Сто тысяч за ночь

Сто тысяч за ночь

Глава 1

Первый разговор. Ночь.

Квартира на верхнем этаже. Шторы задернуты. Свет не горит. Тишина такая плотная, что слышно, как пыль оседает на мебель.

Джан сидит в кожаном кресле. Адреналин до сих пор не отпускает. Сердце стучит где-то в горле. Пальцы правой руки сжимают стакан с виски. Лёд давно растаял. Он не пьёт. Просто держит.

За дверью — двое. Молчат. Ждут.

Телефон на столике вибрирует. Один раз. Второй. Третий.

Номер незнакомый. Не его сеть.

Четвёртый.

Он не хочет брать.

Пятый.

— Алло.

Голос. Женский. Молодой. Немного неуверенный в начале.

— Алло? Меня слышно?

— Да, — глухо. — Я слушаю.

Пауза. Она собирается с духом.

— Извините, что беспокою в такое время. Меня зовут… в общем, неважно. Я предлагаю услугу. Если вы хотите расслабиться, отвлечься… я могу помочь.

Он усмехается. Устало. Зло.

— Ты собираешься приехать?

Он ждёт. Сейчас она скажет «да». Сейчас попросит назвать адрес, который он не даст. Сейчас начнётся игра, которую он знает лучше, чем кто-либо. Медовая ловушка. Красивая. Сладкая. Смертельная.

— Нет, — отвечает она спокойно. — Я смогу это сделать через телефон.

Он замирает.

— Через телефон? Ты предлагаешь мне секс по телефону?

— Если хотите так это называть.

— Я не извращенец. Ты не туда попала.

Он отводит телефон от уха. Палец уже на красной кнопке.

— Дайте мне десять минут, — слышит он сквозь динамик.

Он замирает. Медленно возвращает телефон к уху.

— Пять, — говорит он.

— Хорошо. Тогда так: как мне вас звать? И если вам понравится — вы мне оплатите. Договорились?

— Джан. Договорились.

Она начинает говорить.

Голос меняется. Становится ниже. Медленнее. В нём появляется вибрация.

— Закрой глаза, — говорит она. — Ты сидишь в кресле. Ты устал. Твои плечи напряжены. Ты не расслаблялся, наверное, несколько дней.

Он молчит. Она права.

— Я подхожу к тебе. Сажусь на подлокотник. Моя рука — на твоём плече. Я чувствую, как ты зажат.

— Допустим.

— Мои пальцы спускаются по твоей руке. Я беру твою руку в свои. Твои пальцы холодные. Ты держал стакан. Со льдом. Но лёд растаял.

Он смотрит на стакан.

— Ты там уснул, что ли? — вдруг спрашивает она. — Не отвлекайся.

Он не ожидал. Уголок губ дёргается.

— Я согреваю твои пальцы. Своими. Ты чувствуешь?

— Чувствую, — вырывается у него.

— Врёшь, — замечает она спокойно. — Но ничего. Дальше будет лучше.

Она ведёт его. Медленно. Губами по шее. Рукой по груди. Дыханием в ухо. Он закрывает глаза. Мир за окном перестаёт существовать.

— Твоя одежда мешает, — говорит она. — Сними рубашку. Я хочу чувствовать твою кожу.

Он расстёгивает пуговицы. Не спрашивая себя, зачем.

— Мои губы — у тебя на ключице. Потом ниже. Ты хочешь меня?

— Хочу.

— Скажи это.

— Хочу тебя.

— Ещё.

— Хочу.

Она ускоряется. Голос становится глубже. Тягучее. Он уже не дышит — он живёт её словами. Её руками, которых нет. Её ртом, которого он никогда не касался.

Она разгоняет темп. Доводит до грани. Он уже на пике. Воздух застревает в лёгких. Ещё секунда — и он сорвётся.

И в этот самый момент, когда мир сжимается до одной точки, она говорит ровным, спокойным, будничным голосом:

— Всё. Ваш час прошёл.

