- -
- 100%
- +
Потому, что я привык и мне тридцать пять!
Скрип подъездной двери, бьющий в нос запах, находящейся напротив подъезда помойки. Хруст утренней наледи. Нога вжикает по льду, подлетает вверх, неуклюжие руки исполняют хаотичные пассы, направленные на то, чтобы удержать баланс. Вторая нога взлетает вслед за первой.
Х-хряс-сь! Туловище плашмя хлопается об асфальт. Вылетевший из руки портфель, раскрывает кожаную пасть, разбрасывая по асфальту отпечатанные листы формата А4. Спина дико болит, дыхалка сбита, но надо быстро подниматься. Не дай бог, кто-нибудь из соседей увидит. Засмеют! Хаотично собираю грязные листы комкая бросаю их в портфель. Да уж, перепечатать отчёт я не успею, придётся отдавать его Михалычу в таком виде. Уже представляю изливающийся из бородатой пасти, понос. Прихрамывая иду к своей припаркованной с краю, сплющенной как блин Тойоте, открываю дверь, кряхтя, опускаюсь будто в лужу на низкое продавленное сидение. Стартер, потупив пару секунд, соизволяет запустить двигатель, который гремит будто набитое гвоздями ведро. Ну спасибо хоть на том, что завёлся.
Вот же чёрт, ну почему уже с утра всё идёт через задницу! Я луплю по мягкой оплётке руля. Ну разве успешный человек шлёпается на землю, едва выйдя из подъезда? Конечно же нет. Успешный человек ходит по ковровым дорожкам и не носит пластмассовые говнодавы.
Машина плывёт, чавкая низким бампером по каше из снега и соли. Бурые волны с шумом раздаются в стороны, грязные брызги летят на лобовое стекло. Дорога напоминает мне сточный канал, который бурным потоком несёт на себе мою незадавшуюся жизнь. Где-то за поворотом ждёт воронка, канализационный колодец, которым всё должно закончиться. Вспышки мигающих фар больно лупят по затылку, заставляют неприязненно скомкать лицо.
«Что невтерпёж? Куда ты спешишь, долбаный придурок? Не видишь, какой поток? Езжай как все и не выёживайся!» – бормочу я себе в нос, в то время, как руки нервно выкручивают баранку вправо. Машина, рискуя нахлебаться серой желейной массы, съезжает на крайнюю полосу. Спешащий тип на «БМВ» обходит меня слева, обдавая тяжёлой грязевой волной. За ним летит ещё один и ещё. Селевые потоки с шумом обрушиваются на кузов, заставляя его дрожать.
«Что ж вы творите, скоты?!» – Хочется надавить на газ, обойти всю эту наглую вереницу справа, вклиниться перед тем, самым первым, и демонстративно тащиться на скорости двадцать километров в час, заставляя ползти за собой всех этих баранов. Но всё что я могу сделать это злобно перегазовывая, тащиться по забитому автобусами правому ряду. Я вынужден глотать льющуюся сверху грязь, не потому что правильный, не из-за привитых мне высоких манер. Всё гораздо проще. Меня останавливает страх. Любой из них – тех, кто меня провоцирует, может догнать подрезать, вытащить из машины, избить, или просто унизить на глазах десятков человек, под прицелами бесчисленных объективов авторегистраторов и камер.
«Ты что, не можешь дать отпор, постоять за себя? Ты трус?!» – глаза отражающиеся в трапеции зеркала заднего вида, презрительно щурятся.
«Да! Да, чёрт побери! Я трус! Меня пугает всё, что связано с насилием и унижением. Но больше всего я боюсь не этого! Самый мой большой страх связан с тем, что об этом могут узнать все. Всё что мне приходится делать в этой жизни, это с усилием выдавливать из себя капли смелости, пытаться играть роль уверенного в себе человека».
«Ты уже признаёшься в этом открыто? Ты смирился? Смирился со своей слабостью?!» – глаза в зеркале испускают блики сочувствия.
