в хирургии встречаются ситуации, когда просто необходимо отрезать больше, чтобы не началась гангрена, чтобы не умереть и суметь жить дальше.

Не стала поворачиваться на звук открываемой двери и хозяйские уверенные шаги: Сава всегда был уверен в своих поступках и решениях. Никогда не давал себе слабины или возможности усомниться в правильности своего поступка.

Он ошибся. И за эту ошибку платить придется ей.

– Ты чего в темноте сидишь? – чуть хриплый и настороженный голос проник в каждую клеточку, заставил съежиться и замереть в ожидании.

Саве стоило только зайти в дом и он сразу понял, что с ней что-то не так. Этой мысли Вика улыбнулась. Еще день назад это приводило ее в бешенный восторг: Сава угадывал ее настроение, он его собственной кожей, казалось, ощущал, знал на вкус ее грусть, ее печаль и радость. Теперь же ничего, кроме пустоты, оберегающей ее же собственный рассудок, не было.

Она вздрогнула, когда чуть холодные ладони прижали ее к крепкому телу, а шеи коснулся жаркий поцелуй.

– Кажется не видел тебя целую вечность, так соскучился! – отросшая за день щетина приятно царапала кожу, и Вика начала дрожать уже отнюдь не от боли. От отвращения на саму себя. Тело реагировало на него. Ей было больно, душа кровавыми язвами покрылась, не успевшими затянуться как следует, а желание в теле возникло сразу… от одного касания, от его губ, от его запаха резкого, но такого родного, от жёсткой щетины, царапнувшей оголившиеся нервы.

– Тебе конверт принесли, – сухо проговорила и оттолкнула его руки от себя. И поворачиваться к нему, лицом, не стала.

Этих слез он не увидит. Не заслужил!

Сложила руки за спиной и сцепила их в замок, кажется до хруста в суставах.

– Конверт?

– На столе лежит, – от плотной бумаги у нее на пальцах остались невидимые, но чересчур ощутимые ожоги, до сих пор подушечки горели огнем, трескались и кровоточили.

– Что происходит? – он резко развернул ее к себе, не обратив и малейшего внимания на тот конверт, – Ты плачешь?

Как бы она хотела сейчас потерять память. Вычеркнуть из своей жизни пять лет лжи. Забыть и не чувствовать никогда этой поганой любви к нему. К его карим глазам, насупленным бровям и этим упрямым губам. Как бы хотела не помнить тепло и ласку его рук, силу его страсти, -доводящую ее до слез,– нежность. Ничего не хотела. Только забыть его навсегда.

– Нет, не плачу, – тихо прошептала, – Я оплакиваю.

Лицо его закаменело.

– Бабушка? – он видимо решил, что кто-то умер.

– Она, слава Богу, в порядке.

– Ты можешь нормально объяснить, что с тобой творится, а не говорить загадками? – этим спокойным тоном он ее пугал больше чем, когда орал. Мороз пополз по коже.

– Не могу, потому что ничего нормального в этой ситуации нет, – резко отрезала.

– В какой ситуации, Вика!? – рявкнул и взял в руки конверт, – Ты читала, что в нем? Кто принес?

Он наконец добрался до сути проблемы, и она не сумела скрыть гримасу боли на лице, отчего Сава дернулся было подойти к ней еще ближе, но она отступила на шаг назад, увеличивая между ними пространство.

– Тебе знакома Шахова Ирина, Сава?

Он не занервничал, не стал оправдываться или извиняться. Только глаза выдавали его с головой, точнее он позволял ей увидеть, что внутри него начала просыпаться буря, что эмоции на какое-то время заволокли и так темные глаза, делая их еще темнее.

Против воли на губах появилась улыбка.

Он не изменится. Упрямый, для этого, слишком.

Она не ждала от него каких-то оправданий или обещаний, но и молчания тоже не ждала.

Сава смотрел на нее и молчал. Может, пытался подобрать слова или собирался с мыслями, хотя поверить в то, что ему нечем себя оправдать довольно трудно.

– Почему ты молчишь? – голос ее звучал жалко и вся она сама выглядела глупо и жалко. Плакала. Позволяла ему видеть, что ей настолько больно.

