Клетка бесприютности

часть первая: игорь

Они говорят, им нельзя рисковать,

Потому что у них есть дом,

В доме горит свет.

И я не знаю точно, кто из нас прав:

Меня ждёт на улице дождь,

Их ждёт дома обед.

гр. Кино, «Закрой за мной дверь, я ухожу»

глава один: прелести отцовства

2006 год, Москва

Я стоял, прислонившись спиной к ограде на набережной Чертановки, и курил уже третью сигарету, чувствуя, как шерстяной шарф все сильнее пропитывался запахом табака. Вадик бегал рядом – гонял голубей, почти дрался с ними за корки хлеба и смешно подвывал, когда птицы оказывались быстрее него. Он – неуклюжий двухлетний малыш – нарезал круги по брусчатке так быстро, что я не успевал за ним следить. Туда-сюда, туда-сюда.

– Положи, нельзя! – внезапно опомнился я, когда Вадик потянул в рот отобранный у голубей хлеб. – Вадик, черт тебя дери!

Я выхватил хлеб, а он заорал. Он всегда орал, когда ему что-то не нравилось, верещал так, что закладывало уши, падал на асфальт и бил пятками ботинок о брусчатку.

«Опять куртку стирать», – флегматично подумал я и подхватил сына за капюшон, снова ставя на ноги. Вадик попытался упасть обратно, но я не позволил, цепко держа за одежду. Он, насупившись и всхлипывая, растирал сопли по смуглому лицу маленькой ладошкой. Сын еще толком не умел разговаривать, но ловко требовал свое.

Отобранный хлеб был безжалостно выкинут в мусорку.

– Домой, – приказал я, потащив его вдоль набережной к серым девятиэтажкам, казавшимся еще мрачнее из-за пасмурной погоды. Сын даже не отбивался – покорно шел следом, едва успевал перебирать маленькими ножками, но, устав его ждать, я подхватил Вадима на руки. Тот сразу вытер сопливый нос о мое плечо.

«Блядь, – подумал я. – Теперь и эту куртку стирать».

Июньское Чертаново расстилалось перед глазами. Начинал накрапывать дождь, и на улице почти никого не было. Мы проходили мимо школы, детского сада, куда сын должен был пойти еще в прошлом месяце, но ему так и не дали место. Поэтому с ним сидела мать, пока я сдавал последний ЕГЭ – осталась только биология, а результаты по русскому даже успели прийти. Проходной балл в медицинский я набрал, но не был уверен, что поступлю на бюджет. Только вот платно учиться не мог, и поэтому заранее искал отступные варианты, пусть и хотел быть только врачом.

«В крайнем случае педагогический, – предлагала мать. – Будешь учителем химии… Ну, или биологии? Кем сам захочешь?»

Я хотел быть анестезиологом-реаниматологом, а не учителем химии, но молча кивал, заучивая голосеменные и покрытосеменные растения для экзамена.

– Где мама? – Вадик, сидевший на руках, постоянно вертелся, и я дважды чуть его не уронил.

– Пока живем у бабушки с дедушкой.

Я так и не нашел в себе сил признаться ему в том, что мать его сбежала с родным табором, оставив нас вдвоем. Мы прожили с Лалой два года с рождения Вадика, но я толком ничего о ней не знал. Она была скрытной, постоянно врала и подворовывала деньги у одноклассников, но в шестнадцать, когда гормоны бьют в голову, а возбуждение перекрывает ее очевидную некрасивость и невкусные духи, решающим фактором становится доступность. Лала носила золотую цепочку с ненатуральным жемчугом, утопающую в ее декольте, большие серьги-кольца и красила губы темной помадой. Единственным, что привлекало в ней – ее глаза.

И такие же глаза смотрели на меня с Вадикового лица. Лица, напоминавшего о последствиях нашего непродолжительного романа и о том, каково это – становиться отцом в шестнадцать.

Мой черноокий ребенок крепче вцепился пальцами в воротник моей куртки, наорался и устал. Я уже знал, что сейчас мы придем домой и он завалится на дневной сон, давая мне час перерыва на подготовку к экзамену.

– Есть хочу, – невнятно пробормотал он своим детским лепетанием, но я уже научился отделять один его звук от другого и складывать в целостные слова.

– Дома есть суп, – напомнил я, пока нашаривал в кармане ключи от квартиры.

