Это не КОНЕЦ

Глава 1

Зал суда гудел едва слышно — тем особенным гулом, который бывает только перед приговором. Я сидела за стеклянным ограждением, руки на коленях, пальцы ледяные. Мама — на третьем ряду, я чувствовала её взгляд спиной. Не оборачивалась. Если бы увидела её лицо — разрыдалась бы.

Ник стоял напротив. В мантии. С папкой. Мой жених. Мой обвинитель.

Судья кивнул ему.

— Государственный обвинитель, слово.

Ник поднялся. Голос ровный, как струна.

— Подсудимая признала вину в полном объеме. Именно она находилась за рулем в ночь ДТП. Именно она совершила наезд на потерпевшую. Погодные условия — сильный дождь, недостаточная видимость — не снимают ответственности. Прошу суд назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы.

Пять. Лет.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он обещал. Клялся. «Я вытащу тебя, люблю, не брошу». Он сам попросил меня взять вину. Сказал: «Если сяду я — нам не на что будет жить. А ты девушка, тебе дадут условку. Я всё устрою».

Я верила. Конечно, верила. Он был моим Ником.

А теперь он стоял и просил для меня пять лет.

— Ник, — прошептали мои губы. Без звука.

Он не смотрел в мою сторону.

Судья огласил приговор. Пять лет. Реально. Конвой поднялся, взял меня под локти. Мама сзади всхлипнула — коротко, как от удара. Я дернулась, попыталась обернуться, но меня уже тащили к выходу.

Я смотрела на Ника до последнего.

Он сидел, опустив глаза в бумаги. Даже когда дверь за мной закрылась — не поднял головы.

* * *

Меня завели в маленькую комнату. Белые стены. Стол. Два стула. Окно под потолком с решеткой. Конвойный снял наручники, вышел и щелкнул замком.

Я осталась одна.

Села на стул, обхватила себя руками. Плечи тряслись. Я сжимала пальцы, чтобы унять дрожь, но ничего не помогало. Пять лет. Пять лет без мамы. Без дома. Без него — хотя его у меня уже не было, наверное, никогда и не было.

Дверь открылась без стука.

Я подняла голову.

Мужчина. Высокий. Злой. Серый костюм, черная рубашка, никакого галстука. Лицо тяжелое, скулы острые, глаза — темные и горящие. Я видела его в зале суда. Он сидел на скамье для публики, ближе к проходу. Не отрывал от меня взгляда. Я тогда подумала — адвокат потерпевших. Или кто-то из их семьи.

Он закрыл за собой дверь. Прислонился к ней на секунду, как будто собирался с силами. Потом шагнул к столу.

— Ты, — сказал он.

Слово далось ему тяжело. Я видела, как дернулась его челюсть, как напряглись пальцы на потертом кожаном портфеле.

— Что? — я отшатнулась на стуле. — Вы кто? Кто вы такой? Зачем меня сюда привели?

Он положил портфель на стол. Не спеша. Потом поднял на меня глаза — и в них было что-то такое, от чего захотелось вжаться в стену.

— Тут я задаю вопросы, — сказал он. Голос низкий, рваный, как наждак.

Я молчала. Он шагнул ближе.

— Ты. — Опять это «ты», выплюнутое, как оскорбление. — Как ты посмела тронуть то, что принадлежит мне.

Последнее слово сорвалось на крик. Не громкий — страшный. С хрипом. Как у зверя, который долго молчал и наконец разжал пасть.

Я вжалась в стул. Руки сами поднялись к груди, защищаясь.

— Я не понимаю, о чем вы, — прошептала я. — Я никого не трогала. Я даже... Я только...

— Замолчи.

Он навис надо мной. Я чувствовала запах табака и чего-то металлического.

— Думаешь, решетка — и всё? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти безумной. — Думаешь, пять лет — и свобода? Нет.

Он сделал паузу. Длинную. Я слышала, как бьется мое сердце — слишком быстро, слишком громко.