– Я не знаю, что тебе сказать и не причинить еще больше боли, чем уже есть.

– Может скажешь почему ты мне врал, глядя в глаза, пять лет?

– Я не врал.

– Не врал?

– Я люблю тебя! Тебя и никого другого!

– Ты женат! Сава, ты женат! Ты считаешь это не ложь?

– Это не имеет значения! – он снова приблизился и больше не собирался давать ей шанса на побег, – Послушай, мой брак – это формальность. Я и Ира давно не вместе, еще задолго до встречи с тобой мы перестали жить вместе.

– Ты думаешь этот факт как-то все исправит? Не имеет значения? Для кого? Для тебя?

Наверное, она поцарапала себе ладони ногтями, потому что физическая боль ее отрезвила, всколыхнула, и слезы прекратились.

– Для тебя. Ты моя женщина, что бы ты сейчас не думала по этому поводу, но ты моя. Ни она, ни кто-то другой, а ты.

– Она твоя жена, Сава. Жена. Она твоя, перед законом людским и божьим! А я… лю…лю-любовница, – она хотела бы выплюнуть это слово презрительно, но начала заикаться и заговариваться.

– Не смей! – последний шаг и он оказался рядом, схватил руками и обнял так крепко, как мог позволить себе, – Не смей унижать себя, я тебя люблю, понимаешь?! Никого никогда не любил. Только тебя. Всегда.

Оттолкнула его, испачкала белую рубашку, собственной кровью. Плевать. У него жена есть, постирает.

– Уходи!

– Что?

– Я сказала: уходи!!! – она закричала прямо ему в лицо, не сдерживая себя. Колотила руками, кулаками и кричала «Уходи!».

Только он ее держал крепко. Прижимал к себе, перехватив руки одной ладонью, а второй успокаивающе гладил спину.

Но она не могла успокоиться. Она умирала. Он ее отравил своей любовью, своей близостью.

Никогда не обещал ей жениться. Только всегда быть рядом. Не врал, получается. Это она, дура, поверила ему и разрешила остаться.

– Я не звала тебя в свою жизнь, ты сам пришел, – из нее вырвался хриплый надсадный шёпот, – Но теперь прогоняю. Ты должен уйти, Сава. Отпустить меня!

Они оба понимали, что она говорит не про сейчас, не про сильные любимые руки, покрытые татуировками. А вообще.

Видела это понимание в горящих, яростным огнем, глазах.

– Никогда.

– Не отпустишь, я сама уйду, и ты не сможешь меня удержать!

Оба знали, что она врет. Она не сможет его отпустить. Как можно вырвать из себя половину и выбросить за дверь? Как можно вытравить его из собственной крови и костей? Если он внутри, под кожей. Если сердце для него бьется?! Она слабая, не сумеет выжить, если от нее останется только половина. И он об этом знает, не уйдет.

Ее подруга Марина всегда говорила: «Мы живем в мире мужчин. В мире, где правят сила и власть. Стоит мужику заговорить и все замолкают, слушают. Женщинам сложнее. Нам нужно добиться уважения. Набраться сил и смелости и заговорить так, чтобы нас услышали. Не кричать. Не орать. Не плакать. А говорить. Показать свой голос.»

Вика собиралась заговорить. Показать свой голос. Обнажиться перед ним полностью, чтобы ОН увидел, какой отвратительной она стала внутри за каких-то пару часов. Чтобы видел вспоротые вены и артерии, кровоточащие язвы, гной. Всю мерзость, в которую превратилась ее душа из-за любви к нему.

– Ты… ты один. У меня был только ты один. Я всегда думала, что могу услышать от тебя правду, не важно, о чем. Но ты всегда говорил мне правду, откровенно, грязно, как есть. Ни отец, ни братья, а ты. Они обманывали меня, все. Но не ты… – ком в горле мешал говорить, глаза жгло от слез, но она даже не пыталась себя сдержать, вытерла рукавом рубашки слезы, сопли, размазала остатки помады… тушь тоже потекла отвратительными разводами, но ей все равно уже было, – Я доверяла тебе. Всегда. Во всем. Думала о нас, мечтала замуж за тебя выйти. Дура, да?!

