Деяния клинка. Том первый

Тело очистилось. Он громко сплюнул остатки.

Теперь лучше.

Эйвар зашёл по колено в реку и начал судорожно отмываться. Из прозрачно чистой вода тут же обрела цвет трупной жижи, стекаясь с его кирасы, лица, перчаток.

На всё это Ранд смотрел со спокойствием, задумчиво и молча. Он не спеша снял с лица повязку, встал на одно колено и принялся отмываться. Затем вытащил из мешка то, что нашёл на дне трупной ямы. Тщательно моя побрякушки и внимательно разглядывая каждую, бубня:

— Хлам, и это хлам, и это. Оу… — он поднял из воды руку, держа в ней широкий браслет, снятый с трупа, — Ха! Кажись, серебряный! И гравировка какая… Вот это улов! Неплохо, неплохо, — Ранд довольно посмотрел на Эйвара и хитро подмигнул ему. — Ничего, молодой, придёт и твоё время, тоже подзаработаешь.

Но подопечному было плевать на его находки — перед глазами стояла та пещера, наполненная трупами, жужжащими мухами и всхлипывающими от боли гоблинами. Теперь же, когда над ними сияли ночные звёзды, а вокруг царила тишина, он словно растерялся из-за резкой смены обстановки. Там, в норе — сущий кошмар, а здесь — лишь ели и тихая река.

Ранд, дождавшись, когда подопечный переведёт дух, похлопал его по плечу:

— Ну всё, пойдём. Надо закончить дело.

Они молча вцепились в её холодные конечности и понесли. Вытаскивая труп из оврага, они спотыкались — то нога проваливалась в грязь, то руки соскальзывали с мокрой кожи, постоянно роняя тело девушки в гнилую листву, пока Клинки, ругаясь сквозь зубы, снова не поднимали её.

Эйвар, с трудом переставляя ноги под тяжестью ноши, хрипло спросил:

— А… гоблинша?..

Ранд, кряхтя, поправил хватку на запястье трупа:

— Родит… через пару дней… Выживет…

— И… людей не тронет?

— Запомнит нас… — он резко перехватил тело, чтобы не уронить. — Будет бояться… как огня…

— Детёныши?..

— Такие же… как мать… Хватит болтать… неси…

Выйдя из оврага, они потащили её через тихий ночной лес. Эйвар думал, как они выглядят со стороны: двое подозрительных и окровавленных бродяг волочат труп девушки посреди ночи.

Потом он стал думать: «Почему Ранд пощадил самку? Потому что была беременна? Хм… Я детёнышей крыс тоже не смог бы убить. Может поэтому… Гоблинша ведь куда человечнее грызунов».

Дойдя до лагеря, конь Эйвара при виде их беспокойно затоптался и громко заржал, встав на дыбы и дико вращая глазами. Лошадь же Ранда лишь настороженно навострила уши, с любопытством наблюдая за всем этим — за годы службы она безошибочно узнавала хозяина, в каком бы он состоянии ни находился.

— Тише, тише! — успокоил её Эйвар. — Это ж я.

Конь, услышав знакомый голос, перестал брыкаться, продолжая нервно фыркать.

Ночь опустилась густая и беззвучная, лишь высокие травы лениво колыхались в такт ветру, да дубы перешёптывались листвой — прекрасная картина, если бы не два Клинка, застывшие над изуродованным телом, чья неестественная поза и зияющие раны кричали о насилии громче любого вопля.

Ранд грузно присел возле трупа и, вылив на грудь воды, стал отмывать её от грязи:

— Хм, кожа молодая, — заметил он и принялся чистить руки, — Видать, юная была. Умела писать. — он снял перчатку и стал ощупывать края её платья, — Эльфийский шёлк. Такое простолюдинам не купить. — Ранд поднялся и, почесав затылок, заключил. — Она из знати.

Эйвар удивлённо посмотрел на неё:

— А что она тут делала?

— Да чёрт её знает. Ты это, проверь-ка, нет ли у неё записки с собой.

Подопечный непонимающе заморгал:

— Где проверить?

— А куда они все свои платочки да записки кладут? У груди, конечно.

Он чуть не возмутился вслух, но вовремя прикусил язык.

«Ещё и грудь у трупа не трогал».

Платье было вспорото в районе живота, откуда и вырвали все органы. Грудь же, как назло, была не тронута.

