Факел памяти

И единственной нитью, удерживавшей Фаика в этой жизни, стала Сонай — маленькая дочка, которую в сентябре нужно было вести в первый класс. На плечах Фаика лежала огромная ответственность: пост директора издательства требовал полного погружения, рабочий день длился с утра до позднего вечера. Оставить маленькую девочку одну он не мог, а растить её без материнской заботы казалось невыносимой задачей.

Тогда-то в их доме и появилась Изабелла Рафаэльевна Фабиани — опытный педагог, женщина редкого благородства. Дочь итальянского инженера бакинских нефтепромыслов и немки, она несла в себе печальную судьбу своего поколения. Её отца расстреляли как «врага народа», а саму Изабеллу с матерью сослали в Казахстан, где их и застала Великая Отечественная война. И лишь после реабилитации они смогли вернуться в Баку.

Тётя Белла, как ласково называла её Сонай, стала для девочки не просто учителем, а надёжной опорой. Она забирала её из школы, помогала с уроками и оставалась рядом до самого прихода Фаика. Он был благодарен ей и за то, что она открыла для его девочки мир искусства. Тётя Белла водила Сонай по музеям и театрам, прививала безупречный вкус и любовь к большим книгам. Благодаря ей девочка зачитывалась мировой и русской классикой.

Вглядываясь в дочку, погружённую в очередное чтение, Фаик с нежной грустью подумал: «Как же ты похожа на маму…»

Все эти годы он искал и находил черты Валиды в каждом движении Сонай. Но именно сегодня, в этой тихой вечерней комнате, память с особенной, почти ощутимой ясностью перенесла его в далёкую молодость — туда, где не было ещё ни этого тиканья часов, ни седины на висках, а был только первый ошеломительный день их встречи…

Глава Четвертая

В том далёком шестьдесят втором году ему как раз исполнилось 29 лет. Окончив факультет журналистики Бакинского государственного университета, он стремительно продвигался по карьерной лестнице и к этому рубежу уже 2 года как возглавлял издательство «Элм8[8]» в должности директора. И это не было случайностью или простым везением. За этим стремительным взлётом стояли искренний талант, глубокий, проникновенный ум и какая-то неистовая, невероятная работоспособность. Он жил своим делом, горел им, и эта энергия притягивала к нему людей. Параллельно с работой он успел окончить и вечернее отделение исторического факультета того же Бакинского государственного университета.

В те годы молодому, подающему большие надежды специалисту государство выделило собственное жильё. Небольшая однокомнатная квартира стала для него не просто крышей над головой, а настоящим семейным гнездом, полным жизни, смеха и юношеских надежд. Вместе с ним в этой маленькой, но уютной квартире жили две сестры — обе студентки, приехавшие из родного Сальяна, каждая за своей мечтой.

А там, в родных краях, под родительским крылом оставались лишь двое братьев, которые оканчивали школу.

На правах старшего брата Фаик без остатка взял на себя невидимый, но тяжёлый груз отцовской ответственности. Его любовь и забота были настолько абсолютными, что для сестёр он стал не просто старшим братом, а настоящим отцом, подарившим им ощущение надёжного дома вдали от родного края.

Разговоры о том, что Фаику пора жениться, в доме звучали всё чаще. Возраст для холостяка был уже довольно солидным. Сам он с головой ушёл в работу и о женитьбе особенно не задумывался, но у его матери, Соны-ханум, на этот счёт было своё материнское мнение.

— Фаик, хватит жить одной работой, — мягко, но настойчиво говорила она сыну. — Тебе нужна жена. Семья — это опора.

Отец и сёстры полностью поддерживали её.

Для самой Соны-ханум он был не просто старшим сыном — он был её первенцем, её гордостью и особым светом в душе. В нём она словно видела продолжение той нерастраченной любви, которую когда-то хранила к своему ушедшему и канувшему во тьму брату. История словно повторила свой круг: как из всех сестёр Ашраф больше всех тянулся к Соне, так и душа самой Соны — уже взрослой матери — среди шестерых собственных детей сильнее всего тянулась именно к Фаику.

