Иди на голос

Город был взят ещё полгода назад. Тела князя и двух его сыновей вывесили на всеобщее обозрение под шпилем надвратной башни, и они висели там до тех пор, пока вороны и непогода не совлекли с костей последние клочки плоти. Жители окрестных деревень ждали, что вот-вот над стенами взовьётся пламя, но предавать древнюю столицу огню захватчики не спешили. Вместо этого город стал отстраиваться – с такой быстротой, на какую только были способны согнанные со всех концов страны каменщики.

Брат Лейлы тоже должен был быть там, но удача в кои-то веки повернулась к нему лицом. Как ему удалось сбежать – Лейла не спрашивала. Когда Андрис ввалился в дом, бледный, как мертвец, и приказал: «Собирайся!», она подчинилась без лишних вопросов. С двумя узлами, по одному на каждого, они бежали ночью, как воры. На вопрос Лейлы о том, куда же они направляются, Андрис загадочно ответил: «В леса».

И снова Лейла покорилась, предоставив всё воле и разумению брата. Брат был умный, куда умнее большинства людей, которых знала Лейла: мало того, что Андрис был мастер по камню, часто уезжал в город, а два лета назад ездил в столицу строить дом тамошнему сильному человеку – он мог даже читать по-писаному, если буквы были достаточно большими, и, подписываясь, ставил не крестик, а выводил своё имя полностью. Если бы не Андрис, Лейла и понятия не имела бы о том, откуда взялась эта напасть – странные северяне, не говорящие по-человечески, а только болтающие между собой на каком-то птичьем языке. Оказалось, что война шла уже давно – только Лейла, живущая в своём мире, ограниченном кухонной печью да огородом, ничего об этом не слышала. Андрис говорил, что северяне пришли откуда-то издалека, за тысячу лиг, и что сначала они забирали себе другие земли, а теперь вот дошло дело и до них.

Зачем северянам понадобилось столько земли и почему для этого нужно было затевать войну, объяснить не мог даже Андрис, и Лейла пребывала в недоумении. Ладно бы они эту землю пахали и растили на ней хлеб, как все добрые люди, – так нет же, им это, похоже, без надобности. Старики говорили – Лейла слышала собственными ушами – что северяне идут к морю, туда, откуда на кораблях увозят хлеб, а назад привозят богатые товары. Верить этому или нет, Лейла не знала. До моря было далеко – дальше, чем до соседнего села, дальше даже, чем до столицы, и что там делать честному человеку, Лейла не представляла. Да и корабля она никогда в глаза не видела – если, конечно, не считать речных лодчонок, на которых деревенские переплывали на остров, где водилась прорва синей ягоды. Врут, наверное, старики.

Зачем идти в лес, Лейла поняла и без Андрисовых объяснений. Пожалуй, сама она сделала бы ноги ещё раньше – уж больно страшно стало в округе после того, как князь, которого обложили в столице, как барсука в норе, всё-таки открыл городские ворота. В их деревню уже два раза наведывались конники – много ражих парней на сытых лошадях и с железными пиками. Лейла, не помня себя, пряталась в огороде, в выкопанном братом тайном погребе, слушая, как в доме летит с полок посуда и переговариваются на своём непонятном языке налётчики. Да что посуда – миски-то с кружками дело наживное, а вот то, что скотину увели – беда так беда. Корову свою Рыжуху Лейла любила, даже разговаривала с ней, как с человеком, а перед дойкой всегда разводила ей курево от мошки и подмывала вымя тёплой водой. Когда к скотине с добром, и она отвечает тем же. Разумной, ласковой Рыжухи было жалко до слёз, да и без молока приходилось туго – ни тебе маслица, ни простокваши забелить похлёбку, да к тому же Лейла молоком, случалось, и приторговывала. Кур тоже забрали и всех поросят – а ведь Лейла любовно откармливала их парными отрубями и брюквой! При мысли о том, что её поросят сожрёт северянская солдатня, хотелось реветь белугой.