Эйвар, стараясь не смотреть на лицо покойной, скользнул рукой под плотный воротник её платья. Он торопливо, почти небрежно, провел ладонью по груди, пытаясь нащупать сквозь ткань хоть какую-то твёрдость — конверт, свёрток, любую зацепку. Но под пальцами была лишь холодная упругость тела. Никакой записки он не нашёл.

Он высунул руку:

— Ничего.

— Нету? Хмм,— Ранд скрестил руки, о чём-то раздумывая, а затем махнул рукой, — Ну ладно. Хоть грудь потрогал! Небось, в первый раз, а? Хах! — он захохотал, похлопывая по спине ошеломленного Эйвара, — Ладно, шучу.

Отойдя от смеха, наставник посмотрел на тело:

— Мда, что ж ты тут делала? Чья-то ведь дочь. И у платья узоры интересные, раньше я таких не видал. Не здешняя, видать.

— Не здешняя?

Ранд пристально осматривал края её платья:

— В Фарентоле наша знать такие узоры не носит.

— Так она ещё и не из нашей провинции…

— Совсем издалека.

Эйвар изумлённо уставился на труп. Всю свою жизнь он прожил в Фарентоле — людской провинции, но Хэверглен находился на важном торговом пути, поэтому он повидал странников разных рас и провинций. И даже так подобные узоры он видел впервые.

— Что с ней делать будем? — растерянно спросил подопечный.

— Тут оставим. Не с собой же нести.

— Даже закапывать не станем?

— Конечно, закопаем. А то волки или нечисть какая ещё учуют. В канцелярии скажем, где она. Надо будет, сами придут, — неожиданно Ранд сморщился от боли и потянулся к уху, — Чтоб меня…

— Чего? — заволновался Эйвар.

— Походу, одна из тварей успела достать. Мм, видать, когтем ухо порвало.

Ранд аккуратно промочил ухо водой и достал из мешка чистые бинты и небольшой пучок мариаллы: разжевал её и приложил слюнявую массу к порванному участку:

— Хорошо, что не укус.

Тщательно перебинтовав голову, Ранд теперь выглядел как отъявленный бандит: грязный, в шрамах, с окровавленной повязкой на голове:

— Могилу выкопай. Только не слишком глубокую, не хочу здесь долго оставаться, — он с недоверием посмотрел на окруживший их тёмный лес.

Эйвар достал из снаряжения маленькую лопатку, измерил рост девушки, чтобы она могла лечь в полный рост, и принялся копать. Спасибо фермерской жизни — он выкопал яму в два счёта и принялся выравнивать стенки, чтобы у могилы был ухоженный вид.

— Ты ещё ей надгробие сделай, олух.

— Да думал края подравнять…

— Думай меньше, тебе вредно, — Ранд подошёл к трупу и схватился за её ноги, — Когда узнают, что она из знати, её завтра же выкопают. Была бы крестьянка, так и сгнила бы здесь. Этой ямы хватит. Давай, укладываем.

Они положили её в яму. Ноги девушки немного выходили из краёв, поэтому Ранд грубо подопнул их, чтобы вместилось всё тело.

У Эйвара пронеслась мысль: «Так грубо… Будто она мусор какой-то. Она ведь недавно ещё дышала, были планы на жизнь…»

Ему стало её жаль.

Закидав могилу землёй, Эйвар встал на колени и тщательно, почти с нежностью, разровнял ладонями свежий холмик, будто укрывая покойную холодным одеялом земли.

Собрав снаряжение, Клинки вскочили в сёдла и тронулись.

Они наконец вышли в поле, и Эйвар в последний раз посмотрел на тёмную полосу дубового леса: тихого, спокойного, безмолвного. И не подумаешь, что недалеко закопано тело, а под его корнями прорыты смердящие норы. Он был рад покинуть это место — не вспоминать больше её труп, забыть вонь трупной ямы.

Ночное небо, усыпанное звёздами, купалось в переливах изумрудного Рийя и пурпурной Святи. Лошади шли неторопливой рысью, их гривы колыхались в такт дыханию прохладного ветра, пахнущего полынью и мёдом ночных цветов.

Спустя несколько часов пыльной дороги Клинки наконец вышли на каменное полотно Верисдорской дороги. Даже в этот предрассветный час по нему брели запоздалые путники — одинокие торговцы с понурыми мулами и вооружённые странники, сжимавшие в потных ладонях дымящиеся факелы. Их взгляды, полные страха, скользили по кровавому виду Клинков, невольно ускоряя шаг.