Дома никого не должно было быть. Мать с отцом на работе – автомойка отнимала много времени и пока еще держалась на плаву, хотя я уже слышал о том, что помещение хотел выкупить владелец соседнего автосервиса. Отцу с ним не тягаться – задрипанная автомойка и убитая трешка в Чертаново – все, что у нас было.

– Су-уп, – Вадик скривился и высунул язык, а потом запихнул в рот грязную руку.

– Блядь, Вадя, микробы, – выругался я, пытаясь сделать так, чтоб он перестал облизывать свой кулак. – Давай, встань на ноги.

Спустив его с рук, я открыл подъездную дверь. Наша квартира находилась на втором этаже, и дверь ее, обитая дерматином, выделялась на фоне новых металлических. На нашу дверь гипотетические воры даже не обратили бы внимания – такой неприглядной, обшарпанной и старой она была.

Сын семенил рядом, перелезал через ступеньку, иногда покачиваясь, но хватался за перила. Я уже успел открыть квартиру, когда он только вскарабкался на последнюю ступень и тяжело задышал.

– Устал, – оповестил он меня, зайдя в коридор, и плюхнулся на низенькую полку для обуви.

– И что, ботинки я с тебя должен снимать?

Судя по тому, как он забил пятками о светлое старое дерево, точно я. Присев напротив него на корточки, я расстегнул ему по очереди правый и левый ботинки, стянул сперва их, а потом порванные на пятках носки. Босоногий Вадик побежал на кухню.

– Не вздумай сожрать конфету! – крикнул я ему вслед. – Еще и грязными руками! Уши оторву!

Но то ли я не звучал грозно, то ли Вадик совсем не боялся за свои уши, потому что, зайдя на кухню, я сразу увидел валяющийся на полу фантик от дешевой шоколадной конфеты. Выругавшись себе под нос, я выкинул его в мусорку, наскоро вымыл руки средством для мытья посуды и достал глубокую чеплашку.

Суп с самой дешевой лапшой, разварившейся в бульоне, переливался из поварешки в тарелку кашицей и не вызывал желания его съесть. Я засунул тарелку в микроволновку и заставил Вадика все-таки снять уличный свитер и вымыть ручки. Несмотря на июнь, на улице дуло прохладой, и мать заставляла одевать его тепло. Я не разбирался в детских вещах и, кажется, до сих пор с трудом осознавал, что был отцом.

Вадик хлопал ладошками по цветастой клеенке на столе, ожидая тарелку, и, как только дзинькнула микроволновка, я сразу поставил перед ним суп. Он уже ел сам, правда, вся футболка пачкалась в лапше, тертой морковке и постном бульоне.

Раньше его кормила Лала. Нынче Вадик привыкал к самостоятельности.

– Конфету, – он отодвинул тарелку и указал на вазочку со сладким.

– Суп, потом конфета, – я раздраженно придвинул к нему чеплашку. – Доедай.

Он скуксился, готовый разораться через пять секунд. Я досчитал до четырех, а комнату уже огласил недовольный детский вопль.

– Да как же ты мне надоел! – закричал я, подхватив его из-за стола и утаскивая в нашу комнату.

Кроватки не было. Посреди валялся чемодан, который я еще не успел разобрать, приехав только два дня назад. Мы спали на одинарной кровати, на двух подушках. Вадька ютился у стенки. Я, уложив его, уходил на пол и добрую четверть ночи караулил, чтобы тот не свалился.

Уложив его на подушки, я резко задернул шторы, молчаливо объявляя дневной сон. Вадик, видимо напуганный моей решительностью, кричать перестал. Он сам стянул мокрую от супа футболку и забрался под одеяло.

– Спи, – вздохнув, я поцеловал его в лоб. – Давай без сюрпризов.

Вадя спать не хотел. Он смотрел на меня черными Лалиными глазками, хлопал длинными ресницами и продолжал молчаливо вымогать конфету.

– Спи, – требовательно повторил я, начиная заводиться. – После сна получишь чай и сладкое.

Он нехотя отвернулся к стенке, завернувшись в одеяло. Я слышал его тонкие всхлипы еще какое-то время, но потом они стихли, дыхание выровнялось, и я понял, что настали долгожданные мгновения тишины.