Да что поросята! Лейле ещё повезло – оба раза её убежище осталось необнаруженным. А вот подружку её, смешливую черноволосую Майю, северяне нашли – и учинили с ней такое, что и сказать-то язык не повернётся. А в деревне по соседству, говорят, сожгли заживо целую семью – мать и троих ребятишек – за то, что женщина не пожелала отдать последнюю козу. Козу всё равно забрали, а хозяйку с детьми втолкнули в дом, заложили дверь снаружи, да и подожгли с четырёх углов. Лейле рассказала об этом соседка, а той – ещё кто-то. Такие вот дела теперь творились, и когда всему этому конец – можно было только гадать.

Поэтому Лейла была только рада сбежать куда подальше – хоть бы и в лес, туда северяне авось не полезут. В конце концов, лес – ну что лес? Чай, не омут, не потонешь. Лес, он ведь, глядишь, и прокормит – где грибами, где ягодой, а Андрис при случае, может, и дичи добудет. Пока лето, можно жить и в землянке, а к осени они срубили бы себе какой-никакой домишко. С топором да долотом Лейла обращаться умела не хуже брата. Ничего, и в лесу прожить можно.

Они с братом шли всю ночь, а потом ещё весь день – поначалу чуть ли не ползком, перебежками, пугаясь каждого куста, но потом осмелели. За неполные сутки отдохнуть пришлось только один раз – когда на пути попался чистый холодный ручей, из которого можно было напиться и набрать воды про запас. А затем – снова в путь, по лесному бездорожью, потому что проторенных троп Андрис старательно избегал. Лейла ступала за братом след в след, ожесточённо отмахиваясь от комаров и звучно хлопая себя по голой шее. Когда обычный лесной полумрак сгустился, а вершины деревьев зазолотились, Андрис бросил свой тюк на землю и скомандовал:

– Спать!

И Лейла тут же уснула на жёсткой сырой земле – так крепко она не спала и дома возле печки. Уж на что она привычна к работе, кажется – хоть в соху пряги вместо лошади, а побегай-ка цельный день по лесу, да ещё с узлом за спиной – все ноги собьёшь да спину наломаешь. Сон обволакивал её, затягивал, как трясинная подушка на болоте, куда она, бывало, ходила за клюквой, и уже померещились родные бревенчатые стены, и мама – живая-здоровая, как будто не схоронили её ещё четыре зимы назад – сидела, улыбаясь, возле огня…

– Поднимайсь! – проревело над ухом, и Лейла почувствовала, как сильные руки хватают её, точно тряпичную куклу, и рывком тянут вверх. – Кому говорю!

Грубо оборванный сон уходил медленно, по капле, и голова у Лейлы гудела, точно литой колокол. Перед ослеплёнными огнём глазами расплывались два неверных силуэта.

– Кто такие? Чего здесь забыли? – спросил второй голос, не такой рявкающий, как первый, и вроде бы моложе.

– Мы ничего… мы на ночлег! – это уже брат. Голос хриплый со сна и дрожит, как заячий хвост. – Мы плохого не делали!

– На ночлег, говоришь, – в грубом голосе прозвучали недобрые нотки. – И с чего же тебе посередь леса ночевать охота припала?

– Мы… мы, м-мы, м-мы…

– По-моему, врёшь ты, братец, – второй заговорил с лаской, от которой волосы у Лейлы встали бы дыбом, если бы не были плотно стянуты в косу. – Разнюхать пришёл, где прячемся? Ну так плохой из тебя подглядчик вышел, голуба моя. Совсем никудышный.

– Я н-не…

– Говори толком! – прикрикнул первый! – Или не выдержу, проверю, какого цвета у тебя кишки!

От этих слов Лейла чуть не шмякнулась на землю кулём.

– Добрый человек! – пискнула она. – Погоди, не горячись, дай слово молвить!

Лейла так и не поняла, чем парень был ошарашен сильнее – тем, что его назвали добрым человеком или же тем, что вдруг заговорила баба.

– Крестьяне мы, – пользуясь повисшей тишиной, зачастила Лейла. – Тут ежели к полудню идти, за лесом река будет, а в излучине аккурат наша деревня и есть…

– Тьфу, дура! – ожил вдруг Андрис. – «Крестьяне»! Это ты всю жизнь свиней пасла, а я в городе самому князю палаты строил!

– Помолчи, – лениво приказал ему второй, тот, который помоложе. – У бабы у твоей язык получше подвешен.

