- -
- 100%
- +
– Зря приехали, – он сжал мое плечо.
– Не зря. Зато расставили все по местам, и я ничем ее не обидел.
Это было своеобразным очищением совести: я увидел все, чтобы она перестала меня грызть. Я не был виноват в уходе Лалы. Путь домой предстоял тяжелый, мы опять тащились по душным автобусам почти полтора часа и приехали совсем выжатые. Виталик почти засыпал на ходу, свесив кудрявую голову к груди, и перед нашей остановкой я его растолкал.
– Приехали, – оповестил я, выскакивая из автобуса первым. – Увидимся теперь, наверное, в сентябре. Меня так надолго больше не выпустят, пока малому сад не дадут.
– До сентября немного осталось, – уставший от приключений Виталик говорил невнятно, все еще в вялой дремоте. – Ладно, Игорех, давай. Поеду я. Спать охота.
Он побрел к остановке, а я – к метро. До Чертановской еще было несколько станций, но до дома я уже добежал быстро. Ор Вадика разносился по всему подъезду. Сначала мне показалось, что они забыли закрыть дверь – не может так сильно быть слышно ребенка из-за плотно запертой квартиры, – но нет. Вадим перекрикивал всевозможные законы шумоизоляции, и сначала я думал развернуться и пойти обратно, переночевать на соседней лавочке под раскидистым дубом, но потом пожалел мелкого.
Дверь я открыл своими ключами, и сын почти сбил меня с ног, но орать перестал, крепко вцепился в штанину и слабо улыбнулся. Сопли текли почти до подбородка, а в больших черных глазках от напряжения полопались капилляры.
– Ты долго… Отец задерживается на работе… – посетовала мать, выскочив в коридор за ним.
– Понятно, опять бухает на автомойке. Называй вещи своими именами, – сухо бросил я, подхватив Вадика на руки. – Ну, и что за всемирный потоп? Решил утопить Чертаново в соплях?
Он так стиснул меня за шею, что в один момент я испугался – сломает.
– Он думал, ты больше не придешь, – мать вздохнула. – Обычно вечером ты уже дома. А тут нет и нет. Вадик занервничал, ходил, тебя искал… Потом как заорал. И все. Слава богу, ты быстро пришел. Как в садик будешь отдавать, ума не приложу…
– Мать, не гунди, разберемся, – буркнул я, целуя сына в лоб. Он и правда успокоился, прижимался ко мне, я только и слышал, как быстро бьется сердечко у него в груди, как у напуганного птенчика.
***
Засохшие гладиолусы, привезенные матерью с убогой дачи под Петербургом, давно начали вянуть, но она не выкидывала их, и из банки воняло затхлостью. Вадик зажимал нос каждый раз, когда пробегал мимо, а я не притрагивался к стеблям – знал, что она разразится обидой, стоит мне только выкинуть ее выращенное достижение.
Фиолетовые гладиолусы были посредственными. Помидоры – мелкие и невкусные, с трудом выросшие на грядке, – тоже. Но я все равно давился: других овощей домой не покупали, а первая стипендия бюджетника приходила только в конце сентября. На календаре – первое, и я стоял в отглаженной застиранной рубашке на фоне зеркала, поправляя вывернувшийся воротник. Отец наблюдал из-за приоткрытой двери кухни – я видел в отражении его внимательный, злой взгляд. Он до сих пор не смирился с тем, что я поступил – просто не мог, ведь я должен был работать в автомастерской, зарабатывать деньги и безвылазно сидеть с сыном.
Справедливости ради, официантом я все-таки устроился. В вечерние смены, чтобы не совпадало с учебой, по пути на работу и домой рассчитывал делать домашку, кажущуюся слишком преувеличенной по рассказам Витальки. Вадик сидел рядом, облизывая купленную бабушкой машинку – он тянул в рот все, что видел.
– Пока, – я быстро чмокнул его в лоб. – Скоро вернусь, бабушка за тобой приглядит.
Когда пришел приказ о зачислении на бюджет, мы с матерью все-таки договорились, что она сможет сидеть с Вадиком после сада. Место ему все-таки выделили, и он потихоньку начал осваиваться – оставался в группе уже больше, чем на полчаса, без рыданий и размазанных по лицу соплей, начал там есть щи и манку по утрам, воспитательница больше не писала мне каждый день. И тогда я хоть единожды позволил себе выдохнуть облегченно: вопрос с Вадиком почти решился и закрылся окончательно, когда маман согласилась сидеть с ним по вечерам.