Эйвар сквозь пелену усталости едва замечал этот испуг — веки налились свинцом, а в висках пульсировала тупая боль. Впереди зазвенели доспехи и вспыхнули три факела. На мантиях всадников был изображён герб оленя — Хэвергленский патруль.

— Стой! — старший патрульный выставил вперёд арбалет, бросая на них настороженный взгляд, — Откуда такие?

Ранд, не спеша, развернул пергамент с печатью гильдии, затем извлёк из мешка голову вождя. Мутные глаза гоблина были неподвижны, а из разреза на шее стекала густая тёмная кровь, окрашивая кожу и ткань в багровые пятна.

— Клинки мы, — проворчал наставник, протирая перепачканный кровью медальон, пока стражи, кривясь, перешёптывались.

Старший махнул рукой:

— Ступайте. Хоть бы помылись, храни меня Единый… А то ходите, народ пугаете.

Когда факелы патруля растворились в темноте, а копыта вновь застучали по плитам, впереди уже виднелись огни Хэверглена — жёлтые, тёплые, манящие.

Первые лучи рассвета золотили крыши спящего города, когда наконец прибыли измождённые Клинки. Эйвар едва держался в седле, его голова то и дело клонилась, а веки слипались в такт мерному шагу усталого скакуна — казалось, ещё мгновение, и он рухнет прямо на дорогу, погрузившись в сон.

Добравшись до центрального района, Ранд, не теряя времени, направился в канцелярию: — Жди здесь. Я быстро.

Новый день молодой Клинок встречал с воспалёнными веками и, прислонившись к холодной стене, покачивался от усталости. Город ещё не проснулся — ни дымка из печных труб, ни сдержанного гула голосов. Только предрассветная синева и хрустальная роса на камнях, которую он уже не мог воспринимать без мысли о крови.

Эйвар представил горожан, всё ещё укутанных в тёплые одеяла, их ровное дыхание, безмятежные сны, когда вдруг он задался вопросом: а ему оно надо? Вся эта грязь, весь этот ужас, случившийся в одну ночь… Сколько ещё впереди? Сколько ещё рассветов он встретит в пропахшей потом и кровью одежде, пока другие мирно спят?

Мысль, робкая и крамольная, набирала силу: «А может, бросить всё? Пока не поздно. Пока не вышел Ранд. Всего один шаг… в сторону… в переулок. Прочь отсюда! И утро буду встречать с хлебом, а не гнилью, с семьёй, а не один».

Он уже почти решился. Мысленно перенёс вес на правую ногу, готовый оторвать каблук от мокрого камня.

«Давай… — подгонял он себя, — пока не поздно…»

В этот миг раздался скрип двери за его спиной, и на пороге возник знакомый силуэт. И внутри Эйвара что-то щёлкнуло, сдвинувшись на своё место с безжалостной окончательностью.

— Поздно, — прошептал он самому себе и, выпрямив спину, повернулся навстречу наставнику.

Ранд швырнул ему в руки туго набитый кошель. Двести кровен звенели внушительной тяжестью, отогнав от Эйвара гложущие мысли — он подавил удивлённую ухмылку, вспомнив, что даже с десяток таких монет обеспечивали выпивкой и едой на несколько дней.

Ранд усмехнулся, заметив блеск удивления в глазах подопечного.

— Тяжёлый, да?

— Впервые держу столько, — Эйвар сдержанно потрогал кошель, будто проверяя, не привиделось ли.

— Щит получше возьми. На хорошую кирасу этого всё равно не хватит.

Наставник достал из сумки потрёпанный том и гордо сунул Эйвару в руки:

— Бестиарий Низшей Сферы.

Ранд с довольным видом смотрел на то, как воодушевлённо его подопечный смотрел на книгу, сжимая в руках массивный фолиант в потёртом чёрном переплёте. Страницы пожелтели от времени и местами покрылись тёмными пятнами. Сквозь эту мрачную патину времени проступало истинное величие книги: тончайшие золотые виньетки обрамляли каждый заголовок, а иллюстрации существ были выполнены с пугающей анатомической точностью. Книга несла в себе великие знания, пронесённые сквозь века, обучив не одно поколение охотников на нечисть. Ничего подобного прежде Эйвар не держал. Слова благодарности застряли в горле — ум путался в обрывках мыслей.

