- -
- 100%
- +
* * *
Мама приходила раз в две недели. Всегда с красными глазами. Всегда с дрожащими губами.
— Ирочка, — плакала она в телефонную трубку. — Ирочка, как ты здесь? Как ты? Я не вывожу. Я по ночам не сплю.
— Мам, хватит, — говорила Ира. Голос твёрдый, старше своих лет. — Не смей долго плакать. Держись. Работай. Не думай об этом.
— Как я могу не думать? Ты моя дочь. Единственная.
— Думай о Роме. О внуке. Он вырастет, и мы выйдем. Но для этого нужно, чтобы ты держалась. Продавай пирожки в нашем магазине. Копи деньги. Нам нужно выкупить дом и магазин, помнишь? Я тебе говорила.
Мама кивала, вытирала слёзы, обещала держаться. А на следующей неделе приходила снова с красными глазами.
Ира перестала злиться. Просто брала её за руку через стекло и шептала:
— Всё будет хорошо, мама. Вот увидишь. Всё будет хорошо.
* * *
Прошло ещё шесть месяцев.
Роме полгода. Он уже улыбался, гулил, узнавал её на редких свиданиях. Тянул к ней ручки через стекло, и у неё разрывалось сердце.
Она подала апелляцию. Четвёртую. Её снова отклонили.
А потом — Ник.
Он пришёл не один. С комиссией. Трое мужчин в строгих костюмах. Они задавали вопросы, записывали, кивали.
Она смотрела на Ника. Он выглядел старше. Уставшим. Под глазами — тени. Он не поднимал на неё глаз.
— В чём дело? — спросила она у конвойной после.
— Комиссия по досрочному освобождению, — сказала та. — Будут решать, снимут ли тебе срок за примерное поведение и наличие ребёнка.
Ира не поверила своим ушам.
— И часто такое бывает?
— Редко. Но иногда.
Она вернулась в камеру. Села на нары. Положила руку на пустой живот — привычка, от которой не могла избавиться.
— Рома, — прошептала она. — Может, мы скоро увидимся.
Она не сказала конвойной, что сама просила Ника не приходить. После того раза, когда Игорь пригрозил стереть его в порошок, она позвонила ему через адвоката: «Не приезжай. Если он узнает, что ты меня навещаешь, он убьёт тебя или меня. Не надо».
Ник не приезжал. А потом приехал с комиссией.
Она не знала, что он приехал не для неё. Он приехал потому, что боялся. Потому что Игорь мог узнать, что он пытался её вытащить. И тогда — всё. Но если комиссия снимет ей срок — Игорь будет доволен? Или нет? Она не знала.
Она приняла один факт: она спасёт отца своего ребёнка. Чтобы им — Нику и Роме — было легче жить. У Ника была работа, зарплата, квартира. У неё — копейки от преподавания танцев в местном клубе. Тысяч десять в месяц. Этого не хватит даже на памперсы.
Рома должен жить с отцом. И с бабушкой. А она... она отсидит. И выйдет. Когда-нибудь.
Она смирилась.
Сокамерницы изменились. Те, первые, кто избил её — их перевели в другую камеру через месяц. Новые — другие. Одна, тётя Зина, пятидесятилетняя, сидела за кражу — украла продукты, потому что нечего было есть. Другая, Марина, молодая, посадили за мошенничество — доверилась не тому парню.
Ира подружилась с ними. Делилась передачами от мамы. Рассказывала про Рому. По ночам, когда не спалось, они болтали шёпотом — о прошлом, о мужчинах, о том, что будет, когда выйдут.
— Ты выйдешь, Ирка, — говорила Марина. — Молодая, красивая, дочь есть. Ещё танцевать будешь.
— У меня сын, — улыбалась Ира.
— Сын тем более. Вырастишь. Всё будет хорошо.
Ира кивала. Но глубоко, там, где не показывала никому, она знала — хорошо не будет. Потому что он всё ещё был там. Игорь. Он ждал. Она чувствовала.
Но каждую ночь она благодарила небеса, что он не приходит.