Эта связь закалилась ещё в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Азербайджан был тогда одной из пятнадцати республик Советского Союза. Когда отец Махмуд ушёл на фронт, на совсем ещё юного Фаика легла совсем не детская ответственность. Он стал для матери и помощником, и советчиком, и главным мужским плечом в доме. Мальчик не по годам взрослый и рассудительный, он успевал всё: и за младшими присмотреть, и на базар сбегать, и с мастерами по ремонту поговорить.

Из шестерых детей Фаик занимал в её сердце совершенно особое, неприкосновенное место. Сона-ханум привыкла обо всём советоваться с ним, веря его суждениям беспрекословно. Всякий раз она говорила о нём с особым трепетом:

— Сын, которого я люблю так же сильно, как саму жизнь.

И теперь, когда жизнь наладилась, материнское сердце больше всего на свете хотело увидеть его счастливым.

Вскоре мать нашла и подходящую партию.

— У нашего земляка-сальянца дочка есть. Умница, на врача учится, — делилась Сона-ханум с сыном. — Ты просто пойди, посмотри на неё. Семья почтенная, уважение в обществе огромное.

— Да, ты права, мама, — вторила ей Мина, средняя дочь, тоже будущий врач. — Фаик, правда, глянь на неё.

Он не стал спорить. Возражать матери, да ещё когда её с таким пылом поддерживала сестра, было бесполезно — всё равно не отступят, пока он хотя бы не выполнит обещание. К тому же в глубине души проснулось чисто мужское любопытство: что это за девушка, о которой с таким восхищением отзываются в доме?

Случай представился уже через пару дней. Мина как бы невзначай обмолвилась, в какое время у девушки заканчиваются лекции, и Фаик, подгадав момент, направился к главному корпусу медицинского института.

Погода стояла солнечная. У высоких старинных дверей института шумными стайками высыпали студенты: девушки в строгих платьях, с сумками наперевес; юноши с толстыми пачками тетрадей под мышкой. Все о чём-то оживлённо спорили, смеялись, спешили на трамвайную остановку.

Фаик остановился чуть в стороне, у тенистой аллеи, делая вид, что ждёт кого-то из знакомых, а сам внимательно всматривался в выходящих. Вдруг из широких дверей выбежала Мина, а следом за ней — две девушки: одна в платье чуть выше колен, а вторая в строгом, сдержанном тёмном костюме, придававшем ей особую элегантность.

Мина на секунду заговорщически оглянулась, нашла взглядом брата и едва заметно кивнула в сторону девушки в костюме. Та шла тихо, слегка опустив длинные ресницы, и внимательно слушала, пока её спутница эмоционально ей что-то обрисовывала.

Валиде на тот момент было 20 лет. Красавицей она не была: смуглая кожа, средний рост, чуть длинноватый нос, густая тёмная коса, перекинутая через плечо… но всё перекрывали глаза. Они словно светились изнутри — казалось, в самой её душе горел мягкий ровный свет, от которого становилось тепло.

В её осанистой кроткости, в том, как она нежно и сдержанно улыбнулась в ответ на шутку подруги, не было ни капли жеманства. В ней чувствовалась та самая редкая, породистая скромность и чистота, о которой говорила мать.

Они уже поравнялись с аллеей, когда девушка на мгновение подняла глаза. Их взгляды встретились всего на одну короткую секунду. Она прошла мимо, даже не заметив его, а он стоял, не в силах двинуться с места, забыв, как дышать, и смотрел ей вслед. Сердце пропустило удар. Он понял, что пропал. В одну секунду рухнули все аргументы, которыми он так долго защищал свою холостяцкую свободу, перестала иметь значение и девятилетняя разница в возрасте. Ушли все сомнения и опасения перед высоким статусом её семьи. В голове осталась лишь ясная, обжигающая мысль: без неё он теперь просто не сможет жить.

Валида родилась в семье, чей авторитет и уважение выходили далеко за пределы родного Сальяна. Имена братьев Абдулрагимовых гремели на весь Азербайджан.