— Я превращу твою жизнь в ад. Пока сама не покончишь с собой.

Не крикнул. Сказал тихо. И от этой тишины стало хуже, чем от любого крика.

А потом он шагнул. Один шаг — и оказался рядом, так близко, что я видела красные прожилки в его глазах. Его руки легли мне на шею. Не грубо. Почти невесомо. Как будто пробовали на вес.

Я не успела вдохнуть.

Он сжал.

— Нет, — выдохнул он, и его лицо оказалось в сантиметре от моего. — Я сам тебя убью.

Я вцепилась в его запястья. Пальцы скользили по гладкой ткани пиджака. Наручников нет — их сняли, но это ничего не меняло. Он был сильнее. Намного. Я пыталась оторвать его руки от горла — бесполезно. Воздух перестал поступать. В горле — огонь. В ушах — гул.

Я видела его лицо. Он не кричал. Не ругался. Смотрел — спокойно, внимательно, почти любовно — как я умираю.

Руки онемели. Ноги — ватные, не мои. Глаза закатывались. Я хватала ртом пустоту. Где-то далеко, как сквозь толщу воды, услышала хлопок — дверь открылась. Кто-то закричал. Чьи-то руки оторвали его от меня.

Я упала на пол. Горло саднило. Я кашляла, хватала воздух рваными глотками, и каждый глоток был как по стеклу.

А он стоял надо мной. Двое конвойных держали его за плечи. Он не сопротивлялся. Смотрел вниз, на меня, скрюченную на казенном линолеуме.

— Это не конец, — сказал он.

И улыбнулся.

Дверь за ним закрылась. Я осталась одна на холодном полу. С отпечатками пальцев на шее. С одним единственным знанием: там, на свободе, меня ждет не срок. Меня будет ждать он.

Глава 2

Когда его дочь погибла, Леонид Ветров поклялся уничтожить всех, кто к этому причастен. Но случайная пуля, выпущенная в гневе, ранит Гвенею — подругу его дочери, дочь и сестру его врагов. И теперь он вынужден бороться за её жизнь. Он должен ненавидеть её. Он должен мстить её семье. Но когда она открывает глаза и смотрит на него с ужасом, он понимает — его истинное наказание не в смерти, а в том, чтобы спасти ту, кого он должен был убить.

Игорь.

Сорок лет. Сорок лет, из которых двадцать пять он проводит на совещаниях в кабинетах с высокими потолками. Сорок лет, из которых пятнадцать — официально наследник компании, а по факту — дорогой исполнитель при отце, который до сих пор считает, что «метод кнута ничто не заменит».

Игорь не спорит. Игорь уважает отца. Не потому что боится — потому что вырос на его принципах: слово мужчины закон, семья — святое, своё не отдаёшь никогда. Да, методы отца устарели. Да, сам Игорь в душе давно перерос эту жёсткую вертикаль. Но перешагнуть через отца? Нет. Не для того его растили.

Невеста — Елена. Тоже из семьи. Тоже логистика. Брак по расчёту, который уже три года не могут расстроить, потому что отцы не отпускают. Елена красива, холодна и совершенно безразлична Игорю. Она это знает. Он знает. Они встречаются раз в две недели в ресторанах, где шеф-повар выходит здороваться лично.

А есть Алиса. Та самая девушка, которую сбили.

Игорь встретил её на выставке в Милане. Она работала переводчицей. Смеялась невпопад, путала итальянские слова и носила дешёвые босоножки, которые натирали ей ноги. Игорь снял с неё эти босоножки сам. Потом купил новые. Потом снял квартиру. Потом подарил браслет — тонкий, белого золота, с крошечным сапфиром. Алиса не снимала его никогда.

Он не был влюблён. В сорок лет уже не влюбляются. Ему было с ней просто. С ней он не думал об акциях, контрактах, совете директоров. Она спрашивала его: «Как прошёл день?», и он отвечал честно. Впервые за много лет.