– Я этого хотел всегда. С самого начала хотел, веришь? Жениться на тебе, сделать своей, никогда и ни с кем не делиться твоим вниманием, тобой.

– Сколько лет твоему сыну? – резко бросила в него словами, словно тесаком в него швырнула, – Сколько?

– Ему пять. – мужчина выдавил из себя ответ.

– Пять? Родился значит, примерно, когда мы познакомились, да? Столько лет, Сава, столько лет врать???Каждый день. Ночь. Каждую минуту врать. Тебе самому от себя не противно?

– Мои слова что-то изменят? Ответь! Ты ведь уже приняла решение. Поставила диагноз и собралась лечить, так? – Сава начал метаться по залу, кричал, никого не боясь напугать, – Тебе плевать на мои оправдания, ты уже все решила. Тебе же даже легче от этого, так? Тебе со мной жить было намного тяжелее, чем решить, что мы расстаемся!

– Не надо валить на меня все это! Не смей! – Вика тоже не сдерживалась, кричала, шипела на него змеей, но руки прятала за спиной, слишком сильно было желание схватить фруктовую вазу и швырнуть ему в голову, или ножом садануть по груди, чтобы прочувствовал, чтобы понял, как ей больно от его слов, от его вранья.

– Хочешь сказать, я вру? Ты не хотела жить со мной! Ты не хотела спать со мной! Ты не хотела меня любить! – Сава бросался в нее обвинениями, она ведь не хотела отношений с ним, он ее окучивал, уламывал, давил, пока она не поддалась его напору, – Я был тебе не нужен. А сейчас ты нашла весомый повод, чтобы вернуться к прежней жизни. Спокойной. Уравновешенной. Правда? Ты ни разу за пять лет так и не сказала…

– Чего не сказала?

– Что любишь. Так и не сказала. Ни разу.

– А тебе любовь моя нужна? Нужна? Скажи, нужна она тебе? – заорала во все горло.

– Нужна! – решительно дернул ее к себе, прижал, обвил руками, словно канатами к себе ее привязывая, но никакие канаты ее больше не удержат.

Она подняла голову выше, заглянула в темные глаза, где уже зрачок не отличить от радужки,– настолько он перестал себя контролировать, что все читалось в глазах, что по развороту плеч она могла читать его настроение, его эмоции.

Вика знала о нем все.

Не угадывала настроение, вкусы, поведение, следующие шаги.

Она знала. Ощущала под кожей. Сердцем.

Раньше.

А теперь видела глазами. Чувствовала, зажатым в тиски, телом. Лопнувшими, под тонкой кожей капиллярами, на местах которых позже проявятся синяки.

Слышала бешеный пульс его сердца. Видела дрожащую жилку сонной артерии на шее.

– Ты любишь ее? Скажи честно, любишь? – отчаянно зашептала, сглатывая мешающий говорить ком в горле.

Сава наклонился к ней ниже, носом провел дорожку от ушка до виска, вдохнул знакомый родной запах ее духов и волос, напряжённо выдохнул:

– Нет, не люблю.

– Она жена потому что родила тебе сына, а я любовница, потому что не смогла?

Глупый вопрос. Оба об этом знали. Но Вика не могла не спросить, а Сава не мог не понять почему она об этом спросила.

– Нет, не поэтому.

Он смирился. В этот конкретный момент он смирился с ее истерикой. С ее болью. С ее решением.

Помнил, как сейчас, будто вчера все было. И она его предупреждала: с ней может быть только все, или проваливай.

И он выбрал все. Жил с ней на полную катушку каждый день, каждую ночь. Всегда выбирал «все» только с ней, только для нее.

И она, его Вика, его Золотце, выбирала рядом с ним «все». Ломала себя, выстраивая свою жизнь заново, рядом с ним. Жила с ним. Любила его. Молча. Без оглядки. Любила. Он это знал и чувствовал, но сейчас должен был надавить, зацепить чем-то.

Но поздно. По глазам голубым видел, – поздно. Не отступит теперь.