«А что мне остаётся делать? Врать другим я ещё могу, но себе…устал. Я устал врать глядя в эти глаза, устал произносить глупые мантры: «Я сильный! Я смогу! Мне всё подвластно!». Они не работают.
«Значит ты сдался? – из набухших глаз вот-вот брызнут слёзы. – Тогда зачем всё это? Зачем эти семинары, тренинги? Какого чёрта, ты читаешь эти книги. И сегодня ты снова идёшь туда. Зачем, если надежды уже не осталось?».
«Нет, надежда осталась! Только она меня и держит. Это уже не та надежда, которая обещает, что всё наладится, что впереди ещё много времени, чтобы всё исправить. Это надежда на чудо. Я как ребёнок, который, проснувшись под новый год бежит под ёлку, в надежде, что там его ждёт сокровенный подарок, о котором он так мечтал. Я надеюсь, что именно сегодня встречу Деда Мороза. Когда для надежды не остаётся рациональных зёрен, она начинает питаться ожиданием чего-то аномального!».
Тойота заплывает на парковку, возле офисного центра. Все хорошие места уже заняты, остаётся воткнуть машину в сугроб, либо оставить её посередине. Но этот вариант я отметаю. Михалыч тоже ставит машину здесь. Белая крыша его Крузака возвышается над железными горбами простолюдинов. У Михалыча проблемы с чувством габаритов и он частенько тупит, когда в центре парковки находится помеха из припаркованного незадачливым сотрудником корыта. Я не хочу быть камнем преткновения для своего босса, итак на работе проблем выше крыши.
Сплющенный капот врезается в сугроб, словно в айсберг, бороздит серую массу, пока не зарывается в ней наполовину. Вот здесь моё место!
Нехотя вываливаюсь из салона, с отвращением глядя на серое здание и тянущуюся к нему вереницу сотрудников. Меня ждут очередные восемь часов скуки, уныния и серости. Иногда к этой говенной массе примешивается унижение и страх. Да…да…да черт побери. И на работе всё то же самое. Я обхожу острые углы, терплю оскорбления Михалыча, язвительные замечания бухгалтера и насмешки прочего офисного планктона не потому, что выше всех этих дрязг. Мне просто страшно вступать с кем-то в полемику. Страшно точно так же, как задирать на дороге этих гонщиков. Если бы было не страшно, я бы и сам гонял, наплевав на все правила, я бы вступал в дискуссии, спорил по любому поводу, и использовал удобный момент, чтобы унизить оступившегося. Я бы делал всё то же, что и они, если бы не эта…
«Да говори уже! Сегодня у тебя день откровений!» – укоряющий взгляд проблескивает в отражении зеркальной входной двери.
«Хочешь откровений? Ну хорошо! – я расстёгиваю плащ, подхожу к большому зеркалу в холле, поправляю галстук, презрительно морщусь, глядя на отражение. – Всё это…хорошие манеры, эта грёбаная вежливость…всё враньё…– нервно дёргаю узел, затягивая удавку на шее. – Если бы я мог, вёл себя точно так же, как и все они…– Периферийным зрением смотрю на силуэты пробегающих за спиной людей. Я вёл бы себя как эти приспособленцы, наглецы, хамы, ублюдки и негодяи. Я вёл бы себя хуже каждого из тех, кого, якобы, так презираю. Я бы так же, как и они брал бы от жизни всё, что могу, если бы имел хоть каплю смелости.
Я – чёртов трус, и пора это признать!».
6
– Кем я был? Кем я был! – Я вглядываюсь в нанизанный на вилку тост, будто изучая невиданный доселе минерал. Мне не хочется озвучивать посетившее меня откровение. – Судя по всему, я был обычным человеком…
– Обычным? – Линзы очков Эммануила сверкнули стробоскопами. – Что ты вкладываешь в это понятие?