«Что ж мы, не выучим тебя, что ли? – спрашивала она, пялясь в заранее распечатанный мною приказ о зачислении. – Медицинский так медицинский. Отцу не говори, злиться будет».
Но сказать пришлось: невозможно учиться сутками, каждый вечер гладить белый халат и сделать так, чтобы человек, живущий в этом же доме, не знал об учебе. Скрипнув зубами, а потом табуретными ножками об пол от резкого подъема, он разбил мне нос, удовлетворился кровью и сплюнул под ноги.
«Выблядка своего, – сказал, – лучше пристрой куда. А то я за себя не ручаюсь».
Он никогда за себя не ручался – ни со мной, ни с матерью, но Вадика трогать не смел, только угрожал. То ли мозг, залитый алкоголем, еще подсказывал, что поднимать руку на маленького ребенка – до мерзкого непозволительно; то ли сын оказывался ловким и убегал из-под горячей руки; то ли мать брала основной удар на себя, когда меня не было дома. На ее плечах и запястьях цвели синяки багряными и желтоватыми пятнами, но она не сознавалась в побоях, боясь, что я могу дать ему сдачи и оказаться на улице. Приблудный кот должен вести себя смирно, чтобы снова не оказаться у мусорного ведра.
Вспотев от волнения по дороге, я впервые перешагивал порог университета в качестве студента, а не случайно залетного абитуриента, еще не знавшего, пройдет он порог по баллам или нет. Больше половины из тех, кто топтался недавно у приемной комиссии, сейчас обивали пороги колледжей, институтов попроще или вообще армейских корпусов. Я чувствовал себя гордо – подбородок вздернулся будто сам по себе вверх, особенность по сравнению с другими перла из груди, но я чуть прижал высокомерие, проходя мимо уже познавших студенческую жизнь старшекурсников.
Виталик уже стоял здесь – его кудрявая макушка возвышалась над остальными, а широкая щербатая улыбка виднелась издалека. Он был таким громким, сносил остальных бесшабашием и харизмой, успел завести друзей за несколько минут нахождения на общем сборе. Я мялся в стороне от неловкости до тех пор, пока он меня не заметил и не затащил в общую компанию.
«Игорь, – только и успевал представляться я. – Да, тоже рад, что будем вместе учиться, очень рад».
Рад ли? Не знал сам, но девочка с косой до пояса, перекинутой через левое плечо, с забавным носиком, усеянным веснушками, показалась чудной. Никто не знал, что она, пьяная, тем же вечером первого сентября прыгнет ко мне в постель в ободранной комнате в общаге, расплавится в похоти, а коса спутанными кудрями спадет между голых лопаток с россыпью некрасивых родинок.
Ночной воздух пробирался сквозь деревянные рамы окон общежития и занавески, приятно ласкал прохладой. Натянув трусы, я подошел к подоконнику, доставая сигареты из пачки, и затянулся с блаженством. Кожа на плечах и груди еще была влажной от пота, и оттого ветерок начинал неприятно кусать.
– Скоро соседки вернутся, – я спиной чувствовал ее взгляд. – Может, хотя бы оденешься?
– Послушай, – я замялся. Наташа? Лена? Аня?
– Даша, – подсказала она, и я все-таки обернулся. Она недовольно поджала губы, обернувшись простыней вокруг груди, и все-таки поднялась. – Не запоминаешь имена тех, с кем спишь?
«Мы слишком резко оказались в постели», – хотел сказать я, но вслух произнес:
– Сегодня столько знакомств. Плохая память на имена, – в утешение я быстро чмокнул ее в лоб, бегло приобняв за талию. Вся комната уже провоняла табаком, дым от сигареты валил прямо внутрь, и я, опомнившись, поднес руку ближе к окну. Потом затянулся и выдохнул дым в ночную темень. Пахнуть меньше не стало.
– Скоро вернутся соседки, – напомнила Даша. – Тебе лучше уйти.
– Сколько времени?
Я совсем потерялся: за окном ночь, значит, точно больше десяти. В сентябре еще темнело поздно, и я надеялся, что на улице поздно не настолько, чтобы не успеть в метро. Даша скосила взгляд на настенные часы, и я тоже посмотрел в ту сторону – половина первого, и попасть на станцию шансов почти не было.
– Блядь, – выругался я, щелчком отправляя окурок с третьего этажа. – И как теперь домой добираться?
– Далеко?
– Чертаново, – я натянул брюки, наспех застегивая ширинку и пуговицу, путаясь в петле. – И автобусы уже наверняка не ходят! Вот это попал!
