517-й день Гейдельберга

517-й день Гейдельберга

Часть первая. Уголь

Пролог

Участники революции — кто они? Ветераны? таршее поколение, которое хочет вернуть всё на круги своя, ведь только они помнят, как было раньше? Может, осознанные взрослые, которые понимают, на что идут? Отважные матери, которых ведет к цели желание мести за своих сыновей? Государственные деятели, прекрасно понимающие, как устроен политический мир изнутри?

А что, если участниками являются подростки-студенты, только достигшие совершеннолетия? Они понимают, на что идут? Они осознают последствия своих решений? Наверное, ими движет то же чувство ностальгии, что и старшим поколением, и то же чувство осознанности, что и взрослыми.

6 января 1966 года на главной площади Берлина была повешена девушка, организовавшая восстание против президента Франгервела. Через 5 месяцев были казнены остальные студенты-участники революционной организации под названием «Союз спасения». После их смерти в столице Германии был воздвигнут памятник. Вокруг него и по сей день ходят дети, взрослые и старики, всматриваясь в высеченные из камня храбрые лица подростков.

К сожалению, только один из десяти студентов смог увидеть, что их восстание имело смысл, что оно кардинально изменило жизни людей, подарив им свободу.

Перед Вами история, как это произошло.

Глава 1. Сомнения

В войнах часто оказывается победителем одна страна, или же, один союз стран. В войне 1961 года не оказался победителем никто.

2.10.1964

Небо было застлано тёмно-серыми тучами, которые зловеще нависали над всем Гейдельбергом. В этом маленьком городке к Юго-Западу от Берлина практически не осталось постоянного населения. Многие приезжали по работе, ещё больше — уезжали. Здесь на постоянной основе оставались жить лишь бедные семьи, родители в которых не имели возможности получить государственную должность, потому что часто не принимали из-за образования, ещё чаще — из-за взглядов… Гейдельберг был одним из самых экономически неразвитых городов Франгервела, с самым неудачным географическим положением. Родиться здесь означало всю жизнь бедствовать и ощущать на себе все возможные последствия отсутствия социального лифта. Поговаривали, что люди, родившиеся в Гейдельберге, умирали в нем же, не продвинувшись ни в личной, ни в профессиональной сфере. Существование жителей этого городка было, можно сказать, бессмысленно. А всё было из-за одного: Гейдельберг находился в двух днях езды на лошади от столицы, что, в отсутствии любого другого транспорта, было очень далеко. С другой стороны — город был не настолькодалек от столицы, что подразумевало его нахождение под полным контролем государства и невозможность избежания формальностей и законов. Но несмотря на всё это, в Гейдельберге можно было найти счастливых людей, хотя их и было мало. Нужно было лишь зайти вглубь леса, в самую чащу, где на опушке стояла четверка одиноких кирпичных башен, маленькая деревянная пристройка с конюшней и загоном для коров…

Поглядывая на скудные улочки города, Шэрон Кингсли поежилась, прикладывая дрожащие от тревоги пальцы к тёплой шее своего гнедого коня. Её голову переполняли всевозможные мысли, зубы сами по себе кусали раскрасневшиеся губы, и сердце билось чаще, чем прежде. Она боялась, по-настоящему боялась, и не могла скрывать ни своего страха за будущее, за себя, за жизнь, ни страха за весь мир. Плотнее усевшись в седло, Шэрон подтолкнула Ферда вперед вжимающим движением в его бока. Она проезжала по вымощенной крупным камнем Тропе философов мимо дома своего друга, герра Дальмайера.

Домик старичка был деревянный, построенный на скорую руку в первые послевоенные годы, когда жилищ в городе было катастрофически мало. Он находился в тени поредевших деревьев, кустарничков и высоких столбов радиостанций. На крохотном участке перед домом располагались коротенькие ряды грядок, в которых была уложена некрасивая, сероватая земля, а в ней проклевывались росточки недавно засеянных кустиков. Поодаль красовалась одна единственная яблоня, на которой поспевали маленькие зеленые кисленькие плоды.