Сквозь шторы едва пробивался дневной свет. Достав учебник по биологии, справочный материал для ЕГЭ и тестовые задания, я углубился в тему. Вадик мерно сопел, и я прислушивался к тому, как тревожно он ворочался в кровати. После двух лет нашей совместной жизни с Лалой ему было тяжело привыкнуть к чужому дому, к родному, но в то же время незнакомому обществу бабки и деда. Мы почти не общались с ними, живя особняком, и возвращаться к ним не хотелось, но под давлением обстоятельств пришлось. Я ненавидел эту вынужденность, и если сам мог бы скитаться по вокзалам, общагам и друзьям, то так издеваться над двухлетним Вадиком было кощунством.

«Пустишь? – спросил у матери я, стоя с коляской наперевес в одной руке и ребенком в другой. – Лала ушла… С ключами от квартиры. Только чемодан в подъезде нашел и коляску».

Вадик орал, мать, конечно, пустила, но отец не радовался нашему возвращению, заливая глаза литрами водки после тяжелых рабочих будней.

«А я говорил, – начал он. – Говорил, что повиснет с выблядком на нашей шее. И как еще два рта кормить? Вот как, Юлек?»

Она молчала, я стискивал зубы и кулаки, пока Вадик, стоя на полу, цеплялся за мой свитер и клянчил взять его на руки, без умолку зовя мать. Лалы не было, был только агрессивный дед, недовольная бабка и я – нерадивый отец, еще не получивший аттестат.

«Мы мою комнату займем, – пробормотал я, просяще и умоляюще, ненавидя себя. – Работу найду. Дайте перекантоваться. Пару недель».

Пару недель и разрешили, но с подготовкой к экзаменам я чувствовал, что две недели могут растянуться на пару лет. А с учебой в медицинском – на все шесть: учиться и работать столько, чтобы кормить себя, сына и снимать квартиру у меня бы не получилось. Мне хотелось эгоистично выбрать учебу и вложиться в будущее, но сопящий сверток на кровати вынуждал думать еще и о нем.

«Будь как будет», – решил я. Воспоминания отвлекали от анатомии, на которой я остановился, изучая циклы кровообращения. Экзамен должен был состояться уже послезавтра, а я не повторил как минимум три темы. В день перед экзаменом с Вадиком обещала сидеть мать, видимо, единственная ратовавшая за мое поступление. Часть материала я конспектировал, часть старался зубрить. От неудобной табуретки задница быстро становилась квадратной, поэтому я перенес конспект на пол к кровати и, подложив свернутый в несколько раз плед, уселся подле Вадика. Он перевернулся на спину и сладко, безмятежно сопел уже без той тревожности, с который проваливался в сон. Хотелось бы и мне также – от усталости и недосыпа глаза слипались, а буквы превращались в неразборчивую кашу.

– Просыпайся, – чья-то рука потрясла меня за плечо. Судя по запаху квашеной капусты и вареных овощей, это была мама. Она склонилась надо мной, и широкий рукав ее домашней кофты мазнул меня по щеке.

– Уснул, что ли? – сонно поморгав, я протер глаза от скопившейся слизи и обернулся. Вадика на кровати не было. Нервно дернувшись, я непонимающе посмотрел на мать, но она успокаивающе погладила меня по плечу.

– Он кушает, – она улыбнулась. – Заморил ребенка голодом. Там же стоял суп. Ты не мог покормить?

В меня будто плюнули.

– Он обедал! – возмутился я. – В смысле я заморил его голодом? Че несешь-то вообще?

Я отпихнул ее руку от лица и отвернулся, собирая по полу разбросанные исписанные бумажки с недорешенными задачками по генетике. Она считала, что я не справляюсь. Все вокруг так считали: органы опеки, особенно пристально наблюдавшие за нашей жизнью; врачиха в поликлинике; соседка по лестничной площадке и даже продавщица в магазине. Они пялились косо, пристально, но я мог только недовольно цыкать, не желая оправдываться. Вадик мало что смыслил – ему бы конфет побольше да пластмассовую машинку новую. Ему было со мной хорошо. Лучше, чем жилось бы с Лалой или моим отцом – алкашом проклятым.

– Ну, не злись, – она снова попыталась меня коснуться, но я опять отпихнул ее руку. – Игорь, не веди себя как маленький. Пошли лучше, трубу поможешь починить, пока отец не пришел.

Я неохотно поднялся.

– Показывай свою трубу, – чинить сантехнику я не умел, но и отказать матери не мог. Денег на мастера все равно не было.