– Я не баба, – разуверила их Лейла. – Ой, что говорю! Не его, то есть, баба. Сестра я ему, на пять зим моложе. Он правду говорит, он учёный, он по камню работает, по дереву тоже может. А моё дело известное – подать, принять, обстирать, ну там, скотину обиходить, за огородом приглядеть, воды принести…

– Короче! – нетерпеливо прервал её первый. Лейла поняла, что опять говорит что-то не то, и густо залилась краской.

– Простите, добрые люди, я с господами важными говорить не учёная, – скороговоркой призналась она. – Так вот, деревеньку нашу северяне…

– Пожгли, что ли?

– Нет, не пожгли пока, – мотнула головой Лейла. – Курей забрали, овец, свиней, зерно, пшеницу повытоптали, но не жгли покамест. А что нам – ждать, что ли? Ну мы, известное дело – ветром подпоясались, да и в путь.

– Ветром, говоришь… – выразительно молвил первый, поведя рукой в сторону их с Андрисом узлов.

– А, это… Ну так известное дело – хлебушка с собой прихватить надо, да сальца у меня ещё добрый шматок оставался, да соли чуть-чуть, да огурчики на крайней грядке поспели. Не им же оставлять! Да и в дороге – как без еды-то? Ты ж сам вроде воеводы, как же не понимаешь?

Парни расхохотались.

– Да, Альвин, как же ты так-то? – сквозь смех поинтересовался второй, хлопнув товарища по плечу.

Лейла не поняла, над чем они смеются, но решила, что над ней и над её узлами со снедью. Вот ведь мужичьё недомысленное, даром что оружные ходят! То, что они не из господ, хоть и воины, Лейла уже поняла, но вывод свой благоразумно оставила при себе.

– Зря смеёшься, добрый человек, – с обидой в голосе заявила она. – Еда, она, знаешь, рук не оттянет.

– Это точно, – согласился тот, которого звали Альвин. – Сало есть, говоришь?

Лейла кивнула, уже хорошо понимая, куда ветер дует. Ну что ж, и на том спасибо. Лучше уж поросячье сало отдать, чем если с тебя самого сало срежут.

– Подбирайте, – скомандовал Альвин, кивком указав на их с Андрисом сиротливые узлы. – К воеводе пойдём.

Кулак, всё это время сжимавший кишки, слегка разжался, и Лейла вздохнула почти свободно. Убивать вроде бы раздумали. Похоже, тут всё решает этот самый воевода, к которому их и ведут. Ох, лишенько! А ну как не поверит им воевода?

Воевода, видно, забрался далёко, в самый урман. В такую чащобу не забрёл бы никакой охотник, хотя зверьё тут наверняка водилось вкусное и жирное. Лейла спешила за Альвином, едва не утыкаясь ему в спину, торопливо переставляла усталые ноги, боясь отстать – в урмане не было и намёка на тропинку, и Альвин вёл их по каким-то своим, одному ему известным приметам.

Наверное, Лейла задремала на ходу – во всяком случае, она упустила момент, когда чаща вокруг расступилась, и перед ней засияли костры.

– Стой, кто идёт?

– Не видишь, что ли, глаза повылазили?

– Поговори у меня, Осберт! Сказано было – отвечать, как положено!

– Пропусти лучше. Дело у нас. К воеводе.

– Смотри, доложу! Настоишься за такие дела на часах!

– Ладно, ладно, уйди с дороги, – отмахнулся Осберт. – Раскулдыкался! А вы что нога за ногу тащитесь? – это уже Андрису с Лейлой. – Шевелитесь, мухи сонные!

И Лейла покорно затрусила вперёд.

– Эти люди – не лазутчики.

Лейла не сразу осмелилась поднять взгляд на того, кто произнёс эти слова, прозвучавшие в её ушах музыкой. Стоило этому человеку заговорить – и Альвин с Осбертом, да и все остальные, тесно окружившие её и Андриса, тут же замолчали и расступились. Лейла подумала, что этот человек привык приказывать – и привык, что его приказам немедленно подчиняются.

– Посмотри на меня.

Лейла подняла голову – и тут же отвела взгляд в сторону.

– Не бойся.

– Она и не боится, – хохотнул Осберт. – Это брат у неё по недосмотру парнем родился!