Подъехав совсем близко к жёлтому низенькому заборчику, Шэрон замедлилась и подняла взгляд на окошко, занавешенное изнутри розово-беленьким тюлем. За полупрозрачной тканью виднелось нахмуренное личико старичка. Даже с улицы Шэрон могла заметить его усталый вид, глубокие морщины и жиденькую седину, покрывавшую его маленькую голову. Герр Дальмайер вдруг встрепенулся, и в его руках девушка заметила знакомый конверт. Ещё рано утром она собственноручно выводила на этих листах пергамента подзабытые буквы, стараясь как можно короче выразить свои чувства на бумаге. Сердце её пропустило удар, когда Шэрон увидела, как по старческой щеке вдруг скатилась слеза.

Она хотела было уйти незамеченной, но Ферд заржал, нарочито привлекая внимание герра Дальмайера. Тот, услышав знакомый звук, повернулся к окну и заметил Шэрон, которая пыталась скрыться из виду, давя коню бока каблуками сапог. Ферд не подчинялся и не сдвигался с места, как бы девушка не старалась приказывать ему. Через несколько мгновений дверка дома со скрипом отворилась, и на пороге показался сухощавый, жилистый человечек, одетый в тёмно-серые одежды, смотря на которые сложно было понять, были на нём штаны или длинная юбка, кофта, куртка или свитер, а, может, и всё вместе. Шэрон вздрогнула от нерешительности, взглянув ему в блестящие глаза, и впервые за несколько дней улыбнулась маленькой, еле-заметной мягкой улыбкой.

— Бросаешь нас? — услышала она негромкий старческий голос.

Герр Дальмайер неспешно спустился по узким ступенькам, не сводя грустных глаз с Шэрон. Та лишь отвернулась и закачала головой.

— Вы знаете, что это важно для меня. Всегда было важно, — прошептала Шэрон, игнорируя подступающие к горлу слёзы.

Старичок что-то пробормотал себе под нос и махнул рукой.

— Слезай, фрау Кингсли, — сказал он, наконец. — Попрощаемся, как должно.

Никогда еще Шэрон так быстро не соскакивала с коня, как в тот момент. Ферд даже боднул её головой, когда девушка и так была близка к тому, чтобы упасть. Герр Дальмайер раскинул руки, и Шэрон, перепрыгнув через невысокий заборчик, оказалась в его объятьях. Что-то нежное отцовское было в голосе старичка, когда он стал шептать ей на ухо слова ободрения.

— Ты подружишься с кем-нибудь. Станете близкими-близкими друг дружке. Прям как ты с Марго. Найдешь свою любовь, я тебе это обещаю…

Шэрон почувствовала, как её глаза становятся мокрыми от подступающих слез, и совсем скоро по её щекам побежали горячие струйки.

— Ты изменишь мир, изменишься сама…

— Я не хочу меняться, — всхлипнула она, ещё глубже зарываясь лицом в его кофту, от которой пахло старыми книжками и пряными специями.

— Не плачь, — резко сказал герр Дальмайер и отстранил девушку от себя. — Фрау Кингсли, ты ещё не выросла. Меняться — это нормально. Это обыденность, повторяющееся событие нашей жизни. Ты успеешь изменить все свои представления о жизни, а может, даже и чужие.

Шэрон покачала головой, вытирая впалые щёки рукавом тёмно-синей шерстяной кофты. Чтобы успокоиться, она стала глубоко дышать, , а герр Дальмайер продолжал говорить:

— Говоря о Марго, где эта негодница? Не едет с тобой?

— Едет! — уверенно ответила Шэрон, шмыгнув носом. — Мы собирались встретиться у реки, но я…

— Но ты решила зайти ко мне, — закончил за неё старичок. — Ничего страшного, она в любом случае пройдет мимо. Подождем её внутри, — сказал он решительно, направляясь к домику.

Шэрон застыла на месте и отрицательно помотала головой.

— Нет, герр, мне нужно идти, я же писала вам, что мне нужно там быть…

— Я не желаю этого слышать, — нараспев прервал её Дальмайер. — Я только вчера зашел к фрау Торнвел, и она отдала мне пучки сушеной травы для заварки чая. Представляешь, даром! — сказал он, заходя в дом и начиная копошиться в ящичках и шкафчиках.

Шэрон уже было собиралась что-то ему ответить, перебить, напомнить о том, что ей надо было уходить, надо было покидать её родной дом и своих друзей. Но только девушка открыла рот, чтобы сказать об этом, сзади, как эхом, раздался голос.

— Даром! Эта жадная женщина никогда не продает мне свой чай, даже если я предлагаю бартер!

