Факел памяти

Глава

Ария Мелик.

"Факел памяти”

«Матери - Это не просто воплощение нежности и любви, они-сама жизнь во всём её многообразии, принимающая и преодолевающая любые трудности.»

«Подлинный исток счастья- в том, чтобы честно трудиться на Земле и достойно проживать каждый отведённый тебе день»

- Из книги Яхьи Алиева «Жизнь оставленная в наследство»

Глава первая

— Ашраф! Сынок родной мой, увижу ли я когда-нибудь тебя, жизнь моя?!..

Безумный крик Медины-ханум потонул в грохоте уходящего поезда. Она бежала вслед за последним вагоном, сколько было сил, потеряв с головы платок, простоволосая, с развевающимися на ветру растрёпанными, тронутыми сединой волосами. Она бежала, пока ноги не подкосились, и упала прямо на холодные камни перрона. Как молитву она повторяла:

— Только живи, ты только живи, даже если я тебя больше не увижу…

Поезд тем временем постепенно исчезал из виду в ноябрьском тумане, унося в неизвестность её единственного и горячо любимого сына Ашрафа. Слёзы потоком лились из глаз, горло распухло от криков и рыданий, в груди словно паровой молот оглушительно билось сердце, но она не замечала и не чувствовала ничего из этого. На перроне было довольно холодно, уже стал накрапывать дождь, но несчастная мать оставалась слепа и глуха ко всему вокруг. Весь её мир сфокусировался на маленькой и постепенно исчезающей вдали точке.

Вдруг кто-то тихо тронул её за руку:

— Мама… Вставай, пожалуйста, ты простудишься…

Вздрогнув и словно очнувшись от глубокого сна, Медина бросила взгляд вниз. Рядом с ней, прямо на мокром перроне, сидела её младшая дочь Сона. Девочка крепко обнимала мать за талию и сжимала в кулаке упавший с головы матери платок.

«Боже мой, — с болью подумала Медина, — я совсем про неё забыла».

Она прижала к себе дочь и зарыдала с новой силой:

— Маленькая моя, увезли твоего брата, не успела я обнять его… Ничего не успела! Что теперь с ним будет?.. Куда его увезут?

Сона только сильнее прижималась к матери, не ведая, какими словами утешить эту огромную, разрывающую душу боль.

А ведь ещё пару часов назад этот день тянулся так же, как и предыдущие дни этих двух месяцев. Дом погрузился в липкий, изнуряющий сон, неизвестность тяжким грузом давила на плечи, каждый стук в калитку заставлял сердце замирать, а каждодневная домашняя работа делалась монотонно, лишь бы хоть как-то занять руки.

В то утро Медина-ханум стояла во дворе у бассейна, механически полоская бельё. Холодная вода обжигала пальцы, но мысли были далеко — там, в сырых простенках, где удерживали её сына.

И вдруг тишину этого тяжёлого утра разорвал громкий, запыхавшийся крик. В ворота буквально ворвалась соседка Зухра.

— Медина, Медина! — закричала она с порога. — Беги скорее на станцию! Там мои ребята видели Ашрафа!

— Что ты сказала? — обомлела Медина-ханум, и бельё выпало из её онемевших рук.

«Кто видел? Когда? Это точно?!» — рой вопросов завертелся в голове, мысли спутались, кровь отхлынула от лица. Инстинктивно схватившись за сердце, она тяжело присела на каменный выступ стены, чтобы не упасть.

— Видели! Мои мальчики видели! — задыхаясь, продолжала Зухра. — Они же на путях работают! Он живой! Худой, небритый, с бородой, в арестантской одежде, но живой! Его и других заключённых привезли на станцию и этапируют в последний вагон поезда, — тараторила соседка. — Беги быстрей на станцию, ты можешь успеть его увидеть!

Как была в домашней одежде, Медина бросилась к воротам, на ходу повязывая на голове платок. Выбежав на улицу, она кинулась в сторону железнодорожной станции, находящейся в нескольких кварталах от их дома. За ней увязалась младшая дочь Сона:

— Мама, я с тобой! Я всё слышала! Я хочу увидеть брата! — глотая слёзы, на ходу кричала Сона, едва поспевая за стремительным шагом матери.

— Марш домой, иначе я тебя поколочу! — закричала мать на бегу. — Из-за тебя я могу не успеть!