– Обычный – тот, кто живёт обычной жизнью, не хватает звёзд с неба…– я хрумкаю тостом, который кажется мне пережаренным и горьким.
– Ни на что не претендует и не требует от жизни большего, чем положено…– пытается закончить за меня Эммануил.
– Ну почему не требует…– выплюнув обгорелую корку, я заворачиваю её в салфетку. – Он может и требовать и претендовать…только что толку. И вообще…я не совсем уверен.
– Не совсем уверен? В чём?
– Знаешь…всё это как сон. Как одно из тех видений, посетивших меня этой кошмарной ночью. Только этот сон был самым длинным, он был как бы основой всего. Было ещё что-то абсолютно другое, то что никак не соотносилось с этим основным сном.
Я сжимаю правую руку в кулак и поднимаю её на уровень глаз. С этим кулаком что-то не так. А именно – вместо косточек на тыльной стороне синеет пунцовый, похожий на мозоль, нарост. Сжав в кулак левую ладонь, я вижу почти ту же картину. – Мой двоюродный брат занимался боксом и никогда не упускал шанса ввязаться в драку, или врезать кому-то по чавке. Его кулаки были чем-то похожи на эти…– медленно вращая кулаками, я вглядываюсь в синие наросты. Мне не верится, что эти руки могут быть моими. – Точно такие же кулаки были у местной гопоты. Они нарочно набивали их об груши и стены и даже обкалывали чем-то вроде парафина, чтобы были больше. – Мои губы непроизвольно кривятся. – Где-то в промежутках, когда основной сон обрывался, я видел вот это. – На этот раз я пронёс страшный кулак над столом, едва не касаясь им мясистого носа доктора. – Я видел, как эта кувалда молотит по кирпичной стене. Ещё я видел часы, которые в разы дороже тех, что на тебе. Они слетели с руки во время удара об стену…
– Ты узнал эти часы? – лепечет Эммануил, заворожено глядя на кулак.
– Нет…– я медленно кручу головой. – Не узнал ни часы, ни руку, ни стену. Только сейчас я понимаю, что кулак, возможно, принадлежит мне. Мне непонятно только одно. Как всё это может соотноситься. Человек в основном сне, никак не сочетается вот с этим…– я ещё раз вращаю кулаком…– вот с этим…– медленно поднеся руку к лицу, тычу пальцем в шрам на губе, – вот с этим…– палец упирается в белую полоску, рассекающую бровь надвое…– с этим…– в горбинку на сломанной переносице…– с этим…– в проваленную скулу. – Такое ощущение, что сидящий перед тобой человек всю жизнь занимался боями без правил. Но человек в основном сне…он не такой. Это антипод всему этому…понимаешь? – я ударяю кулаком по столешнице и тут же морщусь от пронзающей руку боли. – Так что из этого сон…– хриплю я, стиснув зубы…– всё что было там, или всё, что происходит сейчас?!
– Тш-ш-ш! – Эммануил накрывает пухлой ладошкой моё запястье. Его шипение походит на звук, издаваемый раскалённой трубой на которую кинули пригоршню снега. – Главное успокоиться и не паниковать. Всё продвигается не так уж и плохо. Ты начал вспоминать, надо только упорядочить эти воспоминания, отделить ложные от реальных.
– Если бы это было возможно…– причитаю я, сдавливая виски пальцами. – В голове какая-то каша.
– Я тебе помогу разобраться с этой кашей! – Карие глаза под линзами щурятся, выдавливая обнадёживающие искры. – Сейчас мы кое во что сыграем. – Эммануил вскакивает, взбодрённый своей же мыслью. Он пару раз проходится вдоль стола, потом бросается к плите, берет кофеварку, разливает кофе по кружкам и ставит их на стол.
– Опять игры? – я горько ухмыляюсь.
