На берегах Южного Буга. Подвиг винницкого подполья

1941 год, весна

Здравствуй, дорогая Маринка!

Итак, ты уже в Виннице. Как же я тебе завидую! Как бы я сейчас хотела быть дома!.. Вот всегда так получается: останешься на зимние каникулы, а потом места себе не находишь. Только смотри, об этом ни слова никому.

Особенно не проговорись при моей маме (ведь ты зайдешь к ней). Она и так переживает из-за меня.

Переписываешься ли ты с Володей Кулягиным? Я вообще пишу ему довольно часто, но в последнее время боюсь просто садиться за письмо. Со мной случилась непонятная вещь: я потеряла «чувство меры». Раньше я спокойно писала письма и могла быть уверена, что ничего лишнего не напишу. А сейчас – как бы не так! Приходится думать над каждым словом – можно его написать или нет. Боюсь только, что когда-нибудь, под настроение, напишу ему глупое письмо, и потом будет неприятно мне, да и ему. Так и не знаю, что делать, чем «лечиться».

Да, я забыла даже спросить: как ты окончила зимнюю сессию? Конечно, со стипендией?

А у меня чуть не вышел полный завал. Проклятая дифференциалка – будь она неладна! – чуть меня не угробила. До чего же я ее ненавижу! Спасло меня только то, что у нашего профессора было замечательное настроение и поэтому ему захотелось поделиться со мной своими знаниями. Так что фактически спрашивал не он меня, а я его.

Вообще, у нас в МГУ на экзаменах бывает столько смешных историй! А у вас в Киеве?.. Рассказывают об одном нашем студенте, который сдавал высшую алгебру десять раз и, завалив, пошел сдавать в одиннадцатый. Вопрос ему попался довольно сложный – теорема о том, что всякая рациональная функция имеет корень. Парень ни слова не знает. Думал, думал и, наконец, «формулирует» теорему: «Если уравнение дано – корень есть». Об этой формулировке знает весь университет, и она передается из поколения в поколение, хотя парень тот учился в то благословенное время, когда можно было хоть по двадцать раз сдавать.

Сейчас уже все беды позади, и я всерьез занялась лыжами. Правда, погода в последние дни отвратительная – мороз с туманом, – но все же кататься можно. Сейчас каждый день кроссы. Знаешь, я составляю список обязательных вещей, которыми я обзаведусь, как только будут деньги. И на первом месте там лыжи. Это, как говорят девочки, мой очередной психоз. Они, видишь ли, не понимают, как это можно ради какого-то глупого принципа не считаться ни с погодой, ни с чем. Ну что поделаешь с ними? Я поступаю просто: плюю на все это с парашютной высоты. Как видишь, кровь парашютиста еще дает себя чувствовать. Эх, Мурка, досада берет, закрыли для девчат доступ в осоавиахимовские школы! Что делать, не знаю. Квалификация пропадает!

Меня опять начали изводить музыкой. Сегодня патефон весь день дребезжит. Но я запаслась терпением и слушаю молча.

Мурик, а теперь мне требуется твой совет. Что мне делать? Есть один парень, с которым мы вместе занимались в парашютной школе. У нас были хорошие отношения, которые и сейчас сохранились. Он часто заходит ко мне, рассказывает очень многое, вообще, мы были хорошими товарищами. И вот вчера девчонки мне заявили официально: «Шурка в тебя влюбился». Я не знаю, так ли это, но во всяком случае теперь мне как-то неприятно его видеть. Я не знаю, как проверить, правы ли девушки. Спросить его, ты сама понимаешь, нельзя, и я прямо не знаю, что делать. Раньше я совершенно спокойно болтала с ним, а теперь мне все время кажется, что он может понять мои слова как намек на что-либо, и у меня просто язык отнимается. Обманывать его я не хочу ни в коем случае. Но что же мне делать, если я уважаю его, но не больше? Да я и не знаю точно, правда ли это, может быть, только выдумки наших девчат? Они, как дурочки, везде любовь видят. Не все, конечно, но многие.

Эх, черт, Маринка, почему ты сейчас не в Москве? Ты мне просто позарез нужна.

Пиши, как живешь, как чувствуют себя твои, как поживают винничане.