И засыпала. С молитвой о Роме.
Глава 7
Глава. Ник. Тот, кто боится.
Ник не спал по ночам.
Это началось не сразу. Сначала он думал — пройдёт. Ну, понервничает месяц, другой, и отпустит. Не отпустило. Стало только хуже.
Он лежал в темноте своей холостяцкой квартиры на двадцатом этаже, смотрел в потолок и слушал. Каждый шорох за дверью казался шагами. Каждый скрип половицы в коридоре — чужим дыханием за дверью. Он вставал по нескольку раз за ночь, подходил к двери, смотрел в глазок. Там никого не было. Но он всё равно не верил.
Он боялся Игоря.
Не просто боялся — он леденел при одном упоминании этой фамилии. Он видел его глаза в той комнате, когда Игорь положил на стол папку с деньгами. Видел его спокойное, равнодушное лицо, когда тот говорил: «Или вы сажаете её на максимум, или я сажаю вас за получение взятки». Он тогда подумал: «Этот человек не шутит. Этот человек сотрёт меня в порошок и даже не поморщится».
А потом Игорь узнал про беременность Алисы от него. И Ник понял — он не просто боится. Он в смертельной опасности.
Каждую ночь Ник прокручивал в голове одно и то же. Та ночь. Дождь. Бочка. Девушка на обочине. Он вышел из машины — Ира сидела рядом на пассажирском, закрыв лицо руками, и кричала: «Кого-то сбили? Там кто-то был?» А он посмотрел. Видел. Увидел тело на асфальте. И понял, что если сейчас признается — всё. Карьера, будущее, репутация. Его посадят. Он станет никем.
Поэтому он вернулся в машину, взял Иру за плечи и сказал твёрдо: «Успокойся. Это бочка. Просто бочка. Никого нет». Она поверила. Она всегда ему верила.
А он уехал. Оставил её умирать. На дожде. На холодном асфальте.
Теперь он каждую ночь просыпался в холодном поту, потому что ему снилось её лицо. Мёртвое лицо Алисы. И глаза Игоря, которые смотрели на него сквозь сон.
Он уничтожил все улики. Машину — ту, на которой он был за рулём — он продал на запчасти через подставное лицо. Следы шин на месте ДТП. Дождь смыл. Камеры? Он проверил — та секция трассы была слепой зоной. Ни одной камеры на три километра. Только одна бензоколонка, но та в другой стороне.
Он был чист. Он должен был быть чистым. Но он не чувствовал себя чистым. Он чувствовал себя мышью, которая бегает по полу, а сверху, с потолка, на неё смотрит кот. И ждёт. Играет. Наслаждается страхом.
«Беременную он не тронет», — успокаивал себя Ник. — «Он же сказал — ребёнок не при чём. Он не тронет её, пока она носит. Значит, у меня есть время».
Но время работало не на него. Каждый день, каждую неделю Ира оставалась в тюрьме. Каждый день Игорь мог передумать. Каждый день кто-то мог проболтаться. Каждый шаг на улице — Нику казалось, что за ним следят.
Чёрная машина у дома. Он запоминал номера. Проверял через знакомых. Ничего. Обычные машины. Просто припарковались. Но на следующую ночь он всё равно не спал.
Незнакомый номер звонит — сердце ухает в пятки. Оказалось, реклама. Но он минуту отходил.
Секретарша говорит: «Вас спрашивал какой-то мужчина, не представился». Ник бледнеет, идёт выяснять — оказывается, курьер приносил документы.
Он сходил с ума. Но держал лицо. На работе — улыбка, рукопожатия, уверенный голос. «Да, конечно, я подготовлю дело. Нет, никаких проблем. Всё под контролем».
Они не знали, что у него внутри — трясина.
С каждым месяцем он всё сильнее ненавидел Иру. За то, что она молчала. За то, что не выдала его. За то, что сидела и не жаловалась. За то, что родила его ребёнка и не требовала ничего.
Он ненавидел её покорность. Её веру. Её глупые, наивные глаза, когда она смотрела на него через стекло.