– Это будет что-то вроде викторины. – Он пододвигает ко мне дымящуюся кружку. – Сейчас поясню. В твоих обрывочных воспоминаниях, ты увидел некую личность, которую связал с собой. Но там появился ещё один субъект, который полностью диссонирует с этой личностью. Есть некто третий – это тот, кого ты видишь в зеркале, тот кто разговаривает со мной, мучается от фантомных болей и удивляется виду своих кулаков. Есть и четвёртый…
– Четвёртый?! – я удивлённо вскидываю глаза на Эммануила.
– Да…представь себе. Но об этом четвёртом я расскажу в финале. Задача нашей с тобой игры, понять, какая из представленных личностей является твоей. Суть игры в следующем. Я буду задавать вопросы, на которые ты должен отвечать быстро и не задумываясь. Но отвечать ты будешь от имени личности, с которой себя ассоциируешь. Насколько я понимаю, это персонаж из так называемого «основного сна»…
Я делаю утвердительный кивок.
– Даю тебе пару секунд, чтобы войти в образ. Ты можешь сосредоточиться и закрыть глаза. Когда будешь, готов, скажешь…
Мне не нужно закрывать глаз. Я чётко ощущаю личность из сна, которая, скорее всего, и была мной настоящим.
– Я готов!
– Ну тогда, поехали! – Эммануил поболтав ложкой в своём стакане, звонко стучит ей по керамическому ободку, засунув в рот, тщательно облизывает. – Итак…вопрос номер один. Как тебя зовут?
– Артём!
– Сколько тебе лет?
– Тридцать пять!
– Назови своё семейное положение…
– Я женат…есть дочь, зовут Саша! – Я произношу эту фразу намного медленнее и не увереннее, чем предыдущие и заканчиваю почти шёпотом. Мои сомнения мгновенно отражаются в сощуренных глазах под линзами очков.
– Образование?
– Высшее, экономическое.
– Твоя специальность? Я имею в виду, рабочую специальность.
– Старший менеджер экспортного отдела в торговой компании.
– Тебя всё устраивает в твоей должности?
– А что не так? Должность, как должность…– я пожимаю плечами, чувствуя, что виляю, словно девочка.
– Хорошая должность, никто не спорит. И всё же…никогда не посещало чувство, какой-то неполноценности, того, что ты достоен большего; что в твои годы, можно быть начальником отдела, директором департамента, президентом корпорации; что твои ровесники раскручивают многомиллионные бизнесы, становятся олигархами, большими чиновниками, а ты всего лишь менеджер.
– Нет…меня всё устраивает…– цежу я, чувствуя, что начинаю закипать.
– Ну и славно! – Эммануил выставляет перед собой пухлые ладошки, осаживая мой гневный порыв. Его лицо светится от удовольствия, он мысленно поставил в голове очередную галочку. – Ты считаешь себя обеспеченным человеком?
Я отвожу глаза в сторону. Ответ очевиден, но мне не хочется его озвучивать.
– Можно расценивать твоё молчание, как «нет»?
Я киваю.
– Ты считаешь себя счастливым человеком?
Криво ухмыляюсь.
– Поня-ятно! – Эммануил довольно кивает, ставя очередную мысленную галочку.
– Ты часто дрался в детстве?
Я пожимаю плечами, пытаясь вспомнить что-нибудь из детства, неважно из чьего…
– Отвечай быстрее…как чувствуешь!
– Нет! Я вообще не дрался!
– Ты избегал конфликтов и потасовок?
– Ничего я не избегал…просто драки это не моё – раздражённо выпалил я, чувствуя себя школяром, который пытается увильнуть от прямых вопросов строгого родителя.
Потом посыпались вопросы про школьное детство.
«Ты хорошо учился?»
«В каком классе твоя успеваемость снизилась?»
«У тебя была подружка?».
«Ну хотя бы девочка, которая тебе нравилась?»
«На какой парте ты сидел?»