Воевода даже не раскрыл рта, только бросил на болтуна взгляд – и Осберт умолк, как печёный поросёнок, которому в рот запихнули яблоко. Лейла с трудом подавила улыбку. Так тебе и надо, дубина стоеросовая. Да Андрис раз во сто умнее тебя, а что сегодня оплошал – так немудрено: поди-ка соберись с мыслями, когда тебе в лицо тычут факелом, а в спину – копьём! Молодец воевода.

– Тебе и твоему брату я разрешаю остаться, – снова заговорил воевода. – Ты будешь при кухне – стряпухой.

От радости Лейла позабыла держать голову опущенной – и впервые взглянула воеводе прямо в лицо.

Вот уж чего Лейла не ожидала, так это того, что воевода окажется таким молодым. Он был от силы зимы на три старше Андриса, хотя светлая борода и прибавляла возраста. Только сейчас Лейла заметила, что из всех мужчин Андрис был тут единственным безбородым – по крайней мере, насколько хватало глаз.

А ещё воевода был высоким – на добрых полголовы выше Андриса, а уж о Лейле и говорить нечего. Шлема на голове не было, но в нагрудных пластинах доспеха отражался огонь, а на богато изукрашенном поясе висели ножны с мечом. Но будь он даже босой и одет в робу, Лейла всё равно нутром бы почуяла, что это птица другого полёта – не чета им, деревенским, не чета даже немногим виденным ею городским, и уж, ясное дело, не чета этим олухам – Осберту и Альвину.

Настоящего воина видать за версту – даже ей, неучёной деревенщине.

– А мне что прикажешь, воевода?

Поглощённая своими мыслями, Лейла не сразу сообразила, что это подал голос Андрис.

– И тебе дело найдётся, – невозмутимо ответил воевода. – Стрелять научим. Если повезёт, то и меч себе раздобудешь. А пока землянками займёшься, там работы – непочатый край. Крыши дёрном обложишь, щели законопатишь, да ещё и печки сложить надо – зима не за горами.

– Ай, спасибо тебе, воевода! – обрадовался Андрис. – Кланяйся, дура! – зашипел он Лейле в ухо.

Та поспешно согнулась в поясе.

– Только вот жалобу до тебя имеем!

От ужаса Лейла чуть не ткнулась носом в землю. Ой, что сейчас будет! Что Андрис творит? Вот осерчает воевода да и прогонит их к лешему!

Но воевода лишь поинтересовался всё таким же ровным голосом:

– Что у тебя за жалоба?

– Да вот они – Андрис ткнул пальцем в сторону Альвина с Осбертом – хлеб отобрали и сало! Последнее, трудом нажитое…

Воевода сделал знак рукой – и Альвин и Осберт выросли перед ним, как из-под земли.

– Снова, значит, за старое взялись.

Ражие парни молчали, только Осберт ковырял землю носком сапога.

– Копья!

Лейла не поняла, что он имеет в виду, но Альвин с Осбертом, видно, поняли – молча, по-прежнему без единого звука, протянули свои копья двум воинам, стоявшим позади воеводы.

– Воин не бывает вором.

– Так ведь все ж…

– Мой воин – не бывает.

– Не гони, воевода! – взмолился Альвин, кидаясь на колени. Воевода брезгливо посторонился. – Что хочешь делай, только не гони! Оставь при себе!

Воевода молча сделал шаг прочь, но перед тем, как выйти из круга костра, всё же обернулся.

– Оставлю. Портомойничать и воду таскать.

– Воевода, погоди! – всполошился Андрис. – А это… сало с хлебом – как же?

– На кухню отнесёшь. А ты думал – что же? – воевода слегка сдвинул брови в ответ на потрясение на лице Андриса. – Я тебя под защиту беру, спать будешь на нашей постели, греться у нашего костра, а припасов в общий котёл пожалел? Мои люди шесть лун как сала в глаза не видали.

К удивлению Лейлы, оказалось, что её жизнь в лагере не сильно отличается от той, что была в деревне. У мужчин, ясное дело, всё было иначе. Если они не упражнялись на мечах и с луками, то куда-то уходили – иногда до темноты, иногда на несколько дней. Куда уходили – Лейла не знала.

Попробовала как-то спросить у Андриса, но брат сразу окрысился:

– Чего любопытничаешь? Не твоё это бабье дело!