«Почему ты не сказала ему? — думал он ночами. — Почему ты просто не раскололась? Сказала бы, что это я был за рулём. И всё. Мне конец. Но она молчит. Она меня покрывает. Она... любит меня до сих пор».
И от этого становилось ещё тошнее.
Его карьера шла в гору. Год — не маленький срок. За это время он успел обрасти нужными связями. Прокуроры, судьи, адвокаты. Люди, которые решают. Он умел уболтать любого. Это был его талант. Он говорил, и люди верили. Улыбался, и люди расслаблялись. Протягивал руку, и люди не видели за ней ножа.
Ира была его единственным минусом. Единственной занозой, которую нельзя было вытащить. Ребёнок — второй минусом. Маленьким, который когда-нибудь вырастет и спросит: «Папа, а почему ты не спасал маму?»
Ник не хотел думать об этом.
* * *
Тот приём.
Это был ежегодный ужин в честь дня логиста. Стеклянный зал, хрустальные люстры, фраки, вечерние платья, шампанское рекой. Собралась вся элита города. Игоря не было — он редко появлялся на таких мероприятиях, предпочитал тишину кабинета. Зато был его отец. Старый, властный, с седыми висками и цепким взглядом.
Ник стоял у стены с бокалом, делал вид, что наслаждается вечером, а сам сканировал зал. Кто с кем говорит. Кто кому улыбается. Какие союзы заключаются.
И тут он увидел её.
Девушка сидела в углу за столиком. Одна. Красивая — тёмные волосы, большие глаза, тонкие черты лица. Платье длинное, в пол, белая, из дорогой ткани. Она смотрела на танцующие пары и улыбалась — грустно, отстранённо.
Ник не сразу понял, что в ней не так. А потом увидел. Когда она встала, чтобы поправить стул — одна нога была длиннее другой. Совсем немного, на пару сантиметров, но этого хватало, чтобы походка была заметной. Хромота. Не уродливая, но заметная.
Она села обратно. Поправила юбку, чтобы скрыть. И снова уставилась на танцпол.
Ник спросил у официанта:
— Кто эта девушка?
— Сестра Игоря Сергеевича, — ответил тот. — Вера Сергеевна. Редко бывает на приёмах. Обычно сидит дома.
Ник замер.
Сестра Игоря.
Он смотрел на неё. На её одинокий столик. На её грустные глаза. На то, как она крутит в пальцах бокал с соком — не пьёт шампанское, потому что не с кем.
«Она жаждет любви, — понял Ник вдруг. — Она жаждет внимания. Ей не хватает того, что есть у других. Мужчины. Ухаживаний. Хотя бы просто чтобы кто-то подошёл».
Мысль проскочила. Быстрая, грязная, циничная.
«А если я подойду? Что, если я... что, если она станет моей женой? Тогда Игорь не тронет меня. Он не сможет. Я буду мужем его сестры. Он не тронет отца её детей. Даже если узнает правду... хотя нет, лучше чтобы не узнал. Но даже если — он не переступит через семью».
Ник сглотнул. Горло пересохло. Мысль была безумной. Но чем дольше он смотрел на Веру, тем более реальной она казалась.
Она сидела одна. Никто не подходил к ней. Её инвалидность пугала мужчин. Или — не пугала, но делала её невидимкой. А она хотела быть замеченной. Он видел это по её глазам, по тому, как она смотрела на пары, как облизывала губы, когда какой-нибудь мужчина приглашал на танец свою даму.
Ник поставил бокал. Поправил пиджак. Улыбнулся — своей лучшей улыбкой, той, которая открывала любые двери.
И поднял бокал в её сторону.
Через весь зал. Неспешно. Чтобы она заметила.
Она подняла глаза. Увидела его. Сначала удивилась — кто этот молодой человек, который смотрит на неё? Потом смутилась — опустила глаза, поправила волосы. Потом снова посмотрела.
Ник улыбнулся шире. Подмигнул. Медленно, почти по-свойски.
Она покраснела.
— Идиот, — прошептал он себе под нос. — Ты идиот. Ты играешь с огнём.