Отвечая на эти вопросы, я всё глубже погружался в воспоминания. В памяти будто оживали лица одноклассников, друзей, учителей, родителей. В глазах замелькали синие костюмы, разрисованная ручкой парта, исписанная мелом доска, летающие между рядами бумажки, строгий взгляд поверх очков, розовое лицо соседа по парте. Его звали Вова…Вова Седых. Я увидел детство и это детство не было порождением сна. Оно уж точно принадлежало мне.
«Было такое, что над тобой подшучивали…издевались?»
«Тебя часто били?»
«Ты жаловался родителям?»
На большую часть вопросов Эммануила я уже не отвечал, а просто отмахивался, или смотрел в сторону, всем видом пытаясь показать, что мне это неприятно. Но ему было достаточно и моего молчания. Оно означало, что допрос ведётся в верном направлении, и следователь нащупал слабое место в алиби подозреваемого.
Тем временем, я вспоминал, и картинки становились всё живее и ярче. Перед глазами появилось щуплое личико Аслана. Он что-то говорит, выпячивая нижнюю челюсть и брызгая слюнями. Я не воспринимаю всерьёз этого дрища, который, едва появившись в классе, пытается качать права. Мне становится смешно, над этим куражащимся недомерком. Я улыбаюсь, я полностью расслаблен. Что может сделать этот дистрофан, который в два раза меньше меня и своими габаритами годится в первоклашки? Я пытаюсь отодвинуть его от себя, толкая в худосочное плечо.
Он бьёт меня в нос внезапно, почти без замаха. Этот удар, будто вспышка молнии, будто разряд тока, который лупит прямо в мозг. Дикая боль, привкус металла, красные круги в глазах. Он бьёт ещё и ещё. Я падаю, громко хныча, закрывая руками голову. Боль, страх, публичный позор – это всё, с чем теперь будет ассоциироваться у меня Аслан . При одном его виде, я буду остро чувствовать боль в носу и ощущать привкус металла. Теперь я буду делать всё, чтобы избегать прямых стычек с Асланом, но он, чувствуя мой страх будет преследовать меня. Его будет возбуждать запах исходящего от меня адреналина, запах моего страха. Аслан станет моим самым жутким кошмаром, но этот кошмар будет не одинок. Ещё будут братья Ковшовы, ещё будет Ваня Сэр из параллельного класса, ещё будет…да много кого будет ещё. Я окажусь в диких джунглях, где нельзя ни на минуту терять бдительность и зевать, чтобы в мгновение не стать добычей хищника.
«Ты занимался каким-нибудь спортом?»
Каким-нибудь спортом? Я пытался заниматься спортом. Я пошёл на бокс, наивно полагая, что перчатки, это что-то вроде, одетых на руки подушек. Моё заблуждение обернулось сотрясением, полученным в первом же спарринге. Пропущенный удар показался мне сродни разбившейся об голову бетонной плите. После этого нокдауна я не мог без содрогания смотреть даже на боксерские поединки, которые показывали по телевизору.
Любовь к футболу, остыла в тот день, когда мне засветили мячом по причинному месту. Это был особый вид боли, нетерпимой, раздирающей, превращающий тебя в жалкое, катающееся по траве и скулящее животное. Если попадание этим же мячом в лицо и жёсткие стыки, (когда вместо мяча, нога соперника прилетала в берцовую кость), не отвадили меня от футбольного поля, то прилёт между ног сделал это раз и навсегда.
До поры до времени, я любил кататься на лыжах, пока в один из морозных дней при спуске с пригорка, не слетел с лыжни. При падении лыжи вывернуло так, что я получил сильнейший вывих ноги. Чувство, когда твой голеностопный сустав выкручен наизнанку, незабываемо. Одно только воспоминание об этом виде боли заставляет меня неприязненно скривить рот.
– Тебе не хотелось совершить что-нибудь экстремальное, например, пройтись по карнизу, или прыгнуть с шестиметровой вышки?