Шэрон обернулась и лучезарной улыбкой встретила свою давнюю подругу. Марго спрыгнула с чёрного высокого коня и, похлопав его по шее, подошла к заборчику. Ферд и Марс, конь Марго, одновременно фыркнули в знак приветствия.

— Я так и знала, что ты будешь здесь, — сказала Марго, откинув чёрные пряди челки с улыбающегося лица. — И, почему-то, так и знала, что ты будешь плакать.

— Марго пришла! — воскликнул Дальмайер и выглянул из-за двери, чтобы махнуть обеим девушкам рукой. — Заходите же!

— Герр… — снова начала говорить Шэрон, но Марго схватила её за рукав кофты и потянула внутрь домика.

Никогда ещё Шэрон не было так грустно находиться в этом маленьком уютном помещении, пропитанном запахом специй, чая и пыли. В доме герра Дальмайера было две комнаты: спальня с узкой кроватью и тонким неудобным матрасом и кухонька, в которой располагался мягкий диван, небольшой деревянный стол, на котором стояла ваза с засохшими цветами и пару фарфоровых чашек. Все стены были увешаны пустыми деревянными полочками и шкафчиками, которые напоминали старичку его прежние книжные полки. Однажды Шэрон, зайдя к нему в гости, застала друга за странноватым занятием: тот, подставив стул к стене и встав на него, разрисовывал стены разноцветными прямоугольниками, чтобы со стороны казалось, будто там действительно стояли книги. Старичок ничего не объяснил, только вздохнул, выводя на нарисованном корешке книги немецкие буквы.

Шэрон и Марго уселись на объемное сиденье кожаного диванчика и наклонились к столу, наблюдая за тем, как герр Дальмайер снимает чайник с огня и заливает кружки крутым кипятком. В конце концов он достал с верхней полки одного из шкафов тарелку с серо-коричневыми печеньями и, поставив её перед девушками, сам сел за стол. Несколько минут каждый думал о чем-то своем, никто не начинал разговор, потому что им казалось, будто любые разговоры были бессмысленны в тот момент. Однако и напряженной тишины между ними не было, только мягкое, растекающееся по всему домику спокойствие, казалось, отгораживало девочек от внешнего мира. Дальмайер поднял на них внимательный взгляд и немного сощурился, как он делал часто, когда Шэрон и Марго совершали какие-то ошибки.

Шэрон смотрела в стену и порой поглядывала в окно, чтобы следить за двумя конями, тихо жевавшими траву рядом с забором. Она чувствовала, как приятная тишина начинала перерастать во что-то более жёсткое и острое, будто вопрошающее. Ей не хотелось разговаривать, и она мысленно представляла, как выбегает прочь из этого уютного места, покидает родной город, уезжает на своем коне далеко в лес и не останавливается, пока на горизонте не появляются знаменитые башни «Гелегенхайта». Ей не хотелось забывать Гейдельберг, совсем нет, ей только хотелось избежать новых причин для слез, новых разговоров со старым, уже известным исходом и из раза в раз повторяющихся прощаний. Мысль о предстоящем дне давила на неё, словно тяжеленный валун.

Вдруг тишину прервала Марго:

— Что за печенье? — спросила она, указывая на тарелку перед ними.

— Из сахара, молока и муки, оставшихся с сентября, — ответил герр Дальмайер, кивнув на пустые мешки из-под продуктов, скопившиеся у стены. — Знаете, мне сейчас надо искать новую ОИС, — вздохнул он, и у обеих девушек сердце пропустило удар. — Раз вы уезжаете учиться, я больше не буду считаться состоящим в семье, что означает, что придется искать других одиночек, только чтобы получать еду по карточкам…

Марго нахмурилась, а Шэрон окончательно отвернулась от стола.

— Вам это, наверняка, не приходило в голову, — продолжал старичок. — Но вот так случается в жизни — ваши действия имеют определенные последствия, которые, между прочим, касаются не только вас.

Марго цокнула языком и взяла с тарелки кругленькое печенье. Оно оказалось совсем сухое, поэтому девушка стала макать его в горячий чай. Заметив её движение, Шэрон скривилась и потянулась к своей чашке.

— Я не понимаю вашу позицию, — вскинула брови Марго, запихивая размокшее тесто в рот. — То вы поддерживаете наше стремление получить образование, то вы критикуете всю систему образования, то обижаетесь уже не на министерство, а на нас. Вот, как сейчас, например.