Но ноги уже несли его к её столику. Потому что у него не было выбора. Ира — её ребёнок — Игорь — страх — всё это сжимало горло. А Вера была соломинкой. Единственной.
Он подошёл, остановился напротив, чуть склонил голову.
— Добрый вечер, — сказал он мягко. — Вы здесь одна? Можно составить вам компанию?
Вера подняла на него глаза. В них была надежда. Такая открытая, такая наивная, что Нику на секунду стало стыдно.
Но он задавил стыд. Как задавил всё остальное.
— Конечно, — сказала она тихо. — Садитесь.
Ник сел напротив. Улыбнулся. Протянул руку.
— Меня зовут Ник. Я прокурор.
— Вера, — она пожала его руку. Пальцы у неё были тонкие, чуть влажные. — Очень приятно.
— Взаимно, — сказал Ник. — Взаимно.
Он смотрел на неё и думал: «Прости, Ира. Но так будет лучше для всех. Для тебя. Для Ромы. Для меня. Я спасусь. А ты... ты когда-нибудь поймёшь».
Вера улыбнулась ему. Доверия. Тепло. Она ещё не знала, что сидит напротив человека, который только что продал её в мыслях. Человека, который боялся её брата больше, чем самого дьявола.
Ник заказал шампанское на двоих. Поднял бокал.
— За знакомство, — сказал он.
— За знакомство, — повторила Вера.
Они чокнулись. Ник пил и чувствовал, как страх отступает. Сменяется другим — холодным, расчётливым, опасным.
Он сделал первый шаг. Обратной дороги не было.
Глава 8
Глава. Рома.
Ему было семь месяцев. Семь месяцев жизни, которые она видела урывками — через стекло, по пятнадцать минут раз в неделю. Но эти пятнадцать минут были всем.
Она прижимала ладони к стеклу, а он, Рома, по ту сторону, тянул к ней ручки. Маленькие, с ямочками на костяшках. Он улыбался беззубым ртом, гулил, требовал, чтобы её руки оказались рядом. Хоть через стекло. Хоть так.
— Ромочка, — шептала она. — Рома мой. Хороший мой. Красивый.
Он был очень хорошенький. Светлые волосики, как у неё в детстве. Глаза большие, серые — её мамины. Щёчки круглые, румяные. Когда он улыбался — весь мир замирал.
Она пыталась улыбаться ему в ответ. Всегда. Даже когда ночью не спала. Даже когда били в камере. Для Ромы она улыбалась.
— Мама скоро выйдет, — говорила она. — Скоро. Потерпи немножко, маленький.
Он не понимал слов. Но он чувствовал её голос. Пел по-своему вместе с ней. Смеялся.
Эти пятнадцать минут в неделю были её кислородом.
* * *
Мать — её мама, бабушка Ромы — приходила в детский приют при тюрьме каждую неделю. Иногда чаще, если удавалось договориться с надзирателями.
Она приносила игрушки — мягкие зайцы, погремушки, книжки с картинками. Вязала носки — тёплые, шерстяные, с синими полосками. Шапочки, пинетки, жилетки. Рома утопал в её заботе.
— Он же мой внук, — говорила мать Ире через стекло. — Кровь моя. Я его выращу, дождусь тебя.
Она хотела усыновить Рому. Забрать из приюта, увезти к себе, в свой маленький дом, где пахло пирожками и старыми книгами. Она подала заявление. Ей отказали.
— Бабушке нельзя усыновить внука, пока мать жива, — объяснил социальный работник. — Имеете право только на опекунство, но с судимостью дочери... сложно.
Мать рыдала в телефонной трубке. Ира сжимала зубы.
— Не плачь, мама. Ты навещаешь его. Ты с ним. Это главное.
Мать кивала, вытирала слёзы, а на следующий день снова шла в приют. Играла с Ромой. Кормила с ложечки. Гладила по головке. Любила его больше, чем когда-то любила дочь — потому что внука нужно было спасать. А дочь уже не спасти.
* * *
Первая неделя без сына.