Привет всем, всем! Целую миллион раз.

Мама, мамусенька, родная, не сердись на свою непутевую дочь, пойми: иногда просто-напросто невозможно усадить себя за письмо. И время, кажется, есть, и понимаешь, что надо написать, – а не можешь. Откладываешь на завтра, а завтра какой-нибудь лыжный поход или еще что-то. Спохватишься – ужас, целых две недели не писала… Ты права: надо быть более собранной, не такой расхлябанной. Я постараюсь, мамочка.

Дела идут, мамочка, замечательно, настроение хорошее, хожу на все лекции, ни одной не пропустила еще после каникул, привела в порядок конспекты, ребята даже посмеиваются – такая я стала старательная.

А что у тебя? Как в школе? Как здоровье тети: она уже совсем оправилась после болезни или еще чувствует себя неважно?

Кого видишь из наших ребят, кто заходит? Ты так и не написала мне, заходила ли Марина, о чем говорили и как ты ее нашла. И она молчит, не пишет.

Мамочка, бегу на лекцию, осталось полчаса. Буду писать часто, вот увидишь. Крепко-крепко целую вас с тетей.

Маринка, а у нас уже весна! На дворе лужи, ручьи текут, только соловьев не хватает. Но у нас и без них весело.

Вчера провожали зиму: ездили на лыжные соревнования. Ну, мне «везло» с самого утра. Прихожу на базу – мои лыжи в ремонте. Пришлось выбрать другие. Начинают составлять команды – девчат не хватает. Составили «сборную гробкоманду» университета, со всех факультетов. Так сказать, вне конкурса идем. Собрались, получили противогазы, пошли за гранатами – гранат нет, все разобрали. Стали ждать. Наконец принесли гранаты, и тогда оказалось, что половина команды удрала. Так и не поехала наша «сборная». Я поехала одна, так, «ради спортивного интереса». Доехала до половины «пятерки» – палка сломалась. И я два с половиной километра шла так: лыжи на ногах, а палки на плечах. Сама видишь: везет как утопленнику.

Маринка, дел – по горло! Хочу сдать экзамены досрочно.

Марусик, а я нашла здесь еще одно место, напоминающее мне Винницу, даже два. Одно около трамвайной линии на Черкизово. Это место напоминает мне левый берег Буга, напротив водной «Кемпа». Знаешь, на острове между мостами. И еще одно место напоминает мне тополевую аллею, по которой Володя из дворца домой ходил. Знаешь, где начинается шоссе на четвертую больницу, поворот направо. У нас есть такое место по дороге в Щелково. Правда, там не тополя, а березы, но общий вид аллеи такой же. Как видишь, Винницу не забываю.

Ну, всего, Маринка.

Между прочим, что пишет Володя? Последнее письмо я получила еще до каникул, больше ничего нет. Не знаю, где он и что с ним. У него новый номер почтового ящика: видно, перевели в другую часть. Судя по описанию природы, это где-то в Прибалтике. Если что-нибудь знаешь о нем, напиши.

Ну, всего наилучшего.

Крепко-крепко целую.

Твоя Л. Р.

Здравствуй, дорогая мамочка! Кажется, зря вызывала я вас с тетей к телефону. Вы небось нервничали, пока ждали вызова на переговорной, думали: что могло случиться, уж не несчастье ли какое?.. А мне просто давно хотелось услышать ваши голоса. Разговор получился бестолковый: и вы почему-то волновались, и я. Это, наверно, с непривычки.

Мамочка, не смей посылать мне денег. Честное слово, я научилась жить экономно, и мне вполне хватает. Лучше справь себе пальто новое на зиму, это необходимо, и ты ведь сама учила меня, что о таких вещах надо думать заблаговременно.

С занятиями все в порядке. Ты напрасно пишешь, что такие, как я, – общественники по натуре – на все находят время, кроме серьезной учебы, хватают «верхушки» и рискуют стать неглубокими людьми. Все зависит от характера, от воли. Нужно уметь себя воспитывать. Мне, ты знаешь, трудно давалась дифференциалка, но сейчас я сижу над ней дни и ночи и не успокоюсь, пока не одолею. Ведь моя возлюбленная астрономия требует самых широких и основательных знаний. А знаешь, я ведь на всех экзаменах по астрономии сижу в качестве «консультанта», с профессором. Это я пишу не ради хвастовства, а чтобы ты убедилась, что не такая уж несерьезная у тебя дочь. Вот!