***

В ночь перед экзаменом по биологии Вадик спал отвратительно. У него поднялась температура, видимо, купание в соседнем фонтане не пошло ему на пользу. В Москве ударили рекордные тридцать пять, и я разрешил ему поплескаться. И, с трудом разлепив глаза из-за его метаний по постели, сильно об этом жалел. Его щеки алели: тусклая ночная лампа, без которой он не засыпал, как раз отбрасывала свет на детское личико.

«Блядь, как не вовремя», – я взглянул на часы. На экзамен вставать предстояло в половину седьмого, чтобы успеть добраться до экзаменационного пункта. Спать оставалось несчастных пять часов. Совсем раскашлявшись, Вадя проснулся в половину второго и закапризничал сильнее. У него явно болело горло – он прикладывал ладошки к шее, пытался что-то сказать, но совсем осип. Я боялся, что он разбудит отца и тогда получим мы оба, поэтому старался его успокоить. Мягко притянув его ближе, я прижал к себе мокрое от пота тельце. Навскидку температура у него была не меньше тридцати восьми.

– Сына, что болит? – глупо спросил я, не понимая, что Вадик может на это ответить. Он невнятно хныкал, и сквозь его нытье я с трудом разобрал «голова».

В коридоре щелкнул выключатель, и на миг я испугался, что это отец. Но шаги были еле слышными и не такими шаркающими, поэтому я не удивился, когда через несколько секунд в комнате показалась мать.

– Жар у него, – пробормотал я, уложив Вадика на подушку, выпустив из объятий. – Простыл поди. Лето, когда умудрился?

– Нечего было разрешать ему в фонтане плюхаться, – мать взяла с полки градусник, о котором я напрочь забыл. Она стряхнула его, сгоняя ртуть до минимальной отметки, и сунула Ваде под мышку. От холода стекла он опять закапризничал, но я прижал его руку к туловищу, не позволяя рьяно шевелиться.

– Раз такая умная, сама с ним гуляй, – огрызнулся я.

– Это твой сын, – суховато напомнила она, присев на скрипящий стул возле стола. Взгляд ее упал на раскрытый учебник по биологии. – Тебе поспать бы. Экзамен же…

– Ты возьмешь отгул? – с надеждой спросил я. – Кто с Вадиком-то останется? Я только после обеда смогу…

Она обессиленно кивнула, зная, что выбора нет. Мне нужно было сдать последний экзамен, отделаться от учебы и получить аттестат. В идеале – поступить, но успешная сдача биологии теперь стояла под большим вопросом. Глаза закрывались сами собой. Вадик, дернувшись, обреченно затих – градусник от такой температуры уже точно нагрелся и не доставлял ему дискомфорта.

Температура добежала до тридцати девяти, и я чуть не выронил термометр, увидев эту отметку.

– Скорую бы вызвать… – запричитала мать.

– «Ибупрофен» притащи, в аптечке есть, – обрубил я. – Не надо никакой скорой. Если не спадет через час, тогда вызовем.

Она посеменила на кухню, и я понадеялся, что она не забудет взять стакан воды. Не забыла – принесла все, и я придержал Вадику голову, чтобы он смог проглотить таблетку будучи в сонном, вялом состоянии. Он лег на подушку, и я рядом с ним, стараясь освободить ему как можно больше места. Сын все-таки беспокойно дрыгался, его бил озноб, но я укрыл его одеялом до самого подбородка и крепко стиснул в объятиях. Он начал засыпать, меня тоже морил вязкий сон, и я даже не услышал, как мать ушла.

Сон мучил липкий, тревожный и никак не хотел отпускать меня из паучьих лап даже после трех звонков будильника. Голова гудела, щеки горели, хотелось лечь обратно на подушку и закрыть глаза. Вадик уже ровно дышал, я прижался губами к его лбу, чтобы измерить температуру. Он был тепленьким, но, к счастью, жар и лихорадка перестали его донимать. Даже озноб больше не колотил.

Мать сварила кашу, но меня тошнило от любого вида еды, тем более от вязкой склизкой субстанции, сваренной на жирном молоке. Тогда мама налила сладкий чай, и вот его я с удовольствием выпил, хотя он тут же непереваренной кислотой попросился обратно.

– Удачи сегодня.

– Спасибо, – буркнул я, не веря в ее искренность. Но мать тепло улыбнулась, и я даже потянулся, чтобы поцеловать в сухую, не по возрасту испещренную тонкими морщинами щеку.

Перед уходом я снова вернулся в комнату. Вадик все еще сладко сопел. Распихав шпаргалки за ремень и в носки, я быстро чмокнул сына в лоб. Тот потянулся ко мне так, словно хотел обнять за шею маленькими ручками, но в последний момент передумал и свернулся комочком, натянув одеяло до подбородка.