Он замирает.

Открывает глаза.

В комнате темно. Телефон прижат к уху. Рубашка расстёгнута. Стакан с виски так и стоит нетронутым.

— Что? — переспрашивает он. Хрипло.

— Час прошёл, — повторяет она. Деловито. Без намёка на ту страсть, что была секунду назад. — Будете продлевать?

Он смотрит на часы. Час? Ему казалось — двадцать минут.

— Ты специально? — спрашивает он. В голосе — злость. И что-то ещё, чего он сам не может назвать.

В трубке — пауза. Она переваривает.

— А ты хотел, чтобы я довела до конца? — в её голосе появляется лёгкая усмешка. — Извините. Услуга оплачивается по факту времени. Я не благотворительность.

Он молчит. Сжимает телефон.

— Продлевай, — говорит он. — До утра.

— Пятьдесят тысяч, — называет она спокойно. — До утра — это ещё часов шесть.

Он даже не моргает.

— Карту называй.

Она диктует. Он переводит. Не торгуясь. Даже не глядя на остаток.

— Получила, — говорит она через несколько секунд. Удивления в голосе нет, но пауза была слишком долгой для равнодушия.

— Теперь говори. До утра.

Она говорит. Не останавливается. Голос то тихий, то громкий. То близкий, то далёкий. Она ведёт его по лабиринтам, которых он не знает.

Он слушает. Не перебивает. Не требует. Просто сидит в кресле, закрыв глаза, и позволяет ей вести.

Адреналин уходит. Пальцы перестают дрожать. Сердце бьётся ровно. Впервые за эту ночь.

Под утро, когда за окном начинает сереть, она замолкает.

— Ты спишь? — спрашивает.

— Нет.

— Почему?

— Боюсь, что если усну, ты исчезнешь.

— Я исчезну в любом случае. Утро.

— Я найду тебя, — говорит он. В голосе — сталь. Та, что возвращается с рассветом.

— Не найдёшь.

— Найду.

— Спорим?

— На что?

— Месяц. Если я тебя найду — что ты дашь?

Она молчит. Потом тихо:

— Что хочешь.

— Смотри, девочка. Люди очень жадны к своим прихотям.

В её голосе — лёгкая усмешка.

— Я просто знаю, что не найдёшь.

— Хорошо. А ты что хочешь?

— Я через месяц позвоню тебе, когда не найдёшь. И скажу своё желание.

— Хорошо. Договорились.

— Договорились.

Он молчит. Усмехается в темноту.

— Ты проиграешь, — говорит она. Уверенно. И снова тепло. — Спи, Джан.

— Не вешай трубку.

— Не повешу.

Она слушает его дыхание. Ровное. Спокойное. Улыбается в темноте своей комнаты, кутаясь в плед.

А когда солнце встаёт, она тихо говорит:

— Месяц, Джан. У тебя месяц.

И отключается.

Вынимает симку. Ломает. Прячет.

А он просыпается через три часа. Смотрит на телефон. Видит длительность звонка — семь часов. Нажимает «перезвонить».

«Абонент временно недоступен».

Он сжимает телефон. Зовёт охрану.

— Пробить номер. И карту, куда бабки ушли.

Через час ему докладывают: пусто. Одноразовая симка. Левая карта. Ничего.

Он кивает. Смотрит в окно.

— Месяц, — говорит он себе под нос. — У меня есть месяц.

Глава 2

Вторая ночь. Кабинет. Неделю спустя.

Кабинет. Поздний вечер. Джан сидит за столом, перед ним — раскрытые папки, остывший кофе, телефон. Он только что вернулся с разборки. Не опасной — так, разговор по душам. Но осадок остался.

Телефон вибрирует. Номер незнакомый.

— Алло.

— Джан? — голос. Тот самый. Низкий, с хрипотцой. Он узнаёт сразу.

Он медленно откидывается в кресле. Жестом выгоняет всех из кабинета. Двое его людей выходят. Дверь закрывается. Тишина.