Герр Дальмайер вздохнул.

— Я тебе объясню свою позицию, — сказал он, откинувшись на спинку деревянного стула. — Конечно, я не препятствую вашим желаниям, не останавливаю, хотя, надо признать, хочется.

Шэрон взглянула на него с толикой вины.

— Но ты права, Марго, я действительно недолюбливаю нашу систему образования… Она определенно лучше, чем была в сороковые годы, но в сущности ничего не изменилось, вы это знаете. Я считаю, что вам будут промывать мозги, это неизбежно, — он вздохнул. — Однако если вы так хотите, если вы уже получили письма, если уже собрали вещи, то я не вижу причин оставаться. Здесь все равно ничего нового, ничего, что могло бы помочь вам в развитии. Я видел, как вы страдали эти три года из-за отсутствия школы…

— Это она страдала, — перебила его Марго, указывая на Шэрон.

Та усмехнулась.

— Нет, не только она, Марго, ты тоже. Ты скучала не по домашней работе, может быть, не по получению оценок, но по умственной деятельности — это точно. Это ещё одна ошибка государства. Нельзя ни при каких обстоятельствах прерывать обучение во всех странах Франгервела, а потом ещё и делать его частью элитарной, недоступной культуры.

Шэрон и Марго одновременно кивнули.

— А по поводу ОИС я разберусь, — улыбнулся Дальмайер. — Я почему-то уверен, что в организации скульпторов Гейдельберга найдется местечко и для меня.

— Вы ужасно лепите, — одновременно сказали Марго и Шэрон, и обе тут же засмеялись.

Герр Дальмайер показал девушкам кулак, хотя на его губах играла еле заметная усмешка.

Шэрон и Марго вышли от Дальмайера, когда сидеть на месте уже не представлялось возможным по двум причинам: с одной стороны, обе подрагивали от тревоги, с другой — время на въезд в школу было ограничено. Девушки уселись на своих коней и приготовились к дороге.

— Может, мне пойти с вами? — задумчиво пробубнил старичок, осматривая подруг влажными глазами.

Марго фыркнула и помотала головой:

— Не стоит.

— Мы справимся, — добавила Шэрон, сжимая поводья окостеневшими пальцами.

Чувство тревоги всё не уходило от неё, оно всё так же сидело где-то внутри и очерняло всё вокруг, словно вирус, поражающий клетки.

Старичок тяжело вздохнул, будто ожидая, что они переменят свое решение, но этого так и не случилось. Он чувствовал, как где-то в его сердце рвутся тоненькие ниточки, что из него течет кровь, что места разрыва болят и воспаляются, что всю грудную клетку тянет из-за этой боли. Боль была нестерпима, почти осязаема, но Дальмайер не мог показать ни одной эмоции на своем морщинистом лице. Он, потерявшись в своих мыслях, наблюдал за тем, как Шэрон и Марго начинали перекидываться то взглядами, то насмешливыми фразами. Он боялся, что смеялись они над ним, пока не расслышал последние строки:

— Нам необходимо это сделать, — прошептала Марго, и Шэрон засмеялась. — Нет, ты только представь, сколько еды у нас будет, если мы подкупим кого-то из булочников.

— Чем ты их подкупать собираешься? Опять бартер предложишь?

— У меня самый выгодный бартер во всем городе. Они мне хлеб, а я им белок.

— Радиоактивных, — добавила Шэрон.

Герр Дальмайер мягко улыбнулся и открыл рот, чтобы сказать:

— Найдите способ писать письма, хорошо? Или звоните — я уверен, там будет стационарный телефон.

— Обязательно, — с улыбкой сказала Шэрон и наклонилась к нему для уже привычного прощального объятия.

Вместо этого герр Дальмайер взял её голову в свои большие руки и поцеловал её лоб, кольнув мягкую кожу старческой бородой. Девушка на секунду зажмурилась, чтобы запечатлеть этот момент в своей памяти навечно. Точно так же Дальмайер попрощался с Марго, которая одарила его лучезарной улыбкой. Эта улыбка быстро спала, когда старичок, немного отойдя, стал поднимать руку, чтобы окрестить девушек. Марго тут же пресекла его намерение махом руки и повышенным голосом:

— Герр, прекратите! Увидят!

Старичок все равно закончил благословение, и, опустив руку в карман, кивнул им с неловкой усмешкой на губах.