В метро легкие забивала духота. Сегодня ни один ветерок на улице не дул, стояла непоколебимая жара, и хотя бы в транспорте под землей хотелось слегка остыть, дотянуться до влажной прохлады. На перроне так оно и было, но в вагон в половину восьмого утра забилось такое количество людей, что я не знал, в какую сторону мне дышать. Большинство были мокрыми, в давящих офисных одеждах, утирающими то рукой, то платком пот со лба и над верхней губой. Меня зажало между двумя телами: строгой на вид женщиной в офисной юбке-карандаше и мужчиной в сером пиджаке. Он все время пытался достать из кармана что-то и то и дело тыкал меня локтем под ребра. Я каждый раз хотел огрызнуться, но сдерживал себя, запихивая раздражение поглубже, чтобы не разразиться скандалом прямо в вагоне метро.

Я вышел на Автозаводской Замоскворецкой линии. Сюда от Чертановской можно было доехать и на автобусе, но я испугался утренних пробок. На последний ЕГЭ опоздать не хотелось, я и так, задержавшись с Вадиком дома, прибежал уже в числе последних. Наша классная руководительница – Алена Федоровна – недовольно на меня зыркнула.

– Царитов, ты даже на экзамен прийти вовремя не можешь.

– Пробки даже в метро, – я постарался очаровательно улыбнуться. – Простите, Алена Федоровна, такого больше не повторится.

– Экзамен-то последний, – она хоть и ворчала, но заметно смягчилась. – Пойдемте. Там уже все ждут.

Мы прошли необходимые процедуры. Сдали телефоны – хотя мой, почти развалившийся кнопочный, и сдавать-то было стыдно, – потом прошли по аудиториям, где каждый сидел в одиночестве за партой в шахматном порядке. Провели инструктаж.

Я молился на легкий вариант, в голове после бессонной ночи случился полный кавардак: голосеменные смешались с покрытосеменными, круги кровообращения друг с другом, хордовые с членистоногими, и я навскидку не мог вспомнить ничего, что мне бы пригодилось для успешной сдачи. Организатор раздал варианты, и я из-под полуприщуренных глаз посмотрел на задание. Первые три показались легкими, и оставалось только надеяться, что так будет и дальше. Но, если тест с горем пополам я решил, задыхаясь от нервов, то во второй части просел окончательно. Голова гудела, и я прижался лбом к прохладному дереву парты, чтобы немного остыть.

«Плакал мой бюджет медицинского, – отчаянно подумал я, нервно перелистывая страницы варианта, будто надеясь, что они превратятся в другие и задания станут легче. – Точно плакал. Буду на автомойке работать. Пиздец».

И мысль «пиздец» преследовала меня чаще, чем в мозгу всплывали любые темы из биологии одиннадцатого класса. Я нацарапал ответы на вторую часть на свободном бланке для записи, перенес ответы из первой части в другой бланк, посидел еще полчаса и сдал, решив не перепроверять.

«Перед смертью не надышишься», – говорила мать. И я знал, что больше ничего не напишу. Вылетев, как ошпаренный, из аудитории, я кинулся к выходу, но любезная женщина у двери напомнила, что мне нужно забрать вещи у ждущей нас Алены Федоровны. Меня отвели в комнату к сопровождающим, и я забрал сумку и кнопочный телефон у классной руководительницы.

– Ну что, Игорек? Даже не сомневалась, что ты первым выйдешь. Не передумал? Будешь врачом?

– Бомжом, по ходу, – буркнул я. – До свиданья, Алена Федоровна, увидимся на выпускном.

Я вышел из пункта проведения экзамена, потом – за ограду школы, где проводилось испытание, и достал из кармана дешевые сигареты. Мне, как всегда выглядящему старше своих лет с ребенком на руках, продавали их в ларьке у дома легко. Отец выдавал какие-то гроши, которые, собственно, уходили на сладкое Вадику и мне на сигареты.

Крепкий табак неприятно деранул горло, и я закашлялся после первой затяжки. Даже если Алена Федоровна и видела меня в окно, было уже наплевать: я больше не значился ее учеником, и стыд ел меня за сигареты после экзамена. Такого блядского экзамена, который перечеркнул мое будущее одной кривоватой чертой.