Но голос её сорвался, потонув в шуме собственного дыхания. Но Сона не отставала. Её ботинки дробно стучали по пыльной мостовой, а в глазах, полных слёз, застыла смесь страха и детской упрямой решимости.

Матери было не до неё. Всем своим существом, каждой клеткой тела она рвалась туда, к рельсам, повторяя:

— О Аллах, лишь бы успеть, лишь бы не опоздать!..

Когда они обогнули последний квартал и выскочили к перрону, воздух оглушил их металлическим лязгом, свистом пара, криками людей. Поезд — длинный состав из серых товарных вагонов — уже медленно, со скрежетом трогался с места. Тяжёлые колёса неохотно проворачивали свои железяки. Медина-ханум бросилась в гущу толпы, ослеплённая отчаянием и подталкиваемая вперёд лишь материнским инстинктом.

— Последний вагон… Боже, где последний вагон?! — как мантру повторяла она, проталкиваясь сквозь толпу.

Наконец она увидела конвоиров с винтовками наперевес, которые оттесняли плачущих и кричащих людей назад, не подпуская к путям. В открытом дверном проёме вагона сгрудились тени — истощённые, небритые мужчины в арестантской одежде. Военные грубо, прикладами и толчками в спину, заталкивали внутрь последних заключённых, чтобы задвинуть тяжёлую деревянную дверь. Пробившись неимоверным усилием воли вперёд, Медина застыла, лихорадочно ища глазами среди арестантов его одного-единственного, не обращая внимания на крики и ругань конвоиров и других людей вокруг.

И в этот самый миг, когда дверь уже поползла по направляющим, она увидела его. Ашраф стоял у самого края проёма, подталкиваемый сзади чужими плечами. На секунду движение на перроне словно замедлилось, а шум поезда и крики людей растворились в звенящей тишине. Собрав все свои силы, она закричала, стараясь перекрикнуть окружающих:

— Ашраф! Ашраф!

И вдруг среди десятков чужих измождённых лиц их взгляды встретились — прямо, пронзительно, сквозь расстояние и страх. Он заметил её, заметил и подбежавшую запыхавшуюся Сону, чья тонкая рука вцепилась в руку матери.

На секунду на истощённом небритом лице Ашрафа мелькнула не боль, а удивительно светлая, прощальная улыбка. Его такие родные, добрые и такие же голубые, как и у Соны, глаза смотрели на мать и сестру с тоской и одновременно с любовью. Губы беззвучно прошептали:

— Мама…

Медина увидела это. На этом промозглом, продуваемом всеми ветрами перроне как будто остались только эти двое и никого вокруг них. Он успел приподнять закованные в наручники руки и едва заметно кивнул — коротко, напоследок, будто обещая выжить.

Глухой удар деревянной двери отрезал его образ. Вагон заперли. Поезд тронулся.

Стук колёс постепенно растворялся вдали. На опустевшем перроне осталась лишь оглушительная тишина, пропитанная сыростью. Медина-ханум так и сидела на холодных камнях, бессильно опустив руки.

— Мама, прошу тебя, — просила Сона, — вставай, пойдём домой. Вот и дождь уже начался, ты так простудишься и заболеешь. Что мы все будем тогда делать?

Она крепче обняла мать и, несмотря на юный возраст и хрупкое телосложение, попыталась поднять её с колен.

Видя её усилия, Медина-ханум как будто очнулась от глубокого сна. Сразу почувствовала холод, тело прошиб озноб, вернулась способность двигаться и мыслить. С трудом она поднялась на ноги. Обняв одной рукой дочь, а в другую зажав платок, но так и не надев его, она прижалась к Соне, и они побрели по перрону обратно в сторону дома.

Станция к этому моменту почти обезлюдела. Лишь редкие провожавшие, всё ещё стоявшие на путях, подходили к ним, выражая сочувствие и тихую скорбь.

— Медина, подожди так убиваться, — говорила Зиба-ханум. — Ещё не всё потеряно. Его задержали только для выяснения. Вот увидишь, вернётся он скоро домой живой и невредимый.

Зиба-ханум приходилась золовкой брату Медины и провожала свою сестру с племянником на том же поезде.

— Да, конечно, — вторили ей другие женщины, окружившие мать и дочь и шагавшие рядом. — Ашраф — парень крепкий, здоровый, с ним всё будет хорошо, дай Бог! Все его в городе знают, он парень честный, порядочный, сам военный!