— Ты.

— Я соскучилась. Хочешь поговорить?

— Хочу, — голос сел. — Цена?

— Сто тысяч. За ночь.

Он переводит, даже не глядя. Уже не думает об этом.

— Получила, — говорит она через минуту.

— Я хочу тебя видеть, — говорит он. Прямо. Без предисловий.

Пауза.

— Не положено.

— Я заплачу.

— Не в деньгах дело.

— Тогда в чём?

— В правилах. У нас пари. Ты ищешь меня. Я не даю себя найти.

— Фото — это не найти. Это просто... увидеть.

Она молчит. Долго. Он слышит её дыхание.

— Надень наушники, — говорит она.

Он нащупывает проводные наушники на столе, вставляет. Тишина становится объёмной.

— Готов? — спрашивает она.

— Да.

Телефон дёргается. Сообщение. Он открывает. Фото. Ноги. Голые. На сером постельном белье. Худые, длинные, пальцы сжаты. Он смотрит. Не может оторваться.

— Это ты?

— Я.

— Ещё.

— Заплати.

— Сколько?

— Пятьдесят.

Он переводит. Не глядя.

Следующее сообщение. Он открывает. Замирает.

Тень на стене. Отражение. Свет падает сбоку — и на стене чётко, ярко виден силуэт. Грудь. Тонкая талия. Рука, прижатая к бедру. Без лица. Без имени. Только тело. Только тень.

У него перехватывает дыхание.

— Ты... — он не может подобрать слова.

— Нравится? — в её голосе — усмешка. Но он слышит: она волнуется. Дышит часто.

— Я дам сколько скажешь. Приезжай ко мне.

Пауза. А потом — смех. Громкий, настоящий, в голос. Не тот, что она использует в разговорах. Не профессиональный. Живой. Девчоночий.

Он замирает. Этот смех. Он хочет слышать его снова. Снова и снова.

— Нет, — говорит она, отсмеявшись. — Я не приеду. У нас был спор, помнишь?

— К чёрту спор. Я отменяю его. Я признаю поражение. Просто...

— Что?

— Не пропадай. Ещё на месяц. Я хочу слышать тебя. Каждую ночь.

Она молчит. Он слышит, как она дышит.

— Не могу, — говорит она наконец. — У нас уговор. Через месяц я сама свяжусь с тобой. Если ты не найдёшь меня.

— Я найду.

— Тогда зачем тебе фото?

— Чтобы не сойти с ума.

— Уже сошёл?

— Похоже.

Она снова смеётся. Коротко. Тепло.

— Джан.

— Да.

— Ты говоришь такие вещи... сорокатрёхлетний мужчина. Бандит. А ведёшь себя как мальчишка.

— Ты на меня так действуешь.

— Это плохо?

— Не знаю. Ещё не понял.

Он делает паузу. Смотрит на её фото. Ноги. Тень. Грудь. Сжимает телефон.

— Скажи, — его голос становится ниже. Твёрже. — Ты предоставляешь услуги вживую?

Тишина. Она не отвечает сразу.

— Иногда, — говорит она наконец. Спокойно. Ровно.

Он не знает, что это ложь. Что она никогда ни с кем не была. Что она — студентка первого курса, худая, в очках, незаметная, и никто бы не подумал. Что её подруга Ленка поделилась секретом, а она просто решила попробовать просто заработать. И он стал её первым клиентом. И единственным, кому она перезвонила.

Он не знает. И она не скажет.

— Я заплачу любую сумму, — говорит он. Голос хриплый, с нажимом. — Приезжай ко мне. Назови цену. Любую.

Она смеётся. Снова тем смехом — настоящим, живым, от которого у него всё внутри переворачивается.

— Джан, ты не слушаешь. У нас спор. Ты ищешь меня. Я не даю себя найти. Это игра.

— К чёрту игру.

— Не могу. Я сказала — через месяц. Если не найдёшь — я позвоню сама.