И даже не знал, стоил ли секс с Дашей таких проблем: разгневанной матери, орущего сына, пропущенного последнего поезда метро. Всю негу с тела сняло, осталось только напряжение, голень даже судорогой свело, пока я завязывал шнурки на старых, избитых жизнью кроссовках. Кнопочный телефон давно вырубился, мигнув оповещением о разряженном аккумуляторе, которого я и не увидел.
Даша почему-то ехидно усмехалась. Начинало раздражать.
– Родители дома заругают, что поздно пришел? – ее комментарий звучал до рвоты язвительно, но я только осклабился.
– У меня сыну два с половиной, – звучало почти гордо. – Волноваться, наверное, будет. Пока, Маша.
– Даша.
– Плевать.
Не знаю зачем – то ли за надменный комментарий, то ли за доступность, то ли за пренебрежительность, но мне тоже захотелось ее уколоть. Мы вряд ли бы еще встречались – она бы точно нашла партию поудачнее, побогаче и без сына-двухлетки, наверняка давно видевшего тридцатый сон.
Сбежав по унылому крыльцу общежития под недовольный взгляд с трудом проснувшегося коменданта, я выскочил на улицу и глотнул свежего прохладного воздуха. Поправив воротник уже совсем несвежей белой рубашки, заправив карманы в брюках, я побрел, обивая подошвы ботинок об асфальт, в сторону метро. На последний поезд я уже опоздал, поэтому решил просто идти – к утру я должен был добраться до дома или хотя бы до какой-то станции метро. Вдалеке гудели клаксоны автомобилей, где-то визжали шины от резкого торможения, где-то громко играла музыка, но все эти звуки утопали в приятной густоте ночи. Меня обволакивал воздух. После затхлого общежития и сладких духов я не мог надышаться.
глава четыре: день рождения – хороший праздник
День рождения Витальки нагрянул в октябре и стал неприятной неожиданностью – денег на подарок не было. Последние пятьсот рублей ушли на дешевую ткань для халата, который мать сшила сама, и новое пособие по анатомии. Все после пар собирались в общаге, хотя Виталькины родители в своей квартире жили в неплохом районе. Видать, отец-академик все-таки не разрешал бурно праздновать восемнадцатилетие любимого сына, а Виталику хотелось выйти за рамки разрешенного. Ему девчонки позволяли многое – вот и деньрожденным утром предложили отметить праздник у них в комнате, пообещав помочь с готовкой и украшениями. Виталик – хренов ловелас – отказываться не стал.
– Сегодня все в общаге, в четыреста пятой комнате! – объявил он на весь наш многочисленный поток. – Приходите все!
Я сомневался, что все придут: у многих свои дела, некоторых наверняка бесил громкий кудрявый Виталька, но я сам не мог не пойти. Мы за месяц учебы стали не просто товарищами, а друзьями, почти братьями. «Можно без подарка», – приглашая меня, сразу предупредил Виталик. Но я не мог позволить себе прийти с пустыми руками, поэтому решил пошарить по антресоли дома, зная, что Виталька любит всякие антикварные штуки. Может, завалялось что-то стоящее? Раньше, когда отец не пил или пил мало, он коллекционировал модели советских машинок, и я надеялся отыскать хотя бы одну.
Вадик еще был в садике, родители – на работе, поэтому я беспрепятственно подставил высокую табуретку и залез на антресоль. Старая поцарапанная дверца недовольно скрипнула. Здесь никто не шарился, казалось, с прошлого века – все покрылось пылью, вещи валялись в хаотичном порядке, что-то докинули позже. Пахло старостью и затхлостью, я несколько раз чихнул, а с антресоли, как в мультиках, взметнулось еле заметное облачко пыли.
Здесь хранилось все: старый баскетбольный мяч, какие-то блокноты, материнские кулинарные книги и даже доисторический стиральный порошок, который давно стоило выкинуть. Мать страдала от эффекта Плюшкина; верила, что ей все может пригодиться. Я бы отнес все это на свалку, а саму антресоль беспощадно разломал.
То, что мне было нужно, стояло в самом дальнем углу. Несколько коллекционных машинок отец продать все-таки не успел, мать припрятала их на совсем черный день. Я не представлял, сколько они могли стоить сейчас, но судя по тому, как она их хранила – прилично, и дарить такое сыну академика было бы не стыдно.