Он хотел сказать что-нибудь в знак благодарности, но его внимание переключилось на странное оживление: в столь ранний час жители стали выходить из домов, стекаясь к главным воротам. Только теперь он разглядел — весь Хэверглен преобразился: улицы пестрели бело-золотыми штандартами, а с крыш свисали имперские знамёна — Золотой Дракон, сжимающий в лапе золотую монету.

Толпа росла на глазах. Купцы в расшитых камзолах теснились рядом с оборванными нищими, наивные зеваки — с проворными карманниками. И тут Эйвар вспомнил — Хэверглен ожидал Имперскую Армию.

Смертельно уставший, Эйвар ощущал непреодолимое желание увидеть солдат.

Он бросил вопросительный взгляд в сторону наставника:

— Пойдёшь смотреть?

Ранд лишь разочарованно покачал головой. Его глаза на мгновение сверкнули холодным раздражением, прежде чем он отвернулся. Однако Эйвар, уже увлечённый предвкушением зрелища, не придал этому значения.

Он присоединился к толпе, теснящейся у края дороги. Горожане стояли плотными группами, их лица светились возбуждением, а голоса сливались в непрерывный гул оживлённых обсуждений. Дети носились между взрослыми, их восторженные крики и смех звенели в воздухе, пока они играли в имперских солдат, размахивая воображаемыми мечами. За столь короткое время казалось собрался весь город.

Эйвар с трудом протиснулся к обочине, совершенно не замечая обращённых на него презрительных взглядов горожан.

Величественный боевой рог прорезал утренний воздух, и толпа замерла в благоговейном трепете. Через распахнутые Западные ворота Хэверглена хлынула величественная колонна Имперской Армии.

В авангарде шествовала тяжелая конница — рыцари в ослепительных латных доспехах, чьи пластины из светлого серебристого металла сверкали в лучах Рийи и Святи. Каждый всадник, высокий и широкоплечий, держал шлем на сгибе левой руки, открывая суровые, выбритые лица. Их эригорские кони, массивные как скалы, звонко бряцали доспехами, а длинные клинки мечей ритмично лязгали о стальные набедренники. Кавалерия была подобна ожившим башням, гордо и величаво смотря на собравшихся вокруг зевак.

За ними мерным, гулким шагом следовали отряды пехотинцев. Их длинные пики с трепещущими треугольными флагами вздымались ровным частоколом. Закрытые забрала делали их безликими, словно ожившими доспехами, клацавшими в один ритм.

Затем появились высшие эльфы — боевые маги. В белоснежных мантиях и позолоченных доспехах. Их неестественно высокие, стройные фигуры, бледно-золотистая кожа и бездонные черные глаза внушали благоговейный страх. Они были носителями магии разрушения, способной разом уничтожить десяток жизней, поэтому считались одними из самых опасных воинов армии.

За ними, словно тени, скользили лесные эльфы. Их стройные фигуры в изящных кожаных доспехах казались почти невесомыми — каждый шаг был настолько плавным, что создавалось впечатление, будто они плывут над землей. Длинные светлые волосы, заплетенные в боевые косы, развевались за их спинами, где красовались изогнутые ясеневые луки и колчаны со стрелами. У бедер мерцали изящные клинки — знаменитые эльфийские ножи. Их защита была легкой — прочная кожа, усиленная серебряными нитями. Они не нуждались в тяжёлых доспехах; их стихия — скорость и грация.

За силуэтами лесных эльфов внезапно накатила волна первобытного ужаса. Два орка-всадника, восседавших на исполинских боевых волках, двигались подобно живой крепости из мышц и ярости. Их огромные торсы, покрытые бронированными пластинами, дышали мощью — каждый мускул словно был высечен из горной породы. Свисающие косички, переплетенные с железными кольцами, звенели в такт шагам. Бивни, торчащие из нижних челюстей, были испещрены боевыми зарубками, а горящие жёлтые глаза метали молнии на всех, кто осмеливался встретиться с ними взглядом. Их волки — настоящие монстры размером с коня — рычали низко и страшно, обнажая кинжаловидные клыки. Вооружение орков говорило само за себя: два изогнутых ятагана с зазубренными лезвиями, круглые кожаные щиты и пучок метательных копий, способных пронзить врага насквозь. Но страшнее оружия была их первобытная ярость — казалось, сам воздух дрожал от их боевых кличей на грубом оркском наречии.