— А если найду?

— Тогда я сделаю всё, что скажешь.

Он молчит. Сжимает телефон.

— Ты будешь искать меня?

— Буду.

— Найдёшь?

— Найду.

— Тогда... удачи.

— Подожди. Не вешай трубку.

— Утро. Твой час прошёл.

— Я заплачу. За день. За неделю. Просто говори.

— Не могу. У меня учёба. И ты — клиент. У нас всё по правилам.

— К чёрту правила.

— До следующего раза, Джан, — в её голосе — улыбка. — Ищи меня. У тебя ещё три недели.

Кладут трубку.

Он смотрит на фото. На тень. На ноги. На грудь, отражённую на стене. Сжимает телефон.

— Найду, — говорит он в пустоту. — Обязательно найду.

***

Адель.

Она сидит на кровати в общаге. Плед сполз с плеч. Телефон в руке. Рядом — очки. Светлые волосы растрёпаны. Она худая, незаметная. Никто бы не подумал.

Ленка спит на верхней койке. Не слышала ничего. Или делает вид.

Адель смотрит на фото, которые только что отправила. Ноги. Тень. Грудь. У неё колотится сердце. Она никогда никому не отправляла такие фото. Никогда.

Но ему — почему-то — захотелось.

Она не знает, почему. Может, потому что он платит. Может, потому что в его голосе — что-то настоящее. Может, потому что он сказал «найду» и она хочет, чтобы он искал.

Денег нет. Вообще. Мать опять позвонила, сказала, что заболела. Адель перевела ей половину того, что заработала в первую ночь. Остальное ушло на учёбу. На общагу. На еду.

Ленка посоветовала: «Звони тому, щедрому. Он заплатит».

Адель долго не решалась. Потом набрала номер. Потом отправила фото. Потом получила сто пятьдесят тысяч за одну ночь и несколько снимков.

Она смотрит на баланс. Хватает на месяц. Может, на два.

Она убирает телефон. Снимает симку. Ломает. Прячет в коробку из-под чая.

Ложится. Смотрит в потолок.

Он будет искать. Она знает. И от этого почему-то тепло.

Но он не найдёт. Она слишком маленькая. Слишком незаметная. Слишком никто.

Адель закрывает глаза. Улыбается.

— Ищи, Джан, — шепчет она. — У тебя три недели.

Глава 3

Чужая.

Зимний вечер. Дом на Рублёвке — не дом, а крепость. Моя крепость.

Я сидел в кабинете, когда в дверь постучали. Три коротких. Люблю порядок.

— Войдите.

Руслан — новый водитель, сын моего старого друга. Молодой, шустрый. Суетливый.

— Дядя Джан...

— Багдан Юсупович, — поправил я. — Запомни.

Он сглотнул. Хорошо. Страх держит в тонусе.

— Багдан Юсупович, ваша дочь с подругой приехали.

— Хорошо. Катю ко мне. Когда подругу устроит.

Он вышел. Я откинулся в кресле. Катя просила взять подругу на каникулы. Говорила — талантливая, из сложной семьи, учится на театральном. Я согласился, не думая. Для дочери — всё.

Но сначала — проверка. У Кати было много подруг. Все хотели денег, подарков, связей. Я предлагал каждой тест. Ни одна не прошла.

Посмотрим, что за птица эта Адель.

***

Они вошли в гостиную через десять минут. Я стоял у камина, спиной к двери. Слышал шаги: Катина — лёгкая, быстрая. Вторая — тихая, крадущаяся. Будто человек ступает по минному полю.

— Папа! — Катя чмокнула меня в щёку. — Это Адель. Моя лучшая подруга.

Я обернулся.

Она стояла у порога. Тёмный свитер на размер больше, небрежный пучок на затылке, очки в тонкой оправе. В руках — книга. Чехов. Всё в ней кричало: «Не смотри на меня. Я незаметная. Я безопасная».