– Пойдет, – пробормотал я, слыша, как заскрипела под моим весом табуретка, и схватил первую попавшуюся в руки машинку. Ее даже бережно упаковали в пакет, поэтому пыль исчезла вместе с целлофаном, а бежевая глянцевая моделька выглядела почти новой, если не считать странных царапин на левом крыле. «Наверное, роняли», – решил я, покрепче перехватил модельку и спустился с табуретки.
Щелкнул дверной замок.
«Блядь», – промелькнуло в голове. Я не успел уйти незамеченным, реакции хватило только на то, чтобы захлопнуть скрипучую дверцу антресоли и пинком отодвинуть табуретку к стенке.
Первым зашел Вадик, лопоча что-то на своем непонятном, детском; следом за ним – мать, размахивая авоськой с рынка, сквозь крупную сетку которой просвечивались бананы и овсяное печенье.
– Папа! – Вадик, не разувшись, кинулся ко мне, и я подхватил его одной рукой. Во второй все еще сжимал машинку, которую не хотел показывать матери, и прятал ее за спиной.
Так и пятясь, пока мать разувалась, я юркнул с сыном в комнату и кинул модельку на покрывало, надеясь, что никакое боковое зеркало у нее не отлетит.
– Папа! – Вадик продолжал бормотать, но я не разбирал никаких слов, кроме «папа», поэтому просто кивал, соглашаясь с детским рассказом о садике и погоде на улице. Вадик теперь хотя бы не болел так часто – основная пора простуд пришлась на лето. И пусть сопли все еще были регулярными, но теперь хотя бы температура до высоких отметок не поднималась.
– Хорошо, что ты пришел пораньше, – мать улыбнулась. – Вечером с сыном сидишь ты. Я устала каждый вечер, Игореш, его развлекать. Он носится, у меня ноги болят. Сегодня сам.
– Но… Мне надо идти! – я ненавидел себя за то, что не сбежал раньше. – Срочно, мам, правда! Меня… друг… там помочь надо…
День рождения не стал бы для матери достойным оправданием, и я не упомянул его, боясь вызвать обратный эффект. Вадик уже стянул с себя кофточку, оставаясь в цыплячьей желтой майке, и забрался с ногами на кровать.
– Пожалей меня, Игорь, немножко! – голос матери почти сорвался. – Ты на учебе каждый день, до вечера! Я, конечно, обещала тебе помогать, но не могу всю лямку тянуть… Это, вообще-то, твой сын… Уделяй ему время хотя бы по вечерам…
Пристыдить меня не получилось – я разозлился.
– Я уделяю достаточно, – я чеканил каждое слово так, будто бил. И хотел продолжить убеждать ее в этом, но мать пошла к выходу из комнаты. Разговор оказался неожиданно окончен, и я плюхнулся на кровать.
Первым порывом было позвонить Витальке и сказать, что не смогу прийти, но воображение уже нарисовало картину вселенской обиды и конца дружбы. Надо идти, и, покосившись на почти трехлетнего сына, я знал, что не могу оставить его в одиночестве. Опасности подстерегали его на каждом шагу.
– Вадик, пойдем в гости? – внезапно предложил я. Сын довольно закивал, но вряд ли еще знал, что это значит – в гости ходить. Он просто позволил натянуть на себя кофточку обратно, поцеловать в макушку и поднять на руки. В последнее время капризов стало меньше, и я выдохнул, но старался лишний раз не обольщаться – в детях ведь нет ничего постоянного.
Сын нехотя плелся к метро, когда я устал его тащить – он с трудом переставлял ноги, корчил недовольные физиономии, надувал сопли пузырями, но молчал. Мы добрались до Чертановской, и поезд был почти пустым, поэтому Вадик улегся сразу на двух сиденьях, вытянув ноги, а я придерживал его рукой. Под методичный стук колес хорошо спалось, и нега усталости начала морить и меня. Поэтому, привалившись к поручню, я тоже прикрыл глаза, ориентируясь только на объявления механического голоса о следующих станциях.
«Ты где? Праздник начался! – Виталик явно негодовал в сообщениях. – Только тебя ждем!»
«Еду, но не один!» – ответил я коротко.
«Со знойной красоткой?»
«С вредным сыном. Оставить не с кем было. Найдем, куда уложить?»
Виталька не отвечал долго.
«Найдем».
Мы вышли на нужной станции, пересели на кольцевой. Вадика пришлось тащить – он не хотел просыпаться и на любую попытку разбудить отвечал недовольными капризами. Я сносил их терпеливо, понимая, что ругаться с ним – не в моих интересах. Но терпение никогда не было моей сильной стороной, поэтому я пообещал, что сдам его цыганам у метро, если он не перестанет ныть.