Глядя на всё это величие, Эйвар вдруг осознал, что грязь его одежд и убогость снаряжения становятся особенно очевидными на фоне этого великолепия. Один серебряный клинок и кляча — всё, что выдала ему гильдия… Видимо, так ценила его империя?

Он смотрел то на свою старую помятую кирасу, то на сияющие доспехи солдат, вновь своя кираса, и вновь латы солдат. Горькая усмешка скривила его губы от осознания: с его прошлым Имперская Армия была для него закрыта.

Его окатила невероятная обида, несправедливость, жалость к себе. И пока армейская колонна продолжала идти под крики и рукоплескания горожан, Эйвар горько вздохнул и пошёл восвояси, пробиваясь сквозь плотную толпу.

Всю дорогу он был погружен в тяжёлые раздумья о выборе, который сделал, пока не добрался до своей фермы, где семья уже трудилась в огороде. Увидев его окровавленную одежду и потухший взгляд, родители лишь молча переглянулись и, не сказав ни слова, вернулись к работе.

Он бросил на них краткий взгляд.

«Ага, чего меня жалеть? Сам напросился… Небось, довольны».

В своей крохотной комнатушке он начал медленно раздеваться, словно вместе с доспехами он снимал с себя груз сегодняшних событий. Кираса с глухим стуком рухнула на пол, следом за ней — меч, сапоги, пропитанная кровью одежда.

Вздохнув, он повалился на жесткую кровать, но сон не шёл.

Отогнав печаль, в голову полезли другие мысли. Перед глазами снова и снова всплывали два лица Ранда: то самое, искажённое немой яростью, когда он методично, удар за ударом, превращал голову гоблина в кровавую кашу; и другое — неожиданно человечное, когда его рука с мечом дрогнула перед беременной самкой.

Две крайности одной профессии. Две правды, сосуществующие в одном человеке. Эйвар закрыл глаза, чувствуя, как в груди разгорается странное, новое для него чувство — не страх, а скорее любопытство. Каким из этих двух людей предстоит стать ему?

Мысли о мертвой девушке продолжали кружиться в голове: «Кто она? Откуда?»

Этот день выжег его душу дотла — гоблины, кровь, жестокость и милосердие Ранда… Позже ему предстояло осмыслить этот опыт, выковать из него свою собственную правду. Но не сейчас. Сейчас мир сузился до жесткой кровати, до тяжести неподвижных конечностей и спасительного забытья. Сознание затуманивала свинцовая усталость. Глаза сами собой закрылись, и он провалился в беспамятный сон.

Прошло несколько часов.

Сон еще висел на Эйваре тяжелыми, липкими паутинами, когда сквозь дрему в сознание вполз странный звук — кто-то осторожно скребет ногтем по дереву. Неясный, но настойчивый скрежет заставил его застыть. Не открывая глаз, он стал вслушиваться.

Звук повторился — теперь ближе, отчетливее.

Прямо у его кровати.

Ледяные пальцы страха сжали горло — знакомый скрежет… тот самый, когда в предсмертной агонии гоблины скребли когтями по камню пещеры.

«Не может быть…» — мелькнуло у него в голове.

Тело пронзила дрожь — существо под его кроватью?

Он резко вскочил. Рука потянулась к мечу. И в полумраке мелькнула… знакомая морда и пара круглых тёмных глаз.

— Уф, это ты… — сорвалось у него, и он рухнул на кровать, чувствуя, как адреналин медленно отступает. — Ты меня напугал…

В полумраке комнаты сидел его пёс — лохматый комок с теплыми карими глазами, виновато смотрящими на него из-под мохнатых бровей, словно извиняясь за то, что разбудил его. Эйвар не смог сдержать улыбки. Его пальцы погрузились в мягкую шерсть, нежно взъерошивая её вокруг морды. Пёс тут же зажмурился от удовольствия и радостно задышал, выпуская из пасти горячий воздух и что есть сил виляя хвостом.

Эйвар усмехнулся:

— Ну что, идём?

Пёс мгновенно преобразился — уши торчком, в глазах неподдельная радость. Он заплясал по тесной комнате, стуча когтями по полу. Когда дверь наконец распахнулась, пёс рванул вперёд, навстречу яркому дню, пышным кронам яблонь и свежей изумрудной траве.

Вишнёвые ветви гудели от пчёл, собирающих янтарную пыльцу, а на прогретой скамье, свернувшись белым пушистым клубком, мурлыкал упитанный кот. Старая калитка привычно поскрипывала на ветру.