Я смотрел и анализировал. Не как мужчина — как отец. Как человек, чья дочь привела в дом чужака.

Она стояла слишком прямо для той, кто хочет быть незаметной. Плечи расправлены — не от уверенности, от привычки держать удар. Взгляд из-под очков — спокойный, но я видел: она сканирует комнату. Выходы, углы, меня. Профессиональная привычка или жизненная необходимость? Скорее второе. Такие не рождаются, такими становятся.

Руки. Тонкие пальцы обхватили книгу. Не дрожат. В моём доме все дрожат в первый раз. Все. А эта — нет. Значит, либо дура, либо видела вещи и пострашнее моего кабинета.

— Адель, — она протянула руку. Голос низкий, с хрипотцой.

— Багдан Юсупович, — я пожал её ладонь. Холодная. Хватка крепкая — не ломается, не пытается угодить. — Катя много о вас рассказывала.

— Надеюсь, только хорошее.

Улыбнулась. Уголки губ поднялись ровно настолько, чтобы не сочли грубой. Вежливо. Пусто. Ничего личного. Она умеет это делать — включать режим «безопасная девочка». Вопрос: зачем?

— Пройдёмте в кабинет, — сказал я. — Поговорим.

Катя завела шарманку — папа, не пугай, мы только приехали. Я не слушал. Смотрел на Адель.

Она кивнула. Ни тени страха. Настороженность — да. Но не страх. Это важно.

***

В кабинете я указал ей на стул. Она села, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Ждала. Не говорила первой. Умная. Терпеливая. Такие или очень преданы, или очень опасны.

— Я хочу знать всё о своей дочери, — сказал я без предисловий. — С кем общается, где бывает, чем занимается. Вы её лучшая подруга. Вы знаете больше меня.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго. В её глазах что-то менялось — я видел, как она принимает решение.

— Вы предлагаете мне шпионить за вашей дочерью?

— Я предлагаю работать на меня. Это другое.

Я открыл ящик стола. Достал пачку. Положил перед ней.

Она посмотрела на деньги. Я ждал реакции. Обычно на этом этапе глаза загораются. Руки тянутся. Улыбки становятся слаще.

Ничего.

Я положил вторую.

Ничего.

Третью.

Она медленно поднялась. Стул скрипнул по паркету. Глаза за очками — холодные.

— Вы хоть и отец моей подруги, — сказала она, и голос её звенел, но не дрожал, — но вы хам.

Я молчал. Смотрел.

— Я не знаю, кто вас надоумил, что всё покупается. Может, вы привыкли, что люди готовы продать друг друга за ваши деньги. Но я — не продаюсь. Катя — моя подруга. Она доверяет мне. И я не собираюсь предавать её. Ни за какие деньги.

Она перевела дыхание. Щёки горели. Но голос не сорвался. Она держала себя в руках — железно. Это говорило о многом. О том, что она не новичок в конфликтах. О том, что её проверяли и не раз. О том, что она умеет стоять на своём, когда надо.

— Уберите свои деньги, — сказала она. — И засуньте их туда, где вам будет удобно.

В моём кабинете никто никогда не говорил мне таких слов. Никто. Я смотрел на неё и делал выводы.

Она публичная — это видно по тому, как держит удар. Не прогибается, не лебезит, не пытается сменить тему. Стойкая — не сломалась под давлением, не испугалась. Умная — понимает, что я проверяю, и всё равно идёт напролом, потому что принципы для неё дороже денег.

Такие либо лучшие друзья, либо худшие враги. Для моей дочери она, скорее всего, первое. По крайней мере, сейчас.

— Молодец, — сказал я. — Не продалась. Не испугалась. Дерзишь красиво.

Она замерла. Не поняла.

— Это был тест, — объяснил я. — У Кати было много подруг. Все они хотели одного. Я предлагал каждой такой разговор. И каждая брала деньги.

— А если бы я взяла?

— Вышвырнул бы. И Катя бы вас больше никогда не увидела.