* * *

Та ночь.

У Игоря был ужин с Еленой. Переговоры. Отцы сидели во главе стола, говорили о слиянии, а Игорь смотрел в телефон. Алиса написала: «Приезжай, я жду». Он не ответил — нельзя при отцах.

Он выехал в двенадцатом часу. Дождь начался внезапно — летний, злой, с порывами ветра. Игорь вёл аккуратно, не торопился. У него не было предчувствий. Он просто ехал домой к женщине, которую не любил, но с которой хотел быть.

Затор на трассе он увидел издалека. Сначала подумал — авария с фурами. Потом разглядел мигалки, скорую, полицейские ленты. Хотел объехать, но какой-то внутренний толчок заставил остановиться. Он никогда не лез в чужие ДТП. И тут вылез.

Вышел под дождь. Не побежал — спокойно, крупными шагами подошёл к ограждению. Кивнул полицейскому:

— Что здесь?

— Пешехода сбили. Скрылись.

Игорь хотел уже развернуться — и замер.

На обочине под мокрой тканью лежала женщина. Игорь не знал, почему он подошёл. Почему перешагнул через ленту. Почему откинул край простыни.

Он узнал её не по лицу — оно было разбито, и он отшатнулся на секунду, прежде чем рассмотреть. Он узнал её по браслету. Белое золото. Сапфир. Тот самый, который он выбирал полтора часа в ювелирном, потому что не мог решить — круглый камень или капля.

Алиса.

Игорь не упал на колени. Не закричал. Он медленно опустился на корточки, взял её руку — холодную, неживую — и поднёс браслет к глазам. Рассмотрел. Потом тихо, очень тихо сказал:

— Это моя.

Полицейский подошёл, положил руку на плечо: «Мужчина, вам нельзя». Игорь поднял на него взгляд. Такой взгляд, от которого у того рука сама убралась.

— Я её муж, — сказал Игорь. — Когда найдёте того, кто это сделал, звоните мне лично.

Он достал визитку. Полицейский взял дрожащими пальцами.

* * *

Второй день.

Игорь не спал всю ночь. Сидел в кабинете, смотрел на фотографию Алисы на столе — она в Милане, смеётся, поднимает бокал. Не пил. Не ел. Просто сидел и смотрел.

Звонок раздался в десять утра.

Арсений Игоревич.

Голос вчерашнего полицейского.

— Мы нашли водителя.

Игорь молчал. Сжимал телефон так, что пластик трещал.

— Девушка. Двадцать три года. Пришла с повинной сегодня утром. Сама. Явилась в отделение и написала явку с повинной.

— Сама? — голос Игоря был ровным. Слишком ровным.

— Да. Сказала, что была за рулём. Что не заметила человека — дождь сильный был, бочка на дороге. Говорит, испугалась и уехала. А потом не выдержала совесть.

Игорь закрыл глаза.

— Имя, — сказал он. — Фамилия. Адрес.

— Игорь Сергеевич, я не могу...

— Имя.

Полицейский назвал.

Игорь положил трубку. Встал. Подошёл к окну. Смотрел на город, который просыпался, на утренние пробки, на людей, которые жили свою обычную жизнь, не зная, что его Алиса больше не проснётся.

Сама пришла. Совесть замучила. Уехала с места преступления — а потом проснулась и решила, что хватит.

Игорь усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

— Молодец, — сказал он пустому кабинету. — Правильная девочка. С совестью.

Он повернулся к столу. Открыл ящик. Достал телефонную книгу.

— Мне нужно узнать всё о деле номер... — он продиктовал цифры секретарше. — И найти прокурора.

* * *

Встреча с прокурором.

Нику двадцать восемь. Молодой, амбициозный. Он пришёл в кабинет к Игорю через два дня. Не в фитнес-клуб — в нормальный кабинет, с кожей и массивным столом, за которым Игорь подписывает контракты на миллионы.