Ей не разрешили прийти на свидание.
— Мальчик заболел, — сказала дежурная по приюту. — Лёгкая простуда. Не волнуйтесь.
Ира не поверила. Но спорить не стала. Может, правда простуда. С кем не бывает. Подождала следующую неделю.
Снова отказ.
— Ещё болеет. Температура.
— Я хочу его видеть! — закричала она. — Пустите меня к нему! Я мать!
— Не положено. Режим карантина.
Она жаловалась начальнику тюрьмы. Тот развёл руками. Она просила, умоляла, плакала. Стояла на коленях перед женщиной в погонах, которая ведала детским приютом.
— Пожалуйста, — шептала она. — Пожалуйста, пустите меня. Я только посмотрю на него. Издалека. Через стекло. Я заразу не принесу. Я стерильной буду. Умоляю.
Ей отказали.
Она связала носки. Тёплые, синие, с белыми снежинками. Связала шапку с помпоном. Связала жилетку — мягкую, пушистую, из ангорки, которую мама передала через передачу.
— Передайте ему, — сказала она надзирательнице, протягивая пакет. — И наденьте на него. Пусть он будет в моём. Согреется.
— Передадим, — сказали ей.
Она не знала, передали ли. Не знала, надели ли. Не знала, видит ли он эти вещи, чувствует ли её тепло.
* * *
Вторая неделя без сына.
— Ребёнка забрали в городскую больницу, — сказали ей. — Состояние тяжёлое.
Ира не выдержала.
— Дайте мне телефон, — сказала она надзирательнице. Голос чужой, железный. — Это просьба матери, у которой сын при смерти.
Дайте телефон.
Ей дали.
Она набрала номер Ника. Пальцы дрожали. Гудки. Длинные, бесконечные.
— Алло? — его голос. Спокойный. Рабочий.
— Ник, — она всхлипнула. — Ник, это Ира.
— Ира? Что случилось?
Она не могла говорить. Слова застревали в горле, рвались наружу, путались, рассыпались.
— Сын... мой сын... Рома... его забрали... в больницу... он болеет... две недели... меня не пускают... Ник, помоги... умоляю тебя... помоги...
Она рыдала. В голос. Не скрываясь. Слёзы текли по щекам, капали на телефон, на её трясущиеся пальцы.
— Пожалуйста, Ник... я не знаю, что с ним... мне никто не говорит... они скрывают... умоляю... сделай что-нибудь...
Ник молчал секунду. Потом сказал:
— Ира, успокойся. Я всё улажу. Я позвоню в больницу. Я узнаю. Я решу. Не переживай. Дыши. Слышишь? Дыши.
— Он... он маленький... он всего семь месяцев... он без меня...
— Я сказал — успокойся, — голос Ника стал жёстче. — Я всё сделаю. Ты мне веришь?
Она замерла. Она уже верила ему. В ту ночь, когда он сказал, что на дороге была бочка. В зале суда, когда он обещал вытащить. В комнате для свиданий, когда он клялся, что борется за неё.
Но сейчас у неё не было никого. Только Ник.
— Верю, — прошептала она.
— Жди. Я позвоню.
Он повесил трубку.
Ира стояла, прижимая мёртвый телефон к уху, и тряслась. Вся. С головы до пят. Она не могла спать. Не могла есть. Баланда стояла перед ней — серая, жидкая, противная — а она смотрела на неё и не могла сделать глоток.
Стены давили. Каменные, холодные, бесконечные. Она задыхалась в этой камере, в этом здании, в этой жизни, которая превратилась в ад.
— Рома, — шептала она ночью в темноту. — Ромочка, держись. Мама идёт. Мама скоро.
* * *
Лязг двери.
Он был тяжёлым. Таким тяжёлым, что она подскочила на нарах.
— Морева, на выход, — надзирательница смотрела хмуро, отстранённо.
— К сыну? — спросила Ира, вставая. — Меня везут к сыну?
— Иди, не разговаривай.