— Фрау Беккер, я не могу этого не сделать, ты знаешь. Я бы жалел, если бы ничего не сделал, я бы не мог спать спокойно с мыслью, что отпустил вас без защиты Божией.

— Простой жест не защитит нас, — покачала головой Марго и уже хотела было сказать что-то ещё, но герр Дальмайер перебил её.

— Я не хочу с тобой спорить, тем более перед вашим уходом. Поезжайте.

Старичок одарил их прощальной улыбкой и решительно кивнул, будто заверяя их и давая им надежду. Девушки помахали ему ладошками и, отвернувшись, поскакали вниз по улице. Герр Дальмайер долго смотрел им вслед, и на его маленьких глазах выступали сверкающие капельки горьких слез.

Постоянно соревнуясь, громко смеясь и перегоняя друг друга, Марго и Шэрон добрались до входа в лес, и там Марс вышел перед Фердом на узкую тропинку. Каждый шаг коней сопровождался звонким хрустом сухих веток и хлюпающим звуком размокшей после дождя земли. Шэрон окликнула Марго, когда они заходили в чащу леса:

— Ты знаешь, куда идти?

Марго слегка обернулась назад.

— Я не уверена. В поддельных письмах не пишут адрес.

Шэрон вскинула брови, потянувшись за своим конвертом в карман.

— Правда? А у меня он есть.

На пару секунд наступила тишина, когда Марго не нашла, что ответить. В конце концов, она непринужденно воскликнула:

— А! Наверное, герр Кармайкл знал, что мы поедем вместе, вот и написал его только тебе.

Шэрон нахмурилась. Она перекинулась через шею своего коня и передала письмо подруге, чтобы та шла по прикрепленной внутри карте местности. «Гелегенхайт» находился на опушке леса в нескольких километрах от города.

Чтобы не идти в тишине, Шэрон включила карманный радиоприемник, который ещё в военное время ей подарили родители. Из него, сквозь скрежет, донесся голос Аджери Меренберг, директрисы Гелегенхайта:

«Дорогие друзья, я хочу сегодня вам напомнить о том, кто мы такие, и чего хотим добиться. Меня зовут Аджери Меренберг, я государственный деятель нашей огромной страны, а также директор школы-интернат „Гелегенхайт“. Мы, дорогие друзья, хотим улучшения, восстановления жизни всех и каждого после событий 1961 года. Именно поэтому, немного оправившись после апокалипсиса, наш незаменимый и вездесущий Вальтер Краузе, президент нашей великой страны, одарил несколько городов в Франгервеле школами, одной из которых является Гелегенхайт, расположенная в лесу города Гейдельберг. Для поступления в одну из школ вам, дорогие друзья, нужно всего лишь отправить заявку в виде письма на почту президента Краузе, нашего спасителя. Наш добрый президент очень часто совершает воистину заслуживающие уважения поступки, и обязательно принимает заявки каждого! Образование, дорогие друзья, оно для всех! Мы, дорогие…»

— Выключи это, — попросила Марго.

Шэрон ткнула на кнопку радиоприемника, и тот замолчал. Письмо, которое каждый из подростков Гейдельберга отправлял президенту в надежде на получение образования, каким-то образом никогда до того не доходило. А радиоприемники каждый день скандировали об одном и том же: о возможностях, о благополучии граждан, о том, что образование доступно всем. Словом, о равенстве, которого не было. Страна, даже не сумевшая оправиться после Второй Мировой войны, растеряла всё во Всеконтинентальной войне 1961 года. И, хотя все вокруг верили в лучшее, надеялись оправиться после многочисленных политических конфликтов, никто не представлял такое будущее возможным. Только из-за этого Шэрон и Марго договорились поступать в «Гелегенхайт» — они хотели, чтобы будущее не было таким туманным, размытым и неясным. Хотелось иметь хоть какую-то опору, даже если самую маленькую и непримечательную, хотелось иметь знакомства с другими жителями Франгервела. В основном, такие школы, как «Гелегенхайт» и «Орфей» в Германии, «Тур» во Франции, «Зенит» в Великобритании или «Эбенбур» в Бельгии, принимали подростков из «высшего» общества. Это могли быть дети чиновников, ученых, политиков, финансистов и других. С одной стороны, Дальмайер постоянно повторял Шэрон, что такие связи важны, что они помогут ей продвинуться в обществе, но с другой, именно таких знакомств девушка боялась больше всего. Она боялась не вписаться, выделиться на фоне остальных и не уметь себя вести в их обществе, боялась, что не сможет подружиться ни с кем, что она и Марго будут общаться только друг с другом. Чего только она не боялась…

Фрау Шульц, управляющая «Гелегенхайта», принимала в своем кабинете Францисску и Меган. Две студентки сидели за столом напротив нее и что-то говорили воспитательнице об уроках, когда вдруг затрезвонил телефон, который фрау Шульц прожигала своим взглядом, слушая девушек. Она опомнилась, когда голос Меган стих, и подняла трубку к уху.