Прищурившись, Эйвар вдыхнул этот покой — после вчерашнего кошмара мир снова казался простым и добрым.

Он лениво потянулся, когда вдруг — ой! — правое плечо охватила резкая боль.

«Наверное, перестарался с мечом», — подумалось ему, вспоминая, как усердно колол гоблина.

Зайдя обратно в комнату, Эйвар только успел одеться в чистое, когда в распахнутое окно залетел большой чёрный ворон с миниатюрной эмблемой Гильдии Клинков на лапе — работа.

Достав свёрток из его лапы, он прочёл:

Встретимся у портного Альберта Лонсело. Выходи сейчас же. Ранд.

«Что-то серьёзное… — подумал Эйвар, — А то зачем спешит…»

Он подвязал серебряный клинок и вышел во двор, оставив на полу окровавленную грязную кирасу вместе с перчатками.

— Ай, позже почищу, — сказал он себе и быстрым шагом направился к калитке, когда на крыльцо дома вышли родители, видимо ожидавшие, когда он проснется.

Отец потянулся, сонно зевая:

— Вот те на! Уже на ногах!

Мать, поправляя складки поношенного льняного сарафана, бросила колкий взгляд:

— Лучше б по хозяйству так помогал, чем на всякую дрянь охотиться.

Эйвар лишь отмахнулся:

— Гильдия написала, работа есть.

Но, вспомнив, он быстро вернулся в комнату, откуда достал толстый звенящий мешок и передал его удивлённому отцу.

У мамы же получилось остаться непринуждённой куда лучше:

— «Гильдия написала», — иронично изобразила она сына, — Ну иди-иди, коль гильдия зовёт.

— Ещё больше заработаю! — крикнул Эйвар вслед и вышел из фермы, шепча себе под нос:

— Кровен тут больше, чем с вашим огородом, — махнув на прощание, он направился в город.

— Альберт Лонсело, — повторял он про себя, миновав несколько фермерских участков и выйдя на главную дорогу.

В этот момент земля под ногами задрожала — навстречу двигался караван гномов.

Три массивных вагона, каждый запряжён парой исполинских лошадей, с блестящей от пота шерстью. Груз впечатлял: горы бочонков с резными узорами, свёртки драгоценных тканей, загадочные металлические формы, укрытые плотным брезентом.

Гномы в кованых доспехах, с развевающимися на ветру рыжими бородами, перекрикивались на своём наречии. Но самое странное — это ритмичный лязг и скрежет, доносящийся из-под брезента.

От поднявшегося шума деревенские куры встревоженно закудахтали.

Эйвар прижался к обочине, пропуская грохочущую процессию, испытывая скрытую неприязнь к гномьим караванам. Всё в них раздражало: грохот колёс, пугающий скот; грубые, вечно переругивающиеся между собой гномы и их высокомерные взгляды.

Но больше всего тревожило другое — те самые загадочные грузы, тщательно укрытые брезентом. По всему Хэверглену шептались, будто под этими полотнами скрываются железные люди — без сердца, без ума, слепо повинующиеся лишь приказам гномов.

Эйвар брезгливо сморщился, когда караван поравнялся с ним, и из-под покрывала донёсся жутковатый лязг — словно огромные шестерёнки скрежетали в такт шагам невидимого механизма.

Эйвар, стараясь держаться подальше от грохочущих повозок, невольно встретился взглядом с одним из гномов. Тот, низкорослый и широкоплечий, с огненно-рыжей бородой и круглыми, как полированная бронза, глазами, невозмутимо курил трубку, выпуская кольца дыма, глядя на него тяжёло, изучающе, насмешливо. Вдруг ему на плечо ловко вскарабкалось нечто, от чего у Эйвара похолодела кровь — механический муравей размером с крупного кота, состоящий из блестящих пластин и шестерёнок, с изумрудными глазами-линзами, беспристрастно смотревшими по сторонам, пощёлкивая металлическими жвалами.

Эйвар отпрянул, чем вызвал громкий, раскатистый смех гнома. Тот потрепал своего металлического питомца, выпустив очередное кольцо дыма.

Юный Клинок поспешил уйти, но ледяное чувство страха не отпускало. Эти существа, рождённые в недрах гномьих кузниц от брака магии и технологии, были для него воплощением кошмара. Как может жить то, в ком не бьётся сердце? Не дышит грудь? Не течёт кровь?