глава два: булыжник среди алмазов

Старый допотопный компьютер еле работал – он недовольно фырчал, а розетка, к которой подключался шнур от системного блока, устрашающе искрилась. Массивный монитор тоже будто потрескивал, не желая включаться, и экран тускло моргал по нескольку раз, пока все-таки не удосужился показать мне рабочий стол. Казалось бы, молодое поколение разбиралось сейчас во всей современной для две тысячи шестого года технике, но я с трудом пытался ужиться даже с компьютером. Дома электроники не было – отец на прошлой неделе пропил материнский мобильный телефон, а свой я тщательно прятал, заработав на него самостоятельно. О компьютере речи не шло, хотя иногда мне очень хотелось установить стрелялки, как у соседа, и рубиться в них, пока Вадик капризничает на общей кровати.

Но сейчас библиотечный компьютер нужен был мне не для стрелялок – я хотел зайти на сайт медицинского университета и почитать информацию для поступающих. Раньше на доски вывешивали списки с важной информацией, а теперь у каждого университета появилась страничка в интернете, и кто угодно любопытный мог открыть и все узнать, не выходя из дома. Справедливости ради, мне выйти пришлось и даже добраться до ближайшей работавшей ранним утром библиотеки.

Документы в университет принимались с конца июня и до конца июля, почти месяц, но в медицинский их еще никто не отнес: все ждали результатов ЕГЭ по химии и биологии. Химия должна была прийти сегодня, и я собирался в школу, чтобы посмотреть вывешенные на инфостенде в холле итоги.

– Игореш, педагогический – все еще неплохой вариант, – тщетно успокаивала меня с утра мать.

Я ненавидел, когда она называла меня «Игорешей», и разговоры о педагогическом тоже ненавидел. Никем, кроме врача, я себя не представлял. Если честно, я уже пообивал пороги института – там работала малая медицинская академия, где на протяжении десятого и одиннадцатого класса дополнительно обучались дети, планирующие поступать. У моих родителей денег на такую роскошь не было, а я заработать столько не мог – все уходило на сына, – поэтому остался без курсов. Почти студенты выходили после занятий лощеные, в белых халатах, с лоснящимися от полученных знаний лицами, а я топтался у крыльца в стоптанных кроссовках, стыдных для выхода в люди, порванной и зашитой на боку олимпийке и думал о том, что не вписываюсь – грязный булыжник среди ограненных алмазов.

Там мы и познакомились с Виталиком. Я курил за углом института под знаком «курение запрещено», а он подошел ко мне, тряся кудряшками во все стороны, и попросил сигарету. У меня осталось всего две, но я не стал отказывать, молча протянул ему пачку.

– Учишься тут? – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. – В малой медакадемии?

– Учусь, – его глаза округлились, а густые брови взметнулись вверх. – А ты откуда знаешь? Тебя нет на нашем потоке…

– Слежу за вами, – я оскалился. – Тоже собираюсь в медицинский поступать. Я Игорь.

– Виталя. Там сложно, – пожаловался пацан. – Много непонятного, преподы злые… Подумай тыщу раз.

– А ты чего тогда там трешься, раз преподы злые?

– У меня папа академик. Преподает тут. Особо выбора нет, куда поступать.

Мне даже его жалко стало, но я засунул это чувство подальше – мне бы отца-академика, способного пристроить меня на курсы и в университет, да я б горя тогда не знал. А Виталик кривлялся, корчился, жаловался и оттого отталкивал от себя – ему предложенное было не годно, а я бы в кинутую кость вгрызся, разломил клыками пополам и проглотил не пережевывая. Мне бы отца-академика, а не отца-алкоголика, и жизнь бы наладилась. Но предстояло карабкаться самому, а Виталика я осуждать не мог. Он на морду скорее режиссер, нежели врач.

Пусть наше знакомство с ним и было беглым, но почти сразу сложилась маленькая традиция: после курсов мы стояли под знаком, курили, и он рассказывал мне о программе первого курса. Я жадно, губкой, впитывал знания хотя бы через него и потом исследовал это в библиотечных энциклопедиях.

«Ты только на сайте посмотри, когда документы принимать начинают, – предупредил он меня. – А то еще пропустишь».

Поэтому я и сидел в этой библиотеке, тыкая в объемные клавиши на клавиатуре, и изучал сроки приема и «прочую полезную информацию для поступающих». Средний балл в прошлом году был высоким. С плохо сданной биологией мечтать не о чем, но я все равно мечтал.