— Агнес Шульц, «Гелегенхайт», — сказала она заученную фразу.

Меган попыталась поймать взгляд Францисски, но та не обращала на одноклассницу никакого внимания. Францисска только серьезно, немного нахмуренно смотрела перед собой, будто стараясь расслышать телефонный разговор.

— Всё верно, — сказала фрау Шульц, кивнув, и зачем-то достала листок пергамента из ящика своего стола. — Хорошо, отлично. Повторите, пожалуйста, — попросила она, выводя буквы на листе.

Несколько секунд она записывала какую-то информацию и поддакивала в динамик трубки. Затем она услышала что-то ещё, и лицо её изменилось.

— Как вы сказали? Кингсли? Вы уверены?

На этот раз Францисска вскинула брови и все-таки повернулась к Меган. Обе студентки посмотрели друг на друга в немом вопросе, и точно такой же взгляд они перевели на фрау Шульц. Та удивленно кивнула и записала что-то ещё. Спустя несколько мгновений фрау Шульц положила трубку и взглянула на девушек.

— К нам приезжают новенькие.

— Это же хорошо? — неуверенно спросила Меган, смотря то на управляющую, то на Францисску.

Фрау Шульц пожала плечами.

— А что вы сказали про Кингсли? — наклонилась вперед Меган.

Воспитательница собиралась было что-то ответить, но её остановила Францисска, встав из-за стола.

— Не надо. Меган, мы давно решили вопрос насчет фамилий, не начинай всё заново.

Меган исступленно кивнула, подавив в себе огромное любопытство. Тогда Францисска повернулась к фрау Шульц и сказала:

— Тогда я попрошу Йенса сделать новые таблички на двери. И подготовлю комнаты.

Фрау Шульц немного улыбнулась.

— Спасибо, Францисска. Только прибираться в комнатах не входит в обязанности старосты, я пошлю туда горничных. В твоем распоряжении — подготовить письменные принадлежности для новеньких и оповестить учителей. И возьми себе в помощников кого-нибудь из тех бездельников, что своровали сегодня бутылку вина из Южной башни.

Францисска покраснела, вспомнив, что проникала в башню вместе со всеми, но сдержала свою улыбку.

— Хорошо, фрау Шульц, — сказала она и направилась к выходу.

— И передай им, что сегодня нет повода для празднеств с выпивкой! — сетовала воспитательница вслед.

— Вы только что подали нам повод, — рассмеялась Францисска и вышла из кабинета, не дожидаясь ответных возмущений фрау Шульц.

— Угадай, что?

С такими словами Мадс Краузе толкнул дверь с бронзовой табличкой, на которой было выведено «Францисска» и зашел в комнату своей сестры.

Девушка накидывала бордовый платок на свои плечи, стоя у высокого зеркала. Заметив Мадса, она обернулась на него и улыбнулась.

— Что?

Парень воскликнул:

— Новенькие!

Францисска усмехнулась и кивнула, поворачиваясь обратно к зеркалу.

— Я знаю, — сказала она, начав завязывать длинные русые волосы в косичку. — Кто-то позвонил фрау Шульц, когда я и Меган жаловались на фрау Беречанг. А тебе кто сказал?

— Меган, — ответил Мадс. — А кто ей звонил? Кто-то из солдат?

— Скорее всего. Подай, пожалуйста, мою ленту…

Мадс прошел к столу сестры и взял с него голубенькую полоску ткани, которой Францисска по обыкновению завязывала волосы, и отдал ей.

— Спасибо, — улыбнулась она и отвернулась от зеркала. — Мне нужно идти на выживание и поговорить с Йенсом.

— Конечно, — кивнул Мадс, идя к выходу вместе с ней. — Нужно что-то подготовить к приезду новеньких?