— Какая-то ошибка у них там вышла, — подхватила вторая, а за ней и третья. — Ничего, там разберутся — и, глядишь, вернётся он ещё до Нового года!

«Нет, — думала про себя Медина-ханум, — не вернётся он до Нового года…»

Она шла, крепко зажав в кулаке платок, концы которого волочились по земле, словно тряпка. Слёзы тихим ручьём лились из глаз, губы подёргивались от сдерживаемых рыданий. Шок прошёл, оставив лишь тупое онемение во всём теле и голове, будто после тяжёлого наркоза. Она брела домой, но душа и мысли её оставались в том последнем вагоне, уносившем в неизвестность арестантов без суда и приговора — и среди них её единственного Ашрафа.

«Нет, — повторяла несчастная мать, — не увижу я больше моего мальчика».

Пророческими оказались её мысли.

Глава вторая

Шли годы, складываясь в десятилетия, пока от того дождливого ноябрьского дня не прошло целых 62 года. Шел 1989 год.За высоким окном просторного кабинета шуршал осенний дождь — точно такой же, какой капал на перроне вокзала в тот далёкий ноябрьский день. За большим дубовым столом, погрузившись в кресло, сидел солидный пятидесятишестилетний мужчина в строгом костюме — директор издательства «Язычы»1[1] Фаик Меликов. Перед ним лежали рукописи, гранки и документы, требующие подписи, но мысли его были далеко отсюда.

В голове снова и снова, до мельчайших деталей, прокручивалась одна и та же сцена — история, которую мать Сона пересказывала ему десятки раз, пока была жива. Он закрыл глаза и наяву увидел этот кадр: задыхающаяся маленькая девочка в ботинках, бегущая за матерью; клубы пара; отходящий поезд; и мокрые от дождя камни перрона, на которых лежит упавший с головы бабушки платок.

Фаик вздохнул, снял очки и потёр переносицу. Поезд, вагон с арестантами и прощальный взгляд дяди Ашрафа, которого сам он никогда не видел, но знал, казалось, лучше, чем кого-либо из живых. По профессии Фаик был журналистом и довольно давно и успешно возглавлял одно из передовых в столице Республики Азербайджан — Баку — издательство «Язычы».

Будучи прекрасным публицистом и издателем, человеком редкой душевной чуткости, он обладал удивительным даром тончайшей эмпатии и способностью мгновенно переносить читателя в самую гущу событий. Он пропускал чужую боль и историю через своё сердце, благодаря чему его повести и рассказы получались невероятно живыми и надрывными.

За окном кабинета опускались сумерки, и в комнате незаметно стало темнеть. Фаик поднялся из-за стола, накинул пальто и вышел из кабинета.

— Всего доброго, Фаик Махмудович, — произнесла его секретарша, которая сидела за своим столом и печатала на машинке.

— До свидания, Гюнай. Завтра как обычно, к девяти, — произнёс он и вышел из здания издательства.

Подойдя к служебной «Волге2[2]», он сказал вышедшему из машины шофёру:

— На сегодня всё, Ахмед. Ты езжай, а я хочу пройтись пешком, подышать воздухом.

— Как скажете, Фаик-муаллим3[3], — ответил Ахмед, молодой, услужливый парень, работавший с ним уже четыре года.

Город встретил его мерным шумом машин и дарящим свежесть сырым ноябрьским воздухом. Фаик вдохнул ноябрьскую прохладу. Вечерний Баку был особенно прекрасен. Сумерки мягко опускались на город, зажигая тысячи золотистых огней, а с моря веял лёгкий освежающий бриз. Он очень любил этот город, с ним было связано много дорогих его сердцу воспоминаний.

Осенний вечер вступал в свои права, преображая всё вокруг. Прямо рядом с его домом располагался утопающий в зелени парк имени Ленина. Он очень любил гулять здесь по выходным вместе с дочерью. Желая побыть в тишине, Фаик свернул на одну из аллей и присел на скамью. Он лишь хотел собраться с мыслями, но вечерняя суета и сияние городских огней постепенно растворялись вокруг.