Игорь не предлагал сесть. Не предлагал кофе. Смотрел на Ника в упор всё время, пока тот стоял у двери.

— Вы ведёте дело о ДТП на М7, — сказал Игорь. Не вопрос — утверждение.

— Да, — Ник нервничал. Он знал, кто перед ним.

— Девушку, которую сбили, звали Алиса. — Игорь помолчал. — Она не была просто пешеходом. Она была моей женщиной.

Ник молчал.

— Ваша подсудимая, — Игорь сделал ударение на слове «ваша», — сбила её и уехала. Уехала, понимаете? Оставила на асфальте под дождём. А потом пришла с повинной, — он почти сплюнул это слово. — Совесть, видите ли, проснулась.

— Она пришла сама, — осторожно сказал Ник. — Это смягчающее обстоятельство.

— Я знаю, что такое смягчающие обстоятельства, — голос Игоря стал тише. — Я хочу, чтобы вы попросили максимальный срок.

Ник начал мямлить про обстоятельства, дождь, бочку на дороге, про то, что судья не даст больше пяти, даже если очень просить.

Игорь слушал не перебивая. Потом открыл ящик стола и положил на столешницу тонкую папку.

— Здесь полтора миллиона долларов. Ещё столько же — после приговора.

Ник побледнел.

— Это...

— Это ваш билет в жизнь, — перебил Игорь. — Или вы сажаете её на максимум, или я сажаю вас за получение взятки прямо сейчас. Выбирайте.

Он не кричал. Он не угрожал. Он просто констатировал факты, как на совещании по слиянию активов.

Ник взял папку.

— Пять лет, — сказал он. — Больше судья не даст. Она сдалась сама. На её стороне адвокат. И она беременна.

Игорь замер.

— Что?

— Она беременна. На втором месяце. Это ещё одно смягчающее.

Игорь медленно встал. Подошёл к Нику вплотную. Посмотрел сверху вниз — Ник был на голову ниже.

— Мне плевать, беременна она, больна или у неё мать раком. — Его голос звучал тихо, но в нём было столько льда, что Ник поёжился. — Она убила мою Алису. И она ответит.

— Пять лет, — повторил Ник. — Это всё, что я могу.

Игорь сжал челюсть. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — тяжёлое, тёмное. Потом он кивнул.

— Пять. Но я хочу с ней поговорить.

— Это незаконно.

— Мне плевать, Ник.

Ник кивнул.

* * *

Зал суда.

Игорь сидит на скамье для публики. Серый костюм. Чёрная рубашка. Запонки с черепами — подарок отца. Спокойный. Собранный. Только пальцы сцеплены в замок так, что белеют костяшки.

Он смотрит на неё.

Двадцать три года. Светлые волосы. Большие глаза. Сидит за стеклянной перегородкой, сложив руки на коленях. Смотрит на прокурора с надеждой — как собака на хозяина. Невинный взгляд. Беззащитный. Такая правильная. С совестью.

Игорь знает, что она сбила Алису. Знает, что уехала. Знает, что пришла с повинной только потому, что поняла — по камерам всё равно найдут. И сейчас врёт, глядя в глаза судье. И у неё хватает наглости смотреть невинными глазами.

Он сжимает пальцы так, что хрустят суставы. Сидит неподвижно. Никто в зале не догадывается, что творится у него внутри.

Прокурор просит пять лет. Судья даёт пять лет. Её уводят.

Игорь выдыхает через нос. Только начало.

Он выходит в коридор. Находит конвойного — того, кому заплатил за три дня до этого.

— Приведи её в комнату четырнадцать. Скажешь — дополнительный допрос.

Конвойный кивает.

* * *

Комната 14.

Он ждал этого с того самого момента, как увидел браслет на мёртвой руке Алисы.

Игорь входит следом за ней. Конвойный закрывает дверь и остаётся снаружи. Игорь поворачивает ключ.

Она сидит на стуле. Обхватила себя руками. Дрожит. Смотрит на него снизу вверх — испуганно, но пока не понимая, кто он.