Ира пошла. Сердце колотилось — надеялась. Думала — Ник сделал. Договорился. Пробил. Сейчас её посадят в машину, отвезут в больницу, и она увидит Рому. Возьмёт его на руки. Прижмёт к груди. Скажет: «Мама здесь, маленький, мама рядом».
Но её повели не к выходу. Поворот. Ещё поворот. В другую сторону. Не к воротам — вглубь.
— Куда мы? — спросила Ира. Голос тонкий, испуганный. — Куда вы меня ведёте?
— К начальнику тюрьмы.
Ира остановилась. Ноги перестали слушаться.
— Зачем?
— Иди, я сказала.
Ира пошла. Каждый шаг давался тяжело. Воздух кончился. Она дышала ртом, но воздуха всё равно не хватало.
Кабинет начальника. Дверь открыта. За столом сидит мужчина в форме — толстый, с красным лицом, с бляхами на груди. Рядом стоит врач в белом халате — тоже из тюремной больницы.
— Садитесь, Морева, — сказал начальник.
Она не села. Стояла у двери, вцепившись в косяк.
— Где мой сын?
Начальник посмотрел на врача. Врач опустил глаза. Начальник вздохнул. Откашлялся.
— Морева... Ирина... у меня для вас тяжёлая новость.
— Нет, — сказала Ира. — Не надо. Не говорите.
— Ваш сын... Роман... умер.
Тишина.
Оглушительная. Бесконечная.
— У него было генетическое заболевание, — продолжал врач. Голос откуда-то издалека. — Врождённый порок сердца. Мы не могли диагностировать раньше... симптомы проявились только на седьмом месяце... Мы боролись, но... не смогли спасти.
— Нет, — повторила Ира.
Она не чувствовала ничего. Тело стало чужим. Руки — ватными. Ноги — не её.
— Мы приносим свои соболезнования...
— НЕТ!
Она закричала — но звука не было. Или был, но она не слышала. В ушах шумело. Перед глазами всё поплыло. Стены качнулись. Потолок поплыл куда-то в сторону.
А потом — темнота. И удар. Она ударилась головой об пол и провалилась в чёрную, глубокую, тихую пустоту.
* * *
Она очнулась в палате.
Белый потолок. Белые стены. Запах лекарств. Капельница в руке. Кто-то рядом — женщина в белом халате.
— Ира? — голос тихий, осторожный. — Ира, вы меня слышите?
Ира моргнула. Глаза слипались. Голова гудела. Она попыталась сесть — не получилось. Руки не слушались.
— Где я?
— Вы в тюремной больнице, — врач проверила пульс, пощупала лоб, заглянула в зрачки. — Вы были без сознания четыре дня.
Четыре дня. Ира не поняла. Потом — как молния — воспоминание ударило в грудь. Начальник. Врач. Слова. «Ваш сын... умер».
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.
— Ира, — врач взяла её за руку. — Пожалуйста, успокойтесь.
— Подождите! — Ира села, резко, дёрнулась, потянулась к врачу. — Приведите ко мне сына. Рома. Где мой сын? Приведите его, пожалуйста. Доктор, умоляю вас. Приведите.
Голос срывался. Слёзы текли — но она не плакала. Ещё не могла. Тело отказывалось верить.
— Он спит? Он болеет? Я поняла. Я подожду. Я просто посмотрю на него. Издалека. Через стекло. Пожалуйста.
— Ира...
— ПРИВЕДИТЕ МОЕГО СЫНА!
Она попыталась встать, но ноги подкосились. Врач нажала на кнопку вызова — вошли две медсестры, держат, укладывают обратно на койку.
— Пустите меня к сыну! — кричала Ира. — Пустите! Я мать! Я хочу к нему!
Она билась в руках медсестёр, царапалась, кусалась. Ничего не видела перед собой — только Рому. Маленького. Светловолосого. С улыбкой без зубов.
— РОМА! РОМОЧКА! МАМА ИДЁТ!
Медсестры держали крепко. Врач сделала укол. В вену. Что-то тяжёлое, холодное поплыло по телу. Сила уходила.