Мысли, независимо от его воли, увлекли его вслед за воспоминаниями. В последнее время эта история преследовала его постоянно. Почему именно сейчас? Почему он, взрослый, состоявшийся 56-летний человек, постоянно возвращается мыслями к той далёкой трагедии на вокзале? К рассказу матери, которая помнила тот день до самой своей смерти? Ответ пришёл сам собой: приближалась очередная годовщина её смерти.Память — удивительная штука. Сона часто рассказывала ему, как судорожно сжимала в руках упавший платок, пока поезд увозил её брата в неизвестность. И теперь её сын спустя столько лет нёс эту память дальше, словно тот самый платок.

Время словно повернулось вспять, перенеся его на много лет назад, к истокам семьи Садыхбековых.

В Сальяне — небольшом, уютном и колоритном городке, раскинувшемся в самом сердце Кура-Араксинской низменности, что на юге Азербайджана, — имя Садыхбековых знали все. Здесь не было привычных европейскому слуху титулов графов и князей. На Востоке знатность и благородство рода определялись званием бека. Отец Ашрафа, Гадырбек, был именно из таких — потомственный бек, чьё слово имело авторитет далеко за пределами района. Они владели обширными пастбищами и большим поголовьем скота. Их добротный двухэтажный каменный дом был виден издалека.

Его супруга Медина принесла в эту обитель утончённую статность и житейскую мудрость. Сама дочь богатого купца, она была девушкой грамотной и начитанной. В ту эпоху, когда Азербайджан входил в состав Российской империи, образование для женщин в провинции ограничивалось начальными классами или домашней грамотой, но Медина прекрасно умела читать, писать и вести счёт. И эту тягу к знаниям и уважение к просвещению она впоследствии передала и своим детям.

Хотя их союз с Гадырбеком был заключён по традиции — молодые не видели друг друга до свадьбы, — судьба оказалась к ним благосклонна. С первого же дня между ними возникли глубокое взаимное уважение и тепло, и их брак стал счастливой и крепкой обителью. Медина подарила мужу шестерых дочерей и одного сына. Ашраф был третьим ребёнком в семье. Дети росли в любви, заботе и достатке. В их доме всегда звучал смех.

Мать страстно желала дать детям гораздо лучшее образование, чем смогла получить сама. Благо состояние и положение Гадырбека позволяли воплотить эти мечты в жизнь. По её настоянию для младших была приглашена гувернантка, а для Ашрафа и старших девочек устроено полноценное домашнее обучение.

Когда же Ашраф подрос, отец, поддерживаемый Мединой, решил не ограничиваться домашними уроками. Для единственного сына желали лучшего будущего, поэтому его отправили продолжать учёбу в Баку — поступать в реальное училище, чтобы получить полноценное среднее образование и приобщиться к передовым наукам того времени.

Мечта о будущем единственного сына занимала все мысли Гадырбека. Он сам в глубине души всегда тянулся к военной службе и страстно хотел видеть Ашрафа офицером — статным, благородным защитником своего рода и Отечества. Именно поэтому выбор пал на бакинское реальное училище: его строгая дисциплина, упор на точные науки и физическую подготовку были лучшим трамплином для поступления в высшее военное училище.

Гадырбек и представить не мог, насколько роковой окажется эта мечта. Пройдут годы, и именно эта военная выправка, офицерская честность и служба привлекут к Ашрафу внимание страшного жернова ОГПУ-чекистской структуры ,ставшей предшественницей НКВД и КГБ, когда после раскулачивания отца за ним придут в двадцать седьмом году…

Но тогда, в годы юности, всё это скрывалось за плотной завесой будущего. Проживая в пансионе при училище, Ашраф жадно впитывал атмосферу бурлящего, европейского и богатого Баку. Ещё недавно тихий восточный порт ,замыкавшийся в кольце древних стен,он переживал бурный расцвет ,стремительно превращаясь в одну из нефтяных столиц мира.Это был город миллионеров и резких контрастов — место, где пышные европейские особняки из местного известника-аглая, возведённые нефтяными магнатами, соседствовали с древней восточной стариной. Здесь запах морского бриза и пряных восточных базаров смешивался с едва уловимым ароматом сырой нефти,а стук фаэтонов4[4] по мостовой -с пением мугама5[5] из открытых окон чайхан6[6].Эта контрастная среда стремительно расширяла кругозор юноши.