— Ты, — говорит Игорь. И замолкает.

Слово даётся ему тяжело. Он не привык разговаривать с теми, кто ниже его. Тем более — с убийцей.

— Вы кто? — её голос тонкий, как леска. — Кто вы такой? Зачем меня сюда привели?

Игорь медленно идёт к столу.

— Тут я задаю вопросы, — говорит он спокойно. Голос ровный, без повышения.

Она молчит.

— Ты, — повторяет он. — Как ты посмела тронуть то, что принадлежит мне?

На последнем слове его голос всё-таки срывается. Не в крик — в такое низкое, горловое рычание, от которого она вжимается в стул.

— Я... я не понимаю, — лепечет она. — Я только....Я даже...

— Заткнись.

Игорь подходит к ней — медленно, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.

— Думаешь, решётка — и всё? — его голос снова спокойный. Опаснее всего. — Думаешь, пять лет — и свобода? Нет. Я превращу твою жизнь в ад. Пока сама не покончишь с собой.

Она смотрит на него расширенными глазами. Дышит часто-часто.

Игорь наклоняется. Берёт её лицо в ладонь — холодную, жёсткую. Большим пальцем водит по щеке. Она не дышит.

— Ты убила мою Алису, — шепчет он. — Мою. Понимаешь?

А потом его руки спускаются ниже. Ложатся на шею. Не сжимают — пробуют. Чувствуют пульс, частый, как у загнанного зверька.

Она не сопротивляется. Он сжимает.

— Нет, — выдыхает он. — Я сам тебя убью.

Она хватает его за запястья. Пальцы слабые, бесполезные. Он смотрит, как её лицо меняет цвет, как глаза закатываются, как по щекам текут слёзы — и не чувствует ничего, кроме пустоты. И удовлетворения.

Воздух перестаёт поступать в её лёгкие. Она начинает хрипеть — тихо, страшно.

И в этот момент дверь открывается.

Конвойные отрывают его от неё. Двое. Игорь не сопротивляется. Он смотрит на неё — лежит на полу, кашляет, хватает ртом воздух.

— Это не конец, — говорит он, поправляя манжеты.

Его выводят из комнаты. В коридоре он останавливается, поворачивается к конвойному:

— Скажи начальнику СИЗО, что за ней нужен особый контроль. Она должна чувствовать каждый день. Каждый час.

Конвойный кивает.

Игорь идёт к выходу. На ходу достаёт телефон, набирает отца.

— Пап, — говорит он. — У меня к тебе разговор. Не по бизнесу.

Отец молчит на том конце.

— Я хочу, чтобы одна девушка не вышла на свободу. Никогда.

Отец спрашивает: «Кто?»

Игорь отвечает: «Убийца».

Он врёт. Не договаривает. Но отцу не обязательно знать всё. Отец — человек старой закалки. Для него своя кровь — закон. Чужая — нет.

Игорь садится в машину. Заводит двигатель. В зеркале заднего вида — его лицо. Спокойное. Собранное.

Только глаза. В глазах — тьма.

Он своё обещание сдержит. Она умрёт. Не завтра. Не через год. Но он дождётся. Он умеет ждать. Сорок лет жизни — хорошая школа терпения.

Глава 3

Она. Первая ночь.

Автозак трясся на каждой кочке. Я сидела, сжавшись в комок, и смотрела на свои руки — тонкие запястья, следы от наручников ещё красные. Пять лет. Пять лет. Слово стучало в висках в такт колёсам.

Я не верила. Не могла поверить. Ник обещал. Он сам сказал: «Я тебя вытащу, ты не сядешь, ты девушка, тебе дадут условку». А сам попросил пять.

Я сжимала пальцы в кулаки, чтобы не заплакать. Мама. Её лицо в зале суда. Она сидела и смотрела, как её дочь уводят. Я не обернулась. Я пожалею об этом всю жизнь.