Она опустилась обратно на стул. Ноги, кажется, не держали. Впервые за весь разговор я увидел слабину. Не страх — удивление. И что-то похожее на уважение.

— Вы чудовище, — выдохнула она.

— Я отец, — ответил я. — Который хочет уберечь свою дочь от тех, кто готов её продать.

Я собрал деньги, убрал в ящик. Посмотрел на неё. Она всё ещё дышала тяжело, но уже брала себя в руки. Прятала эмоции. Быстро. Профессионально.

— Катя просила взять тебя на каникулы, — сказал я ровно. — Мы улетаем через неделю. Я буду занят делами, ей будет скучно одной. Если хочешь — лети.

Она открыла рот, хотела отказаться. Я видел.

— Билеты уже заказаны, — добавил я.

В этот момент в кабинет влетела Катя. Подслушивала.

— Пап, а мы не полетим через неделю! Адель останется у нас на эту неделю! Я уже всё придумала — фильмы, прогулки, я ей свою косметику покажу...

Я посмотрел на Катю, потом на Адель. Она сидела сжавшись — явно не ожидала такого поворота. Не любит быть обязанной. Это хорошо. Такие не будут висеть на шее.

— Здесь на ваше усмотрение, — сказал я. — Сами решайте. Большие девочки уже.

Я заметил, как она бросила на меня быстрый взгляд. Недовольный. Она не хотела оставаться. Но Катя уже обнимала её, уговаривала, и отказаться было невозможно.

— Ладно, — тихо сказала Адель. — Спасибо.

Они вышли. Я слышал их голоса в коридоре. Катя щебетала, потом — тише, уже на лестнице:

— Кать, а ты случайно не приёмная дочь?

— Нет, — удивилась Катя. — С чего ты взяла? Говорят, я похожа на папу.

Пауза.

— Да нет, — голос Адель — задумчивый, острый. — Он не выглядит так, что у него есть девятнадцатилетняя дочь.

Я усмехнулся. Проницательная. Это плохо. Проницательные видят то, что не должны. Но это и хорошо — значит, рядом с Катей будет тот, кто заметит опасность раньше, чем она сама.

***

Следующие дни я наблюдал. Не как мужчина — как отец. Мне нужно было понять, кто эта девчонка на самом деле.

Информация пришла быстро. Мои люди работают чётко.

Мать — алкоголичка. Жива, но бесполезна. Отца нет в принципе — даже в графах. Адель растила себя сама. Учится в театральном, на бюджете. Иногда подрабатывает в кофейне — когда есть время, когда силы. Пишет рефераты и дипломные работы на заказ. Живёт в общаге. Денег в обрез.

Никаких криминальных связей. Никаких покровителей. Никаких мужчин на горизонте. Только учёба, работа и Катя.

Чистая. Своя в доску.

Это успокаивало. И одновременно — нет. Такие, как она, либо становятся великими, либо ломаются. Середины не дано.

***

Первый вечер. Я спустился в гостиную. Катя смотрела фильм, развалившись на диване. Адель сидела в кресле у окна, читала. «Чайка». Снова.

— Чайка — это про нас, — сказал я, проходя мимо.

Она подняла глаза.

— Про кого — нас?

— Про тех, кто стреляет по тому, что любит.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом закрыла книгу.

— Вы читали Чехова?

— А ты думала, я только деньги считать умею?

— Я ничего не думала.

— Врёшь.

Она вскинула голову. Вспышка — быстрая, горячая. И сразу погасила. Взяла под контроль.

— С чего вы взяли?

— Ты смотришь на меня, как на врага народа. Я заметил.

— Просто я не привыкла к людям, которые проверяют подруг своих детей на прочность деньгами.

— Ты не ответила на вопрос про Чехова.

— Читала. Не понравилось.

— Почему?

— Потому что Треплев — слабак. Стрелять из-за того, что тебя не любят? Глупо.

— А что бы ты сделала?