Я усмехаюсь, и эта непроизвольная реакция являентся ответом на вопрос Эммануила.
– Разумеется, это глупо…но молодость, азарт, девчонки, которые, (как нам казалось), любят самых смелых…
Девчонки хм-м! Если поставить на одну чашу весов самую красивую девчонку, а на другую нагрузить все мои фантазии о возможном несчастном исходе рискованного предприятия, чаша со страхами будет иметь значительный перевес. Я не был ущербным; мне, как и всем хотелось завоёвывать женские сердца, иметь кучу друзей; мне так же, как и всем хотелось стоять на пьедестале. Но меня удерживала память. Моя голова, могла в мельчайших деталях воспроизвести каждое полученное мной болевое ощущение. Фантазия накладывала эти ощущения на спорную ситуацию, и в мозгу тут же загорался красный сигнал светофора.
Разобравшись с детством, Эммануил перекинулся на более зрелый период моей жизни, точнее, жизни персонажа, с которым я себя ассоциировал.
«Ты часто ссоришься с женой?»;
«Ты задерживаешься на работе?»;
«Тебе не кажется, что иногда, твоя персона является объектом насмешек?»;
Вопросы про взрослую жизнь были такими же неприятными и имели схожий уклон. Отвечая, или просто отмалчиваясь от этих хлестких, как пощёчины вопросов, я поймал странное дежавю. Мне вдруг показалось, что кто-то уже задавал мне подобные вопросы. Только где и когда это было: в той жизни, в этой, или всё это просто порождение моего мозга?
– Тебе нравится отстаивать свою точку зрения?
– Нравится ли мне спорить?
– Вопрос был немножко про другое. Спорят иногда на пустом месте, просто так, чтобы показать свою осведомлённость. Твоя точка зрения, это то, в чём ты убеждён, твёрдо знаешь, что это именно так, а не иначе. У любого человека, даже самого недалёкого, есть то, во что он твердо верит. Так вот, когда дело касается именно такого вопроса, ты можешь за него постоять?
– Может быть…но не помню, чтобы мне приходилось это делать. Если я даже и уверен в чём-то…в какой-то идее, всегда найдутся люди, которые отстоят её лучше меня…
– И выдадут эту идею за свою! – Эммануил издает звонкий щелчок пальцами.
– Это не всегда так, хотя…
– То есть тебе не знакомо чувство, когда ты кладёшь оппонента на лопатки, хотя бы даже в дискуссии?
Я отрешённо мотаю головой, мол, пусть будет так, как ты думаешь.
– Что ты чувствуешь, когда на тебя кричат?
Этот неожиданный вопрос заставляет меня встрепенуться и почесать подбородок.
– Просто скажи то, что приходит в голову первым.
– Боль! Я чувствую боль!
– Эта боль, она какая? Просто надуманная, или похожая на конкретную боль? Например, на зубную, на боль в животе или головную?
– Это ощущение схоже с тем, когда тебя бьют по носу. Эммануил, тебя когда-нибудь били по носу?
– Может быть…– он скашивает глаза, будто что-то вспоминая. – Да, что-то было, но это не оставило во мне таких живых ассоциаций. И вообще, вопросы сегодня задаю я! – прикусывает нижнюю губу, формулируя следующий вопрос. – Значит ли это, что вступить в сложный разговор для тебя всё равно, что подраться?
– Может быть…да…наверное…– мной снова овладевает чувство, будто мне уже приходилось отвечать на подобные вопросы.
– Как часто ты выпиваешь?
– Довольно часто. Это помогает мне расслабиться…снять стресс.
– А бывает такое, что ты напиваешься в хлам?
Я закатываю глаза в потолок и чешу подбородок.
– Нет!
– Тебя что-то останавливает? – Эммануил сам отвечает на свой же вопрос, целясь в меня указательным пальцем. – И здесь тебя сдерживает она! Маячащая на горизонте, головная боль! Я прав?
Я пожимаю плечами.