И физкультура мне не так-то легко дается. Не мне одной: у нас прямо беда с этим предметом – так жмут, что хоть вон беги. Я собиралась было удирать из своей группы в более слабую, но потом передумала и решила остаться. И не жалею. Что за интерес идти туда, где легче? Надо трудное вытянуть.

Пиши мне, мамочка. Поцелуй тетю.

Здравствуй, моя милая Маринка!

Почему ты все время молчишь? Или обиделась на меня за что-нибудь? Я недавно просматривала свой «архив», сравнила, сколько писем получала от тебя раньше и сколько получаю теперь, и так почему-то стало обидно и больно. Раньше я каждый день приходила домой с надеждой: может, есть письмо. А теперь уже и надеяться перестала, и ждать перестала. Пишу это письмо и сама не знаю, пошлю ли его. Только не думаю, что во всем виновато настроение. Вовсе нет, именно с настроениями я сейчас научилась бороться как никогда. Просто не знаю, стоит ли вообще писать.

Где ты провела первомайские праздники? Кого видела в Виннице (если ездила)?

Я провела эти дни очень хорошо. Во-первых, была изумительная погода. На демонстрацию мы пошли всей комнатой. Праздник был – «во!». Солнце сияет, сухо, хорошо. Мы приехали в университет рано и видели очень много войск. Они проходили мимо нас на Красную площадь. Едут тачанки. До чего красивые! Кони белые, вычищены, прямо лоснятся. Сбруя красная, и на ногах у лошадей красные бинты.

Был, конечно, и воздушный парад. Мурка, ты же сама знаешь, что я не могу спокойно видеть самолеты, особенно теперь, когда я столько о них слыхала и видела так близко.

За время праздников мы успели здорово разлениться, и теперь еще осталось много от праздничного настроения. Но настроение настроением, а заниматься нужно.

Вчера мы ходили в Театр Революции смотреть «Таню». Ты видела? Сидели на «студенческих» местах (первые ряды партера). Одним словом, не теряемся. Театр Революции очень красивый, но совсем маленький. Наш винницкий «Большой» театр действительно кажется большим по сравнению с этим. Но все это нас мало трогало: мы были целиком поглощены тем, что происходило на сцене. После этой пьесы те девушки, которые хотели уходить из института, поклялись, что никогда в жизни этого не сделают. Впечатление осталось очень сильное. Теперь я еще очень хочу посмотреть «Овода» и «Павла Грекова» в Театре Революции, «Сашку» в Театре Сатиры – словом, многое надо посмотреть.

Пиши, как ты провела праздник, кого видела.

Мурка, черт, если теперь не напишешь, обижусь навеки. И не заеду к тебе по дороге в Винницу. Учти, кстати, что я собираюсь досрочно сдать экзамены и выехать раньше. Только умоляю тебя: ни слова об этом никому. Я заявлюсь домой как снег на голову.

Дорогая мамочка! Мне оставалось сдать одну физику, и через несколько дней я уже была бы дома, но, видишь, все складывается по-иному. Я комсомолка, и место мое – в бою. Стрелять из винтовки умею, из пулемета тоже. Если понадобится спуститься на парашюте с аэроплана, тоже сумею. Значит, пользу на фронте принести могу: не одного фашиста уложу. Ну а доучиться успею. Вот победим Гитлера – и доучусь.

Береги себя. Пиши мне часто. Как только уеду, сразу же сообщу новый адрес. Крепко обнимаю вас с тетей.

Испытание

Письмо, датированное 22 июня, написанное быстрым, размашистым почерком на тетрадном листке в клетку, было последней весточкой, которую получили от Ляли Ратушной ее близкие в Виннице. В тот же день, 22-го, другой такой же листок, тоже вырванный из тетради с конспектами, лег на стол в райкоме комсомола, сразу же потерявшись в груде заявлений.