Угроза подействовала, но нытье превратилось в шумное сопение прямо под ухом. Он уложил голову мне на плечо, пока я с ним на руках пробирался по эскалатору наверх в попытках ускориться. Поезд, как назло, ехал чертовски медленно. «Весь праздник пройдет без меня», – я подавил грустный вздох, глядя на две предстоящие станции. Наконец двери открылись на нужной, и мы вышли. Вадик пободрел и уже не так хмуро косился на меня из-под пушистого слоя ресниц.
– Мы сколо? – невнятно пробормотал он.
– Почти приехали, – я поставил его на ноги на эскалаторе, но предусмотрительно не отпускал руки, зная, что он мог ломануться вперед. Ребенок – без царя в голове.
Лимит слов у двухгодовалого детеныша закончился, и он внимательно следил за черными перилами, поднимавшимися чуть быстрее эскалатора. Мы вышли на свежий воздух, и я опять подхватил сына на руки, чтобы ускориться. В общагу – за шоколадку и обворожительную улыбку – комендантша пустила без лишних вопросов. Она наверняка уже была наслышана про предстоящую пьянку и делала вид, что не замечала ее.
Воняло куревом с начала коридора, и по мере приближения к комнате запах только усиливался. Шум – тоже. Галдеж и громкий, визгливый смех девчонок слышался у самых туалетов и продолжался до комнаты.
– Игорек! – из-за двери, чуть не дав Вадику по лбу, выскочил Виталька с зажатой сигаретой в зубах, порядком пьяный. – Ну наконец-то! Заждались! Нашел, куда мелочь твою пристроить, давай.
Он протянул руки к Вадику, и тот вроде даже сам подался к Виталику, но я дернул его назад. Виталька был откровенно пьян, от него несло куревом, и отдавать ему в руки свою двухлетку казалось небезопасным.
– Показывай, куда пристроить.
Виталик отвел меня в соседнюю комнату, видать, ее обитатели уже заливали водкой глаза на Дне рождения сынка академика, и постели стояли заправленными и свободными. Вадик скромно присел на одну из них, потянул покрывало. За стенкой шумели, но я не сомневался в привыкшем к алкогольным дебошам сыне – он точно сможет уснуть.
– Скоро вернусь, – я сухо чмокнул его в лоб. – Ты тут полежи. Если будет страшно, стучись в комнату напротив. Но лучше засыпай, договорились?
Вадик нехотя скорчился.
– Ладно, – наконец согласился он и, скинув кроссовочки, забрался под покрывало.
Он промяукал еще что-то на своем, на детском, но я опять не смог разобрать. Особо и не пытался. Виталька уже нетерпеливо толкался у двери, переминался с ноги на ногу и то и дело шикал «Игорь» мне в спину. Сын закрыл глазки, и только тогда я поднялся, направляясь к выходу. Виталька всучил мне в руки пластиковый прозрачный стаканчик, наполненный резко пахнущей водкой. Мы чокнулись. Выпили. Он смешно скривился, но совсем слабо – порция сорокоградусной явно была далеко не первой.
– Мы тебе подарок приготовили.
Машинка болталась в обычном пластиковом пакете без особой упаковки. Я мельком видел подаренные Виталику коробки, и мой сюрприз на том фоне выглядел невзрачно и бледновато. Но я все равно его вручил.
– Коллекционная. Еще старые отцовские запасы. Ты всякий антиквариат любишь, надеюсь, к сердцу придется, – я нервно сгибал и разгибал пальцы, пока Виталик доставал машинку из пакета. На его лице застыло немое изумление: брови вздернулись, а рот чуть округлился, как у ребенка.
– Ты б знал, сколько она стоит… – пробормотал он. – Блядь, Игореха, это лучший подарок! Без слов!
Он стиснул меня в объятиях, а я начинал понимать, почему мать запрятала их так далеко – догадки о большой стоимости машинок подтвердил и Виталька. Похлопав его по спине в ответ, я выпутался из объятий. Он бережно положил машинку рядом с Вадиком, видно, надеясь, что к ребенку никто не полезет и подарок не сломает.
Мы вышли в накуренный коридор. Комендантша явно делала вид, что не слышала нашей гулянки, потому что иначе давно была бы здесь.
– Две тыщи рублей делают чудеса, – пояснил Виталик, когда я спросил об этом. – Не парься. Пошли бухать?