— НЕТ! — Ира уже не кричала — выла. — НЕ НАДО! НЕ УСЫПЛЯЙТЕ МЕНЯ! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ЖИВЫХ! Я ХОЧУ К НЕМУ!
Она рванулась. Сбросила одну медсестру. Вскочила. Побежала к двери.
— ПУСТИТЕ МЕНЯ К СЫНУ! ПУСТИТЕ!
Она успела добежать до двери. Упала на колени. Забарабанила кулаками по железу.
— НИК! НИК, ПОЖАЛУЙСТА! СКАЖИ, ЧТО ЭТО НЕ ПРАВДА! НИК, УМОЛЯЮ! ПРИДИ СЮДА! НИИИИИИК!
Дверь не открылась.
А потом она провалилась. Снова. В темноту. В тишину. В никуда.
* * *
Она снова открыла глаза.
В палате было темно. Лампочка под потолком едва горела — жёлтым, тусклым, почти мёртвым светом. Тишина. Только капельница капала — мерно, бесконечно.
Она лежала и смотрела в потолок. Тело не болело. Оно вообще ничего не чувствовало.
И вдруг — лицо.
Маленькое. Родное. Светлые волосики, серые глаза, пухлые щёчки. Рома улыбался ей. Тянул ручки. Гулил.
— Ма-ма, — говорил он. — Ма-ма.
Ира потянулась к нему. Протянула руки. Но стекло было везде. Она не могла дотянуться. Не могла коснуться.
Она не знала, сон это или явь. И не хотела знать. Она просто смотрела на лицо сына и вдруг вспомнила.
Ту ночь. Дождь. Девушку на обочине.
Мать той девушки — она, наверное, тоже стояла у постели. Смотрела на лицо дочери и не могла дотянуться. Не могла вернуть.
Ира закрыла глаза. И прошептала в темноту:
— Простите меня.
Слёзы текли по щекам. Тихие, горячие, бесконечные.
— Я даже не знаю, как вам тяжело. Простите меня. Я не хотела. Я не знала.
Её тело трясло. Крупная дрожь сотрясала плечи, руки, живот. Но она не издавала звуков. Только стоны вырывались из груди — глухие, животные, потому что сил на крик уже не было. Никто не услышит. Никто не придёт.
— Простите, — шептала она снова и снова. — Простите. Простите.
За Рому. За Алису. За себя. За всё, что нельзя вернуть, исправить, забыть.
Она лежала в темноте и просила прощения у тех, кто не мог её слышать.
И никто не ответил.
Глава 9
Семь месяцев он не появлялся в её жизни.
Не потому что не знал, что она родила. Ему докладывали. Папка приходила раз в месяц — тонкая, серая, без лишних слов. Он открывал её по ночам, когда никто не видел. Читал.
«Морева Ирина. 23 года. Срок беременности — 36 недель. Роды преждевременные — 34 недели. Мальчик. Вес 2400. Назвала Романом».
Он закрывал папку. Убирал в ящик. Не думал. Старался не думать.
Следующая: «Ребёнок переведён в детский дом при учреждении. Морева посещает его раз в неделю. По заключению психолога — эмоционально привязана, стабильна, нарушений не выявлено».
Он переворачивал страницу. Отчёт о её поведении в камере. Сколько раз избили заключённые. Четыре. Дважды в первые месяцы, потом поутихло. Сколько раз вызывали санчасть. Три. Сколько раз она плакала по ночам — соседки по камере жаловались, но у неё не спрашивали, он сам добавил этот пункт в папку.
Она не жаловалась. Не билась в истериках. Не просилась на свидание. Просто сидела. Работала — преподавала танцы в тюремном клубе, платили копейки. Переписывалась с матерью. Плела из бисера фигурки — продавала, деньги копила на дом.
Она выживала. Как могла.
Игорь читал эти отчёты по ночам, и внутри него что-то шевелилось. Он не называл это жалостью. Жалость была для слабых. Он не был слабым. Но он понимал. Понимал эту тихую борьбу человека, у которого отняли всё, а он всё равно встаёт по утрам.