Еще вчера вся жизнь, казалось, была в том, чтобы досрочно сдать физику, не уступить четвертому курсу первенства по волейболу, попасть в Большой театр, сдать нормы ГТО второй ступени, посмотреть в новый университетский телескоп. А сегодня все это уже где-то в прошлом: и экзамен по физике, и телескоп, и первенство по волейболу. Сегодня все это уже померкло, отступило далеко-далеко перед чем-то большим, настоящим, перед этими вот словами в заявлении, которые и были, оказывается, главными в жизни.

Враг рвется к Москве, не считаясь ни с какими потерями. Томительно долго тянутся дни на курсах медсестер. С утра – занятия, вечером – воздушная тревога, дежурство на крыше. В университетском дворе собираются отряды народного ополчения. Знакомые лица, знакомые голоса: «До свидания, товарищи, до скорой встречи!» Тянутся, тянутся дни… Что-то долго нет писем из Винницы. И теперь уж, наверно, совсем не будет. Значит, и мама ничего не получит, ничего не узнает. Можно себе представить, что с ней творится сейчас. И главное, нет никакой возможности сообщить. Ах, как медленно идет время, когда человек торопится, когда впереди тридцать пять дней ожидания, тридцать пять клеточек в самодельном календаре: день прошел – клетка зачеркивается крестиком, еще день – еще крестик, – но как это долго все!..

И вот наступает последний из этих дней. Курсантов ведут получать шинели. Теперь уже счет идет на часы. Прохладный сентябрьский вечер. Киевский вокзал. Остановились прохожие: с интересом и сочувствием смотрят на колонну девушек-бойцов. Гудок паровоза – как всегда, тоскливый и зовущий. Прощай, Москва! Здравствуй, новая жизнь!..

Теперь кажутся совсем далекими университетские будни. Подруги, товарищи, где они сейчас? Что с Володей, ведь он служил где-то на границе? Что с Мариной? И совсем-совсем далеко, как во сне, как в тумане, образы детства. Мать, маленькая, тоненькая, возвращается из школы; в одной руке старый, видавший виды, всегда до отказа набитый портфель, в другой – кошелка с помидорами… Зеленый берег Южного Буга… Знакомый хлопающий звук мяча на школьном дворе…

Наступают тревожные дни. Полк – в окружении. Уходит на прорыв один батальон, другой. Возвращается половина. В санчасти негде класть раненых. Впереди танки, позади танки, с флангов жмет моторизованная пехота, с воздуха бомбят «юнкерсы». Теперь очередь за их батальоном. Атаковать, отвлечь на себя силы противника, держаться до последнего, до тех пор, пока не прорвется весь полк…

И вот происходит самое страшное – то, о чем прежде невозможно было и думать. Серо-зеленые шинели со всех сторон. Прежде чем Ляля успевает оттащить в кусты тяжело раненного лейтенанта, их обоих хватают цепкие руки вражеских солдат.

Плен…

Нет, к этому нельзя привыкнуть, с этим нельзя смириться! Отныне у нее нет имени, есть бирка с номером, отныне у нее нет ни прошлого, ни будущего; она бредет по грязной дороге под бесконечным мелким дождем рядом с такими же полумертвыми людьми.

Они идут час, и два, и три; отставших подгоняют прикладами конвоиры; они идут и идут, и нет конца этой позорной дороге. Наступает вечер; наконец остановка, привал. Люди ложатся вповалку на мокрую траву. Вмиг исчезает все: деревья, конвоиры, мглистое небо; что-то тяжелое сладко смыкает глаза и усыпляет память.

Ляля просыпается от холода. Бледное осеннее утро. Дождь прошел, в лесу зеленеет трава. Неподвижно стоят деревья с порыжевшими кронами.

Но вот раздается команда: «Строиться!» Колонну снова гонят по бесконечной дороге. Куда?.. Все так же молча, в какой-то угрюмой сосредоточенности бредут и бредут люди. Бледные лица, разорванные шинели, грязные бинты.

Раненые уже не выдерживают: валятся с ног, падают. И тут начинается страшное: тех, кого нельзя поднять пинками, конвоиры пристреливают. Они стреляют спокойно и методично, не меняясь в лице. Убивают и идут дальше.