– Я люблю тебя! – она смотрела ему прямо в глаза, в саму душу, своим взглядом вгрызалась, резала его по живому без наркоза, даже, не дав предварительно водки глотнуть, – Я люблю тебя. Я без тебя умру. Сдохну. Но ты не дал мне выбора. Ты сам решил. И я сама решу. Я буду без тебя подыхать, истекать кровью, задыхаться. Но буду делать это. Буду. Потому что ты мне больше не нужен. Ты нужен своей жене и своему сыну. Мне ты больше не нужен!

– А если ты нужна мне?

Прижал ее к себе еще крепче, притиснул, пытаясь слиться с ней кожей, стать одним целым.

– Это не имеет значения, – она качнула головой, уткнулась в его плечо, глубоко вдыхая любимый запах, пытаясь надышаться впрок, чтобы вся им пахла.

Вика не испытывала сейчас ненависти к нему,– ни за обман, ни за любовь его. Она с ним прощалась. Хотела запомнить. Заполнить все свое существо его запахом, ощущением его рук на своем теле, теплом его объятий.

– А что имеет значение, Золотце?

– Ты. Мне. Больше. Не. Нужен.

По слогам сказала. Выделяла каждое слово специально. Ножами ему их в сердце вгоняла по самую рукоятку. И проворачивала. Сердце ему на куски крошила. В фарш перемалывала. Мстила.

Он простоит так еще пару минут, а может, часов. Не скажет ей и слова.

Он принял свою вину. Сам виноват. Сам все разрушил.

Возможно, она его простит, когда-нибудь, а может нет. И тогда этот вечер будет для него последним, когда он пришел в свой дом и держал в руках свою женщину.

Сава вскрыл ее нутро. Своей любовью. Своим присутствием в ее жизни. Вскрыл и переделал так, как ему казалось правильным.

Но забыл. Забыл, что жизнь та еще сука, и все может закончиться.

Сейчас она дала им возможность попрощаться людьми, любящими друг друга. Вика дала им такой шанс, потому что ей самой нужно будет за что-то цепляться чтобы не захлебнуться в своих чувствах, в своей ненависти к нему.

Она будет его ненавидеть. Будет.

И он будет ее ненавидеть. За себя. За любовь. За боль. За все.

А потом ему останется только ждать. Просто ждать.

Поцеловал ее макушку. Еще раз вдохнул свежий аромат духов и нежный запах ее собственной кожи, ее запах.

– Я люблю тебя.

Нехотя, с титаническим трудом разжал руки.

Отошел на шаг.

Еще на шаг.

Отвернулся от голубых стеклянных глаз, полных слез.

Медленно прошел к двери и остановился у прихожей. Столик и его связка ключей на нем.

Спиной чувствовал сверлящий пронзительный взгляд и ее ожидание его действий.

Сейчас Вика не могла предугадать его решение и поступки. Она проехалась по нему, как танк, размазала своими словами, сделала больно. Выгнала его. Или он дал ей это сделать?

Смотрела в застывшую каменную спину, обтянутую белой сорочкой и ждала.

Сава звякнул ключами, положил их в карман брюк и вышел за дверь, тихо ту прикрыв.

Взял ключи.

Взял.

Значит он верит, что есть шанс. Что она сможет пережить. Отпустить и начать заново. Опять себя переломает, через мясорубку пропустит и позволит вернуться в свою жизнь.

Ноги занемели, подогнулись и она сползла по стене на пол. Легла, прислонившись горячей щекой к прохладному дереву.

– Я люблю тебя…

Теперь она ненавидела весну.

ГЛАВА 1

Сейчас. 2017 год.

Это очень странно: хоронить кого-то в такой погожий летний день. Очень странно и очень больно. Смерть – это всегда неожиданно, некрасиво и адски больно. Она не выбирает подходящего времени, просто приходит,– и все. Забирает дорогого человека в лучший мир, а может в пустоту или космос,– не важно. Главное, что забирает и уходит, а то, что будет происходить с живыми, с теми, кто остался, ее не волнует. Живые – не ее забота.

Сколько смертей Вика видела, пока училась и работала в больнице. Много, мало?