– Ну-с на этом всё! – Он шлёпает ладошками по зеркальной столешнице. Его лицо сияет. Похоже – он очень доволен проведённым допросом.
– А дальше что?
– А дальше? – Дальше самое интересное! Кстати, кофе-то совсем остыл, а мы и забыли! – он бодро вскакивает со стула и семенит по гостиной своей пингвиньей раскачивающейся походкой. – Итак – что мы имеем? – один за другим выдвигает шкафчики кухонного гарнитура, открывает дверцы, словно то, «что мы имеем» должно находиться в одном из шкафов. – Мы имеем несколько личностей…нет…даже не так; – на мгновение застывает у открытого пустого шкафчика. – Мы обладаем некими знаниями об одном и том же субъекте. Этих знаний несколько…– Он продолжает семенить из угла в угол, словно эти хаотичные движения помогают ему чётче сформулировать мысль. – Знание номер один. Это то, что знаем мы оба. Не каждый по отдельности. Это знание, которое принадлежит нам двоим. Итак, что мы с тобой знаем об объекте. Не так уж и много, учитывая короткий срок, прошедший с момента твоего возвращения. Это тёртый калач, судя по количеству шрамов на теле и сбитым кулакам. Этот парень прекрасно разбирается в оружии, хорошо ориентируется на местности и имеет довольно приличную спортивную форму. – Он берёт нож со столешницы, осторожно трогает пальцем широкое лезвие. – Складывается впечатление, что этот парень твёрд как камень и в чём-то может быть даже опасен. Но есть одно «но». Этот парень не помнит кто он. И это ещё полбеды. Он совершенно не переносит боль, что не состыкуется с отметинами на его теле. Пока что «знание номер один» ограничивается только этим. – небрежно швыряет нож на столешницу. – Перейдём к «знанию номер два». Это знание принадлежит только тебе, но сегодня мы сообща приоткрыли его завесу. – Открывает холодильник. В линзах очков отражается жёлтый свет встроенных светильников. – Объект которого знаешь ты, немного отличается от того объекта, которого знаем мы оба; – достаёт кусок сыра, щупает его, сдавливая большим и указательным пальцем. – Сказать, что он мягкий, было бы не совсем правильно. Он скорее хрупкий. – бросает сыр обратно, закрывает холодильник. – Человек который может в любую минуту сломаться, как тонкий лёд. Он не любит рисковать и обходит стороной острые углы не потому, что считает, что так правильней. Потому, что по-другому просто не может. Он бережёт свою хрустальную конструкцию, которая может рассыпаться от любого неосторожного действия. Как психологу с большим стажем мне очень хорошо знаком такой тип людей. – обходит стол и оказывается у меня за спиной. – В них нет ничего ущербного. Просто такая тонкая душевная конструкция. Те её обладатели, что живут с ней в гармонии довольно счастливы и даже успешны. Они принимают себя такими, какими их создал господь бог. Они не лезут на рожон, но умеют находить обходные пути. Многие из таких хрустальных людей превратили хрупкость в своё преимущество. Они занимаются творчеством или интеллектуальным трудом, неплохо зарабатывают, а их личной жизни может позавидовать любой из так называемых «мировых парней». Кстати, твой покорный слуга, относит себя именно к таким людям. Речь идёт о тех, кто принимает себя, но наш субъект, к сожалению, не такой. – Я чувствую, как его руки осторожно ложатся на мои плечи. – Он ненавидит себя, эту хрупкость, он ненавидит свою жизнь, которая, по его мнению, не задалась. Он мечтает стать смелым и сильным человеком, (в его понимании), но осознаёт, что время уходит и большая его часть уже упущена. Этот человек глубоко несчастен. – Эммануил убирает руки с моих плеч, обходит стол и снова появляется в моём фокусе, красномордый, довольный. Он походит на человека, испытывающего триумф. – Я всё сказал правильно, ничего не упустил?