А её бабье дело было – при кухне. Совсем как дома, если не считать того, что в деревне всё-таки было много проще. Вода там была в колодце, её не надо было таскать из речки по косогору – наказанные Альвин и Осберт отлынивали от своих обязанностей, как могли. Указом им был только воевода, но беспокоить его по таким пустякам Лейле не хотелось. Да и печь дома была добротная – каменная, обмазанная глиной, с такой тягой, что в трубе аж ревело. Здесь стряпать приходилось на костре, да и развести его была целая наука. В первый же день под навес, заменявший кухню, явился помощник воеводы – потом Лейла узнала, что его звали Летард – и заявил:

– Увижу дым – всё варево в огонь вылью!

Жечь костёр без дыма Лейла научилась быстро. Для этого требовалось заранее, чтобы потом лишний раз не бегать, наготовить дров – да не хвороста, не валявшегося лапника, а сухостоя, да чтобы без лишайника был, звонкий, как барабан. Тогда дыма не было, а лишь дрожал над костром горячий воздух. Каждый день Лейла притаскивала на себе по четыре вязанки дров, сваливала их у кострища и шла по воду. Натаскав воды, разводила огонь и принималась кашеварить – из чего придётся, выбор был невелик. По приказу воеводы каждый день в урман снаряжались по двое охотников – если им везло, то похлёбка была с мясом, но бывало и так, что те возвращались с пустыми руками. Лейла приноровилась варить сныть, крапиву и бархатистые мягкие лопухи. Ни репы, ни брюквы, ясное дело, не было, и для сытности Лейла добавляла в похлёбку толстые мучнистые корневища рогоза, который в изобилии рос вдоль берега реки. Корни шли в котёл, а плоскими листьями, похожими на лезвия ножей, Лейла догадалась укрепить навес, чтобы не протекал и дождевая вода не лилась прямо в похлёбку. А в пойме, чуть подальше от того места, где Лейла брала воду, обнаружилась прорва щавеля – при одной мысли о его кислых и сочных листьях рот наполнялся слюной.

Беда была разве что с хлебом. Когда отлучки мужчин затягивались на несколько дней, они, бывало, возвращались с припасами – мешками с мукой, луком, а один раз притащили даже бочонок солонины. Но принесённая снедь расходилась быстро, а живот старого добра не помнил – Лейла уже знала, что сколько бы она ни съела ввечеру, утром проснётся всё от той же тянущей, сосущей боли в кишках. И не было от этой боли иного средства, кроме еды – а той было мало, и с каждым днём всё меньше. Лейла с остервенением мешала черпаком в котле, стараясь не вдыхать сытно пахнущий пар, но в животе всё равно громко пело. Потом приходили мужчины – много злых, голодных, усталых мужчин, каждый со своей миской, и Лейла снова принималась перемешивать похлёбку, стараясь налить каждому погуще, со дна. Два огромных котла пустели тут же. Лейла сливала остатки похлёбки – если они были, конечно – в ведро и тащила котлы к реке, отмывать, пока не засохло. Если быстро управиться, можно было поесть и самой. Из ведра Лейла плескала остывшую похлёбку в собственную миску, да это была и не похлёбка даже – оставшаяся от неё бурая жижа, в которой иной раз попадался разваренный лист лопуха или крапивы.

Воевода иногда приходил есть вместе со всеми, но чаще Лейла относила похлёбку ему в землянку. Землянок в лагере было довольно много – больше, чем пальцев на одной руке. В каждой из них жили по несколько человек, но у воеводы была своя, которую он делил только с Летардом.

Летард Лейле не нравился. Во-первых, она никак не могла забыть его угрозу вылить похлёбку в костёр (ты бы сам встал до рассвета, да дров наколол, да воды натаскал, да кореньев начистил, да поесть приготовил – кулём свалишься!), а во-вторых, Летард, по мнению Лейлы, позволял себе грубо разговаривать с самим воеводой. Самое удивительное, что воевода, никому не дававший спуску, словно бы и не замечал Летардова свинства. Как-то раз, спускаясь по укреплённым досками ступеням, Лейла услышала обрывок разговора, не предназначавшегося для её ушей.

– Знаю, – это говорил воевода. – Знаю всё, что ты скажешь. Твоя правда. Ну так ступай, я ведь не держу.