Люди рождаются и умирают, это совершенно естественный процесс, как и старение людей, увядание растений.

Смерть – это естественно.

Но Вика оказалась к ней не готова. Совершенно. Она бабахнула по ней, сбила с ног, вышибла все мысли из головы.

Ее бабушка, любимая и обожаемая бабушка, умерла. В прекрасный погожий день, когда солнце стоит высоко-высоко и сладко греет воздух, небо голубое и ясное, в кружевах белых облаков. Птицы поют и щебечут.

Отличный день для похорон.

Вика долго не верила. Даже, когда бросила все дела, работу, и примчалась в другую страну, за тысячи верст от дома, не верила. Когда прочитала заключение патологоанатома, не верила. Когда помогала с организацией поминок, звонила в ритуальное бюро и сообщала всем многочисленным родственникам, – не верила.

А сейчас, слушая заунывную речь священника, глядя на толпу абсолютно не важных, для нее лично людей, поверила. Осознала.

Но, почему-то не прониклась горем, не отличала нового оттенка боли в своей душе от потери, а смерть такого человека, как Екатерина Михайловна, это будто смерть целой эпохи и что-то внутри должно было у нее поменяться.

Или она настолько привыкла к страданиям за эти годы, что уже просто не ощущает ничего?

Почему ей не больно?

Грустно и печально, да. Но, почему смерть женщины, которая была ей ближе матери, воспитала ее, не затронула и не сломала ее?

Может, она какая-то ненормальная стала?

Интересная мысль. Но, как-то немного… запоздалая. Очень бы хотелось, чтобы все это было лишь выдумкой воспаленного мозга или сознания, но только реальность может быть настолько жестокой.

Возможно, дело в том, что Вика себя морально готовила к этому дню? Подсознательно понимала, что еще пара лет, и ей позвонят и скажут, что бабушки больше нет?!

Бабуля храбрилась, и по телефону всегда отвечала бодро и весело, но… Ей было восемьдесят пять. Она родила пятерых сыновей, помогла вырастить всех своих внуков, похоронила мужа, с которым прожила шестьдесят лет душа в душу. Она была старой. Ходила с палочкой, и с каждым годом «росла вниз», как сама говорила. Память подводила все больше, а за последние полгода она стала всё забывать, путалась в датах, именах, событиях.

Она медленно умирала, и никто не мог этого изменить.

Поэтому ли ей не больно? Вика, как единственный врач в их семье все понимала, видела и подмечала, готовила себя морально к этому дню, смирялась?!

Твердая и сильная рука брата опустилась на ее плечо, и она подняла на него взгляд. Он тоже храбрился, стиснул зубы так, что желваки заиграли, но подбородок обиженно дрожал, и глаза были полны непролитых слез.

– Пойдем, – он мягко обхватил ее плечи и потянул за собой, но она и шагу не сделала.

– Езжай, Максим, а я еще побуду, мне надо… тут побыть.

Он какое-то мгновение всматривался в ее лицо, что-то искал и пытался увидеть, но, по-видимому ничего не нашел, отпустил ее плечи и отошел на шаг:

– Звони, я потом тебя заберу, ладно?

– Хорошо, – кивнула, – Иди.

И брат ушел, не оборачиваясь. Ему тоже было тяжело смотреть, как могильщики засыпают могилу землей. Невыносимо было ему слышать, как бьются рыхлые комья земли о крышку гроба.

Вика снова опустилась на каменную лавочку возле кованного маленького забора, ограждающего могилы ее семьи от остального старого кладбища.

Вздохнула, впитывая в себя запах цветущих рядом фиалок. Дедушка их очень любил, и бабушка их тут посадила давно. А теперь нужно будет посадить ландыши – их любила бабуля.

Так странно было сидеть и наблюдать, как мужики работают лопатами. И думать совершенно о других вещах.

На нее накатывали воспоминания, но абсолютно другие и неуместные. Правда, останавливать этот поток мыслей и чувств, не могла, а может и не хотела.