Возвращаясь из Баку в родной Сальян на каникулы, Ашраф никогда не приезжал с пустыми руками. Каждый его приезд превращался в настоящий праздник для всего дома. Матери он привозил лучшие отрезы ткани и изысканные шали, для сестёр в его чемоданах всегда находились тончайшие бакинские кружева, ленты и знаменитые городские сладости. Для отца выбирал подарки статусные, мужские — то изящный янтарный мундштук7[7] с резной деревянной трубкой, то серебряные карманные часы на цепочке. И конечно же, он никогда не забывал про свою любимицу — маленькую Сону. Для неё брат с особой нежностью выбирал причудливые сувениры и расписных фарфоровых кукол.

А однажды в свой очередной приезд в отчий дом Ашраф привёз Соне сшитый на её размер мужской смокинг, шляпу и тросточку. Как-то раз на праздники он вместе с Соней отправился к родственникам, чтобы поздравить всех. Наклеив семилетней сестрёнке аккуратные усики и нарядив её в смокинг, Ашраф водил её из дома в дом. Никто из хозяев не мог узнать, что за очаровательный мальчик стоит перед ними. И тогда Ашраф с озорной улыбкой отвечал на их удивлённые расспросы:

— Как, вы не узнали? Это же наша Сона-ханум!

И в этот момент девочка снимала шляпу, её густые длинные волосы рассыпались по плечам, и в доме звучал общий восторженный смех.

Глава Третья

Резкий, внезапный сигнал автомобильного клаксона в вечернем воздухе сорвал пелену прошлых лет. Звук этого далёкого, эхом отдающегося в памяти смеха вдруг растаял в прохладном вечернем воздухе.

Фаик вздрогнул и моргнул, будто очнувшись от глубокого сна. Он всё так же сидел на старой парковой скамейке, сжимая в руках остывшие ладони. Вся эта картина — праздничный родной Сальян, юный Ашраф, маленькая Сонечка в детском смокинге — пронеслась перед его глазами с невероятной, почти осязаемой чёткостью. Он ведь просто пришёл сюда на полчаса, чтобы проветриться, привести мысли в порядок, а в итоге полностью погрузился в воспоминания. Он бросил взгляд на циферблат часов и охнул:

— Ой, уже восьмой час, — тихо прошептал он сам себе.

Стряхнув с себя остатки оцепенения и быстро поднявшись со скамьи, Фаик поправил пальто и торопливым шагом направился по аллее в сторону дома.

Повернув ключ в замке и шагнув в прихожую, он услышал, как из глубины квартиры донеслись лёгкие быстрые шаги. На порог выбежала голубоглазая девочка лет одиннадцати — его дочка, его Сонай. На ум невольно пришла мысль о том, что она сейчас приблизительно в том же возрасте, в каком была его мать, когда-то стоявшая на перроне и видевшая брата в последний раз… Тот же тонкий силуэт, тот же пытливый живой взгляд, те же голубые глаза.

— Папа! Ну наконец-то! — Она подскочила к нему и прижалась к щеке с чуть отросшей за день щетиной. — Ты почему так долго? Опять было совещание в министерстве?

— Нет, милая, в парке засиделся, захотелось подышать воздухом, — Фаик мягко улыбнулся, погладив её по волосам, и, снимая пальто, задумался: — Как ты тут одна? Белла-ханум давно ушла?

— Да, где-то в семь часов ушла. Хотела тебя дождаться, чтобы я одна не оставалась, но я ей сказала, что уже большая и смогу прекрасно остаться одна, — засмеявшись, ответила Сонай. — Но ты не волнуйся, — деловито добавила она, — уроки мы сделали. Ты лучше снимай пальто и иди мыть руки. Я картошку пожарила с котлетами, будем ужинать.

«Его маленькая, но ставшая такой самостоятельной Сонай, ещё вчера ходившая в детский сад, уже сегодня, надев фартук, старается гордо кулинарить на кухне, готовя им еду», — так думал Фаик, стоя над раковиной и подставив руки под приятную струю тёплой воды.

На душе стало невероятно тепло, но в то же время лёгким уколом отозвалась светлая грусть: как же быстро летит время…

Вытерев руки полотенцем, он прошёл на кухню. Там уже всё было накрыто: две тарелки с аппетитной золотистой картошкой, сочные котлетки и аккуратно нарезанные огурцы. Сонай сидела во главе стола и с самым серьёзным и важным видом ожидала оценки своего кулинарного шедевра.