В землянке что-то громыхнуло – похоже, Летард в сердцах бухнул кулаком по деревянному, грубо сколоченному столу.

– Ну при чём тут это? «Ступай, ступай»! Сам знаешь, я тебя, дурака елового, не брошу. Я просто никак в ум не возьму: чего ты ждёшь? Чего здесь сидеть-высиживать? Или ты подмоги дожидаешься? Откуда она возьмётся, эта твоя подмога? Медведям, что ли, копья раздашь?

– Росомахам.

– Тебе всё шутки шутить! Я тебе говорю: добром не кончится. Сам знаешь, что бывает, если всякий сброд в отряд набирать! Воруют, говоришь? Так это ещё цветочки! Ещё пару лун тут посидишь – таких ягодок дождёшься, что мало не покажется.

– Сам знаю.

– Да тебе хоть кол на голове теши! – в сердцах воскликнул Летард. – Знает он! Послушай: я тебя хоть раз подвёл, а? На границе с тобой стояли. Купцов этих чёртовых толстозадых охраняли. В столице ты отрядом командовал, так я всё это время с тобой был! И когда северяне пришли – тоже!

– Я помню.

– А что меня из-под мечей вытащил, помнишь?

– И это помню.

– Так вот, долг платежом красен, слыхал про такое? Добра ведь тебе желаю! Послушай меня: брось ты всё это. Уйти – успеем. До моря доберёмся, на корабль наймёмся – вот жизнь будет, а? А здесь что? Пропадём ведь ни за грош.

– Уходи. А я подожду пока.

– У-у, дурак! – взвыл Летард в бессильной злобе. – Твердолобый!

В землянке прозвучали шаги – наверное, воевода подошёл вплотную к Летарду и заговорил так тихо, что Лейла едва разобрала:

– Я – княжеский воин. Я на мече клялся. Скажешь, не было этого?

– Да ведь князя твоего давно уже нет! Был князь, да весь вышел!

– Князя нет, а люди остались. Кто им заступа теперь, кроме меня?

– Хороший из тебя тут, в лесу, заступник!

– Ты не забывайся, друг, – впервые в голосе воеводы прозвучали металлические нотки – те самые, с которыми он обращался с пойманному с поличным ворью. – Пятьдесят отрядов без малого перехватили! Пятьдесят! А в каждом – солдат по двадцать, если не по тридцать. Это, считай, на тысячу северян меньше.

– С тобой чтобы спорить, нужно гороху наесться.

– А ты не спорь. Если не любо – я никого не держу. А раз уходить не желаешь, так изволь приказы выполнять!

– Слушаюсь…

Летард так резко рванул на себя дверь, что приникшая к ней ухом Лейла не успела отскочить – и едва не рухнула в землянку, чудом не расплескав похлёбку.

– Подслушивать, значит?!

– Летард!

Воевода вырос на пороге внезапно – страшный, как занесённый меч. Лейла тоненько пискнула и рванулась было назад, но опомнилась – поставила миску на нижнюю ступень, почти к сапогам воеводы, и, не дожидаясь окрика, кинулась наутёк.

Отмывая потом котлы в холодной воде, Лейла так и сяк перекатывала в уме услышанное. По всему получалось – Летард чем-то недоволен из того, что делает воевода, и боится за него. А воевода Летарда не слушает, потому как у него душа болит за простых людей, которым он поставлен защитой.

И так стало Лейле воеводу почему-то жалко, что вечером, собравшись печь лепёшки, она отсыпала в пустую миску чистой муки и спрятала под приготовленную для растопки щепу. Зерна оставался всего один мешок, да и тот худой, с дряблыми боками, и Лейла давно уже приноровилась смешивать муку с толчёной корой и липовыми листьями, чтобы хватило на подольше. Воины кривились, но ели. Мать когда-то пекла такие же точно лепёшки – давно, когда голод был. Лейла тогда макушкой до столешницы не доставала, но вкус лепёшек помнился ей до сих пор – тёмное тесто было пресным, чуть горьковатым, но вполне съедобным, а голодному брюху казалось – ничего вкуснее и быть не могло. Получались ли её лепёшки похожими на материнские, Лейла не знала – себе пробовать воспрещала, даже миску из-под теста не облизывала, выскребала всё без остатка.