Бабуля, наверное, была Викой разочарована и недовольна, хотя и умерла, не зная, что оставляет внучку совсем одну. Так и не нашла в себе сил рассказать бабушке про Саву, что они уже два года, как не вместе. Катерина Михайловна была б от таких новостей в гневе, жутком и очень сильном. Назвала бы Вику курицей глупой, и сказала бы что за «свое» нужно драться, зубами и ногтями рвать. А может быть и не вспомнила кто это такой – Сава, Савушка.

– Я смотрю, как тебя хоронят, а думаю о мужчине, – проговорила вслух, – Надеюсь, ты на меня не сердишься? Хотя, наверное, сердишься. Ты всегда хотела погулять на моей свадьбе и понянчить правнуков. А видишь, как получилось? Точнее, не получилось. И слез нет. Снова не могу плакать. Из-за тебя не могу плакать, а из-за него могу, как так?

Она точно какая-то ненормальная.

Но перед глазами у нее стояла не только что зарытая могила и сырая земля, а совсем другая страна и город, весна и человек… мужчина.

***

Тогда. 2010 год.

Их встреча была неминуемой. Катастрофой. Армагеддоном. Для ее души и тела. Для нее. Но Вика не жалела о том дне и той встрече. Никогда.

Была весна, начало мая и у нее рвало крышу от своих студентов, от их непроходимого тупизма, и нежелания учиться. А еще от их святой веры в то, что она позволит им сдать все их долги за одну неделю или, того хуже, за один день проставит им минимальный проходной бал в зачетках, и со спокойной душой выпустит на сессию. В этом году ей с первым курсом не повезло. Набор оказался невероятно разочаровывающим, но у нее была радость и гордость,– второй и третий курсы. Отрада для души преподавателя, взлелеянные плоды ее трудов и их желания учиться, становиться специалистами. И все было бы прекрасно, если бы не этот первый курс. С борзыми студентами, и не менее борзыми, безголовыми родителями, предлагающими взятки, или с угрозами увольнения и так далее. Конечно, она встала в позу. Еще бы она не встала. Не на ту напали!

Но неделя была испорчена. Даже погода никак не радовала – хотя на улице тепло, свежо и ярко. Обожала весну, надышаться не могла таким воздухом. Только нервы никак не могла успокоить… вот и согласилась на приглашение своего бывшего преподавателя и очень хорошего наставника.

Приехала к нему на работу, ее без вопросов пропустили на территорию НИИ Вишневского, только паспорт посмотрели и все, открыли шлагбаум на въезде и подсказали, где она машину может поставить.

Вот это сервис, вот это она понимает: рады дорогому гостю.

А дальше началась ахинея и бесовство, как в фильмах ужасов.

Кузьмич, ранее такими шутками не был известен, так что она и не заподозрила ничего. Спокойно поднялась в ожоговую реанимацию, ее встретили, выдали хирургический костюм, халат и бахилы, дали спокойно помыть руки и обработать их антисептиком, сопроводили в палату.

А там сам Кузьмич и поджидал, тоже в костюме и халате, хотя, судя, по накрытому простыней телу на больничной койке, такие меры предосторожности были лишними. Пациент был мертв. Не работали приборы, не было привычно знакомого писка мониторов. Сам Петр Кузьмич выглядел больше задумчивым, чем расстроенным. И Вика двинулась к нему навстречу, как вдруг вся вздрогнула и, чуть было не заорала от ужаса. Пациент то жив! Живой! Лежал под простыней неподвижно, и даже дыхание не было видно и слышно, как вдруг застонал и у нее волосы на затылке дыбом встали, тело мурашками от ужаса покрылось.

– Твою мать, ты Петр Кузьмич, хочешь, чтобы я копыта раньше времени откинула?! – полушёпотом заговорила зло, смотря на ухмыляющегося наставника, – Чуть кондрашка не хватила, блин!

– Что тебе станется-то? – спросил и подмигнул, – Молодая, здоровая, худая правда, но это дело такое, наживное, – нагло заявил мужчина и залихватски подкрутил свои усы.

– Что за шутки, Кузьмич?

– Да, какие шутки, Вика, дорогая! – воскликнул он, – Я к тебе с личной просьбой, обязан буду, ты меня знаешь.