— Выходи, — конвойный открыл дверь.

Я спустилась по ступенькам. В нос ударило — дешёвое мыло, хлорка, чужая беда. Коридоры длинные, серые, с металлическими дверями. Я шла за женщиной в форме, которая даже не оборачивалась. Просто вела. Как овцу на убой.

— Раздевайся.

Кабинка. Холодно. Я стянула с себя платье — то самое, в котором сидела в зале суда. Тёмно-синее. Ник говорил: «Надень что-то скромное, чтобы судья увидела — ты не хулиганка». Я послушалась. Как всегда.

Оранжевый комбинезон. Грубая ткань, пахнет казной. Я натянула его — большой, висит на плечах. Мои кеды забрали, дали какие-то тапки на тонкой подошве.

— Фамилия.

— Морева, — сказала я. Голос чужой, тонкий.

Меня повели дальше. Шаг за шагом. Я пыталась запомнить дорогу — поворот, ещё поворот, длинный коридор, потом ещё один. Бесполезно. Я не понимала, где нахожусь. Я не понимала, как здесь оказалась.

— Твоя камера, — конвойный ткнула пальцем в дверь. Лязгнул замок.

Я вошла.

Три женщины. Сидели на нарах — кто лежал, кто курил у окна. Они обернулись на звук. Молча. Смотрели — холодно, как на вещь.

— Здравствуйте, — сказала я. Голос дрожал. — Я Ира. Меня... меня только что привезли.

Никто не ответил. Одна отвернулась к стене. Другая затянулась сигаретой и выпустила дым мне в лицо. Третья — крупная, с короткой стрижкой — скользнула по мне взглядом и сплюнула на пол.

Я не знала, что делать. Стояла в проходе, сжимая в руках маленький узелок — мне выдали постельное бельё, кружку, ложку. Потом опустила глаза и пошла к дальнему углу.

Там были пустые нары. Жёсткие. Без матраса — просто голые доски с тощим матрацем, который пахнет чужой спиной. Я села. Обхватила колени руками. Сжалась.

Мне хотелось в мамины руки. В мою комнату. К моему коту Семёну, который спал у меня на подушке. В то утро, когда Ник сказал: «Мы ни в чём не виноваты, это был несчастный случай, я всё улажу». Я верила ему. Я так верила ему.

В камере было тихо. Женщины о чём-то перешёптывались, иногда поглядывали в мою сторону. Я не поднимала глаз.

Поднесли ужин. Баланда — жидкая, серая, с плавающей картофелиной. Я не могла есть. Ком в горле стоял такой большой, что если бы я проглотила хоть ложку, меня бы вырвало. Я отодвинула миску. Завернулась в тощее одеяло и легла.

Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть. Я смотрела в потолок и считала трещины. Одна, две, три. Семнадцать. Я сбилась. Начала заново.

На какой-то трещине — не помню, на какой — я провалилась. Не в сон — в темноту. Усталость взяла своё.

* * *

Удар. Резкий, неожиданный. Прямо в поясницу, в почку.

Я не закричала — я всхлипнула, свернулась клубком, ещё не понимая, где я. А потом меня схватили за волосы и стащили с нар на пол.

— Ты чё здесь расселась, мразь?

Голос крупной. Той, которая сплюнула.

Я открыла глаза. Надо мной стояли три тени. В темноте не видно лиц — только силуэты. Тяжёлые дыхания. Запах перегара и пота.

— Я... я ничего не делала, — прошептала я. — Пожалуйста...

Удар ногой в живот. Я согнулась пополам. Воздух вырвался из лёгких со свистом. По полу потащили за волосы — голова стукалась о бетон.

— Что, не знаешь, как в камере знакомиться надо?

— Я поздоровалась, — выдавила я. — Я сказала...

Рот зажали чьей-то ладонью. Грубой, с мозолями. Я попыталась укусить — в ответ получила пощёчиной. Сильной, до звона в ушах.