А вот и село. Может, здесь, наконец, остановка? Село большое, с новыми колхозными постройками, с двухэтажной школой, у крыльца которой стоит немец-часовой, провожающий равнодушным взглядом колонну пленных. Здесь такая же тишина, как и всюду. Ни людей, ни птиц… И вдруг из-за поворота навстречу колонне бросается группа женщин. Все это происходит молниеносно: женщины кидаются к пленным и суют им в руки хлеб, вареный картофель, яблоки. У Ляли в руке оказывается кусок пирога. И так же быстро начинают действовать конвоиры. Они пускают в ход приклады. Женщины расступаются, но затем то одна, то другая снова подбегают к колонне. Пленные бросаются им навстречу, они уже не страшатся ударов, они на лету подхватывают все, что попадает им в руки.

Тогда гитлеровцы начинают стрелять. Пленный, протянувший руку за яблоком, падает поперек дороги, подкошенный автоматной очередью. Женщины разбегаются. Колонна продолжает свой путь.

…Темной дождливой ночью пленных пригнали в пересыльный лагерь. Это был небольшой деревянный сарай среди болотистого поля, уже обнесенного двумя рядами колючей проволоки; по углам стояли вышки с прожекторами; вдоль проволоки прохаживались охранники с собаками. Раненых поместили в коровник; все остальные расположились прямо на земле, под открытым небом.

Здесь не было ни клочка сухой почвы – и не то что сухой, а просто твердой, где можно было бы хоть присесть. Люди сбились в круг и долго стояли так, не разговаривая, и не шевелясь, и уже не замечая дождя, хлеставшего по их лицам. Дождь не унимался. Вся площадка лагеря превратилась в сплошное месиво. Несколько человек, оторвавшись от круга, принялись бродить по лагерю в поисках веток для подстилки, но так и вернулись ни с чем. Тем временем трое пленных стали разгребать руками грязь посреди лагеря, надеясь докопаться до твердой почвы. К ним присоединилась и Ляля. Наконец удалось очистить небольшой клочок земли. Все четверо сняли с себя мокрые шинели, две постелили на землю, двумя другими накрылись. Какое это счастье – лечь, выпрямить затекшие ноги!.. Но не прошло и получаса, как грязь стала подплывать сначала под спину, затем и под голову. «Так и утонуть недолго», – мрачно пошутил Лялин сосед, высокий человек с лицом, настолько заросшим, что нельзя было понять, молод он или стар. Все четверо встали и снова пошли бродить по лагерю.

Наутро пленным впервые выдали по черпаку баланды, сваренной из картофеля без соли, и тут же погнали на работу – выравнивать дорогу.

…Бежать, любой ценой бежать из плена, пока не поздно, пока еще есть силы!

Но из лагеря бежать невозможно, а на работе и на марше – такой же усиленный конвой.

Нет, в одиночку ничего не сделаешь. Надо найти сообщников, надо с кем-то сговориться. Но с кем? Как? Подойти к первому же, чье лицо приглянется? Или лучше подождать случая, присмотреться к людям, увидеть, кто как себя ведет, и тогда уж сделать выбор?

Так лучше. Так вернее.

И Ляля решила ждать.

Однажды утром весь лагерь был выстроен по две шеренги в каре.

– Жиды и коммунисты, три шага вперед! – скомандовал офицер.

Из каждой шеренги вышло по нескольку человек.

Выведя их на середину и приказав раздеться, офицер принялся ходить вдоль шеренг, пытливо всматриваясь в лица остальных.

Среди вышедших была женщина средних лет, в шинели, с повязкой Красного Креста на рукаве. Женщина держала за руку мальчика лет двенадцати. Ее лицо выражало не то растерянность, не то какое-то крайнее удивление, словно она силилась и не могла понять, чего хотят от нее и от мальчика. Глаза ее настойчиво спрашивали об этом тех, кто остался в строю. Когда, закончив свой обход, офицер вышел на середину и подошел к ней к первой, она только сжала руку сына.

– Раздевайся, – приказал офицер.

Женщина послушно сняла с себя шинель и гимнастерку. Мальчик плакал и держался за юбку матери. Затем ей было приказано снять и юбку. Женщина отказалась. Теперь в ее глазах была только ненависть. Офицер вызвал из строя двух пленных и приказал раздеть женщину. Пленные стояли не шевелясь.