Она задумалась. На секунду её лицо стало серьёзным, почти взрослым. Без защиты.

— Ушла бы. И стала бы лучше. Чтобы она пожалела.

Правильный ответ. Не жертва, не нытик. Тот, кто перерабатывает боль в действие. Такие выживают.

— Спокойной ночи, — сказал я и вышел.

***

Через два дня я застал её в библиотеке. Моей личной библиотеке. Куда я никому не разрешал заходить.

— Тебя не учили, что в чужие комнаты без спроса не входят?

Она вздрогнула. Стояла у стеллажа с моими старыми книгами — теми, что я привёз ещё из Грозного. Детство, юность, всё, что осталось.

— Извините, — сказала она. — Дверь была открыта.

— Знала. Просто любопытство пересилило.

Она хотела возразить, но я перебил:

— Что читаешь?

Она показала. Лермонтов. «Герой нашего времени». Потрёпанный, с моими пометками на полях.

— Это моя, — сказал я.

— Я поняла. — Она открыла первую страницу. — Вы писали на полях. «Печорин — дурак. Надо было брать, пока дают».

Я усмехнулся. Давно написал. Двадцать лет назад.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что Печорин не дурак. Он просто не умел быть счастливым. Когда тебе дают — ты берёшь. Но потом всё равно теряешь. Не в этом ли смысл?

— Философствуешь.

— А вы нет?

Она смотрела на меня через очки, и я видел: она меня не боится. Не лебезит. Не пытается понравиться. Говорит то, что думает. Редкое качество. Опасное, но редкое.

— Иди отсюда, — сказал я. — И больше не заходи без спроса.

— Хорошо.

Она положила книгу на место. Проходя мимо, остановилась.

— Багдан Юсупович.

— Что?

— Вы всегда такой хам? Или только с теми, кто вам не нравится?

Не дожидаясь ответа, вышла.

***

В пятницу был приём. Катя уговорила Адель «привести себя в порядок». Я спустился в гостиную первым. Гости ещё не приехали. Ждал у камина.

Адель вышла через десять минут.

Без очков. Волосы распущены. Тёмное платье с открытыми плечами — не броское, но дорогое. Катина работа.

Я смотрел и анализировал. Не как мужчина. Как отец.

Она была красива. Это факт, не комплимент. Красивая девушка рядом с моей дочерью — это риск. Красивая и умная — двойной риск. Красивая, умная и стойкая — это уже угроза. Не для меня. Для Кати. Такие затмевают. Таких любят больше. Таких ревнуют.

Я должен был убедиться, что Адель не из тех, кто использует Катю как трамплин.

Она спустилась. Подошла.

— Катя сказала, что так надо.

— Катя права.

— Я похожа на дуру?

— Нет. Но ты похожа на ту, кто не привык к таким вещам. Не сутулься. Не прячься. Ты гостья в моём доме. Веди себя соответственно.

Она посмотрела на меня. Взгляд острый, быстрый. Оценивает. Потом кивнула.

— Хорошо.

И ушла к окну. Встала прямо. Не пряталась. Не сутулилась. Слушалась.

***

Вечер тянулся долго. Я следил за ней — незаметно, между разговорами с гостями.

Она не флиртовала. Не пыталась понравиться. Отвечала вежливо, односложно, без улыбок. Не пила — только воду. Не ела почти ничего. Держалась у окна, не лезла в центр.

Правильно. Скромно. Безопасно.

К ней подходили мужчины. Она отвечала, но не задерживала никого. Не давала надежды. Не играла.

Это важно. Моя дочь часто приводила подруг, которые на моих приёмах начинали охоту. А эта — нет. Либо слишком умна, либо слишком честна.

Я подошёл к ней, когда гости отвлеклись.

— Скучно?

— Нормально.

— Врёшь.

Она повернулась ко мне. Без очков её глаза казались больше. В них — усталость.

— Багдан Юсупович, — сказала она тихо. — Зачем вы меня сюда притащили?