Потом били ногами. Куда попало — в спину, в рёбра, в бёдра. Я закрыла голову руками и свернулась в позу эмбриона. Я плакала. Я никогда в жизни не чувствовала такой боли. Никогда.

Я росла доброй девочкой. Подкармливала бездомных собак, плакала над мультиками, помогала маме тащить тяжёлые сумки. Я не могла ударить человека. Даже в мыслях. Даже если бы меня сильно разозлили. А эти женщины — они били меня так, будто я была не человеком. Будто я была тряпкой. Будто им доставляло удовольствие слышать, как я хриплю.

— Хватит, — сказала кто-то.

Удары прекратились. Я лежала на холодном полу, свернувшись калачиком. Лицо горело. Ребро — каждое дыхание отзывалось болью. Почка — та, правая — пульсировала так, что тошнило.

Шаги удалились. Кто-то лег на нары. Кто-то чиркнул зажигалкой — закурила.

Я лежала и не двигалась. Слёзы текли по щекам, но я уже не всхлипывала. Я просто смотрела в темноту и пыталась понять — это приказ того мужчины? Того, в сером костюме? Который душил меня в комнате? Или так здесь со всеми?

Я не знала. И от этого было страшнее всего.

Если так со всеми — значит, я выживу. Научусь. Стану жёстче. Выдержу пять лет и выйду.

А если это он...

Он сказал: «Я превращу твою жизнь в ад, пока сама не покончишь с собой».

Я закрыла глаза. Губы дрожали.

— Ник, — прошептала я в пустоту. — Зачем ты меня обманул? Я ведь правда не знала. Я и правда думала, что это была бочка.

Ты вышел посмотреть. Ты сказал: «Успокойся, это просто бочка, никого нет». Я поверила. Я никогда бы не уехала, если бы знала, что там человек. Никогда. Меня так мама растила.

Но мама сидела в зале суда и смотрела, как её дочь надевают наручники. А Ник поправлял галстук и просил пять лет.

Я перевернулась на спину. Больно. Всё болит.

— Мама, — одними губами. — Мамочка, прости меня.

За окном — решётка. За решёткой — чужое небо. А надо мной — три женщины, которые только что чуть не убили меня за то, что я поздоровалась.

Я села. Спиной к стене. Обхватила колени. И просидела так до утра. Не спала. Не ела. Только смотрела на дверь и ждала, когда она откроется.

Она откроется. Конечно, откроется. Впустит того, в сером костюме. Или его людей.

Я знала одно: он сдержит обещание. Он превратит мою жизнь в ад.

А я даже не знала, как его зовут.

Глава 4

Я не спала. Точнее — я проваливалась в чёрную яму на несколько минут, а потом просыпалась от того, что сердце колотилось так, будто я бежала марафон. Ребро болело при каждом вдохе. Почка пульсировала глухо, тяжело.

Я лежала на боку, свернувшись калачиком, и смотрела на дверь.

В камере было тихо. Три женщины спали. Та, крупная, что била первой, храпела — грубо, с присвистом. Я ненавидела этот звук. Но я молчала. Я вообще не издавала звуков с той ночи.

Утром пришли конвойные.

— Морева, на выход.

Я поднялась. Каждое движение отзывалось болью. Я старалась идти ровно, не хромать, не показывать, как мне плохо. Если они узнают, что меня избили — что будет? Посадят в ШИЗО? Или просто скажут: «Сама виновата»?

Коридоры. Повороты. Знакомый запах хлорки. Мы остановились у какой-то двери. Конвойный открыл.

— Заходи.

Я шагнула внутрь и замерла.

Ник.

Он сидел за столом в гражданском — светлый свитер, волосы зачёсаны назад, глаза уставшие. Но живые. Родные. Мои.

— Ира, — он встал. — Иди сюда.

Я не двинулась. Я смотрела на него и не верила. Тот, кто попросил для меня пять лет? Тот, кто не посмотрел в мою сторону, когда меня уводили?