– Пошли, – легко согласился я.
– Тебя там Дашка заждалась.
Выходя из комнаты, я нервно вспоминал, кто такая Дашка, но на ум никто так и не пришел. Только когда на шею кинулась девчонка с соседней группы, прыгнувшая со мной в койку первого сентября, я ее признал.
Дрожжевой запах пива перебивал терпкую вонь водки, судя по мокрым пятнам на ковре, здесь уже точно не раз опрокинули стаканчики. Народу набилось непозволительно много для такой маленькой комнатки – даже присесть было негде. Кое-как я пробился к окну, втиснулся у подоконника и приоткрыл деревянную форточку. Свежий воздух приятно ударил в нос, и я жадно глотнул прохлады – от духоты, толпы и жары спина уже стала влажной, а я, казалось бы, только зашел.
– За Витальку! – то и дело слышался нестройный хор, и я каждый раз опрокидывал водку в себя, а кто-то – каждый раз разные – подливал мне в пластиковый стаканчик еще.
Меня сложно было напоить: во-первых, я знал меру; во-вторых, живя с буйным отцом-алкоголиком, никогда не допускал состояния выше критической отметки; и в-третьих, меня с трудом брало спиртное, словно антиоксиданты автоматически вводились в организм и противодействовали зеленому змею.
Судя по тому, что Вадик не пытался пробиться в эту пьяную толпу, он действительно уснул – или притворялся, решив не беспокоить отца. Я тоже к нему не ходил, боясь разбудить и завершить свой праздник досрочно.
– Нос-то чего повесил?
Дашка даже говорила не по-настоящему, а картинно, как персонажи, и вздернутый забавный кончик нома только больше заставлял ее считать героиней анимационной мультипликации.
– Не повесил, – я опрокинул еще стаканчик. – Толпа просто. Народу в комнатке три на три слишком много.
– Виталька популярный, – Даша встала рядом, потеснив пацаненка из параллельной группы, и я пожалел, что он оказался таким мягким, уступив ей место. – Хочешь, уйдем отсюда?
– Мы на празднике, – напомнил я. – Пошли-ка лучше к имениннику.
Я не хотел оставаться с ней наедине. Она почему-то – непонятно и для меня! – решила, что у нас может что-то получиться. Ее не пугал Вадик, вернее, она о нем даже не вспоминала, вероятно подумав, что благодаря игнорированию проблема молодого отцовства может рассосаться сама собой. Ее не пугало даже то, что я с трудом вспоминал ее имя, типично распространенное, не выделяющее ее среди остальных. Она настырно сжимала мою ладонь, и мне не хотелось ее обижать, но я все-таки вытянул пальцы из цепкого захвата маленькой руки.
– Ну, что такое? – она вздохнула. – Мне казалось, я тебе нравлюсь.
Гиблое дело – разводить на откровенность после полбутылки водки, когда язык с мозгом уже плохо связан нейронными связями, но я старался держать все грубости внутри. Она хлопала длинными ресницами, накрашенными синей праздничной тушью, делала губки бантиком, словно это было сексуально, и не сводила с меня глаз.
– Даш, – я сжал пластиковый стаканчик, и остатки алкоголя выплеснулись на ковер. – У нас ничего не будет.
– Почему?
– У меня сын, – напомнил я. – Готова стать матерью в восемнадцать?
Причина была не в сыне, но им я легко и почти без стыда прикрылся. Никакая девчонка не захочет стать матерью в восемнадцать. А я не хотел встречаться с ее навязчивостью, граничащей с прилипчивостью, с ее доступностью и дурацким забавным носом.
– А если готова? – она бросала вызов. Подалась грудью вперед, опять приоткрыла рот и крепко схватила мою руку.
– Не готова, – с нажимом повторил я. – Он орет, плохо спит и отбирает хлеб у голубей. Невеликая радость – следить за ним.
– Вместе легче, – Даша почувствовала мою ложь и пыталась продавить меня на правду. – Давай хотя бы попробуем?
Терпение закончилось, как в топливомере: загорелась лампочка о недостатке, и стрелка резко упала ниже нуля. Я вырвал ладонь из ее захвата резче, чем хотелось, и развернулся. Праздник за спиной превратился в фон – алкоголь усилил концентрацию на собственной злости, и на остальное стало наплевать. Даша даже отшатнулась, видимо, напуганная моей резкостью. Я схватил ее за плечи, легонько потряс, и голова ее мотнулась как у китайского болванчика – вперед-назад.