— Ну, хозяйка, — улыбнулся Фаик, присаживаясь напротив, — рассказывай, как день прошёл, пока я твою картошку пробовать буду.

— Сначала ты попробуй! — Сонай с улыбкой прищурилась, внимательно следя за каждым его движением. — А то знаешь, как я старалась? Котлеты, между прочим, по маминому рецепту сделала.В ее старой кулинарной тетради отыскала......

При упоминании матери в воздухе на мгновение повисла трепетная тишина. Фаик замер с вилкой в руках, взглянул на дочку, а затем — на портрет Валиды, висевший в проёме между кухней и гостиной.

Его Валида. Для него всегда только Валида. Для всех остальных — просто Рая, как её ласково называли близкие и друзья. С портрета на него, улыбаясь, смотрели те самые глаза, в которые он влюбился без памяти с первой же секунды их знакомства. Прошло уже почти шесть лет с тех пор, как её не стало, но боль так и не утихла, и он твёрдо знал, что не утихнет никогда — она лишь спряталась глубоко внутри, уступив место бесконечной тихой грусти.

— Папа, — послышался осторожный голос Сонай, — ты опять о ней думаешь?

Фаик слегка вздрогнул, переводя взгляд с портрета на дочь, и мягко, едва заметно улыбнулся:

— Я всё время о ней думаю, дочка, каждую минуту.

Сонай вздохнула — по-взрослому, с пониманием, в котором отзывалась их общая незаживающая рана. Ей тоже тяжело давалось это взросление без материнского тепла, но она изо всех сил старалась быть опорой для отца.

— Давай покушаем, папа, а то всё остынет, — тихо сказала она, подвигая к нему тарелку.

Фаик кивнул, и на какое-то время за столом воцарилась молчаливая тишина. Они ели не торопясь, каждый погружённый в свои мысли, но в этом молчании не было отчуждения — напротив, оно объединяло их крепче любых слов.

Отодвинув пустые тарелки, Сонай встала из-за стола и привычным движением поставила на плиту чайник. Спустя полчаса, убрав на кухне, они переместились в гостиную. Тихо бубнил включённый телевизор, заливая комнату мягким колеблющимся светом. Сонай устроилась на краю дивана с книжкой в руке, а Фаик откинулся на спинку кресла, уставившись на мерцающий экран.

Из-под опущенных век он наблюдал за дочерью. В груди у него разливалось тихое, щемящее тепло. С годами она всё больше становилась похожей на мать — те же жесты, та же грация, тот же поворот головы… И лишь глаза её были совсем иными, как у бабушки — с той лишь разницей, что у Соны-ханум они были голубые, а у Сонай — цвета морской волны. Именно этот необычный цвет почему-то навёл Фаика на воспоминания.

Он вдруг с улыбкой вспомнил один из своих визитов в Министерство печати. Сонай тогда забежала к нему в издательство после школы, и Фаик взял её с собой по делам. Пока он обсуждал рабочие вопросы в кабинете, дочка терпеливо ждала его в приёмной. Узнав, что девочка ждёт в секретарской, министр попросил позвать её внутрь и, впервые увидев Сонай, с улыбкой произнёс:

— Эх, Фаик, в глазах твоей дочери можно утонуть!..

Воспоминание вызвало у отца тёплую улыбку. Переводя взгляд с экрана на дочь, он мягко спросил:

— Сонь, а как сегодня дела с уроками? Всё успела сделать?

Сонай тихо вздохнула, аккуратно прикрыла лежащую перед ней толстую книгу и невольно положила на неё ладонь. Фаик перехватил взглядом позолоченные буквы на корешке обложки: Маргарет Митчелл, «Унесённые ветром». Для своих лет дочка читала уже совсем не детские произведения. Оторвав взгляд от романа, она чуть улыбнулась отцу и ответила:

— Да, папа. Долго сидели над математикой, там была сложная задача, но Изабелла Рафаэльевна помогла мне во всём разобраться. Она ушла буквально перед твоим приходом.

Фаик кивнул, и в душе снова поднялась тихая благодарность к этой строгой, но бесконечно доброй женщине. В памяти невольно всплыл тот тяжёлый год… Сонай исполнилось всего шесть лет, когда в апреле не стало Валиды. Смерть жены оглушила его, раздавила, в один миг состарив на годы. Валида была его воздухом и, уходя, забрала с собой его душу, оставив лишь опустевшую оболочку.