Её отец, Таги Абдулрагимов, долгие годы возглавлял Министерство водного хозяйства и мелиорации. Именно под его руководством в пятидесятые и шестидесятые годы разворачивались грандиозные стройки века, вдохнувшие жизнь в засушливые степи и оживившие огромные массивы родного края. По всей стране возводились стратегически важные объекты: Верхне-Карабахский и Самур-Апшеронский каналы, гидроузлы на Куре и Араксе, давшие воду тысячам гектаров земли.

Не менее масштабной личностью был и её дядя Алевсад Абдулрагимов: в своё время он занимал пост мэра Баку, а позже возглавил Бакметрострой, руководя возведением столичной подземки. По своему влиянию и ответственности эта должность ничуть не уступала министерской.

Выросшая в такой семье Валида окончила одну из лучших центральных школ Баку и получила прекрасное образование. Однако статус родных никогда не был для неё поводом для гордыни — она не кичилась громким именем и не несла себя свысока. В этой семье действовало удивительное, мудрое правило: чем выше поднимались по служебной лестнице её отец и дядя, тем ниже и с большим уважением к людям склонялась её голова. Она шла по жизни с тихой, естественной скромностью, выбрав для себя самый благородный и милосердный путь — путь врача.

Дома Фаика ждали с нетерпением. По случаю наступающих праздников в его небольшой городской квартире собралась вся семья. Из Сальяна приехал и отец Махмуд, возглавлявший Сальянское управление оросительных систем — главный водник района. Едва Фаик переступил порог, как домочадцы обступили его с вопросами. Больше всех суетилась младшая Сима, только в этом году поступившая в медицинский институт. Самая старшая — Фарида — давно уже была замужем, но пропустить такое событие не могла: хотела услышать всё из первых уст.

— Ну что, Фаик? — не отставала от него пришедшая раньше брата домой Мина. — Ну что скажешь? Ну не молчи, рассказывай! — наперебой зашептали сёстры.

Но Фаик даже не сразу нашёл, что им ответить. Он прошёл в комнату, перевёл долгий, глубокий взгляд на мать, и по этому непривычному, вспыхнувшему в его глазах блеску Сона-ханум всё поняла ещё до того, как он произнёс хоть слово.

Фаик перевёл дыхание и твёрдо, тихо сказал:

— Мама… Или она, или никто.

— Папа… папочка… Ну папа, уже поздно, одиннадцатый час.

Тихий голос дочки мягко выдернул его из глубины воспоминаний — прошлое мгновенно рассеялось. Он оглядел освещённую торшером комнату, погладил Сонай по голове и поднялся с кресла.

— Пап, уже совсем поздно, — сказала Сонай, закрывая и откладывая в сторону книгу. — Завтра мне в школу, а тебе вставать на работу. Пойдём спать?

— Да-да, доченька… конечно, — Фаик провёл рукой по лицу, будто стряхивая наваждение, и тепло улыбнулся дочери. — Пойдём, милая.

Погасив свет в зале, они разошлись по своим комнатам. Фаик лёг в постель, опустил голову на подушку, но перевозбуждённый мыслями ум никак не хотел засыпать. Кадры прошлого продолжали кружиться перед глазами. Постепенно тишина ночи и тихий шум за окном убаюкали его.

И на границе реальности и сна, когда сознание уже медленно погружалось в небытие, мысли Фаика причудливо переплелись. Светлый образ Валиды растаял, и память — уже помимо его воли, повинуясь какому-то глубокому внутреннему зову, — увлекла его ещё дальше в прошлое.

Глава Пятая

Весть о том, что Медина-ханум и Сона возвращаются с вокзала и видели там Ашрафа, мгновенно облетела весь род. В тот момент, когда они переступили порог, в доме уже собрались все: сбежались родственники, примчались старшие замужние дочери. Даже Гадырбек, слёгший от тяжёлого горя в тот самый день, когда арестовали сына, нашёл в себе силы подняться с постели и, едва держась на ногах, вышел в залу.

Все замерли в тяжёлом ожидании:

— Ну что, Медина? Скажи хоть слово!

— Видела? Как он? — перебивая друг друга, с мольбой в голосе шептали близкие.

Промокшая под проливным дождём, с мокрым платком в сжатых дрожащих руках, Медина молча прошла в центр комнаты, тяжело опустилась на диван и уставилась в одну точку. В её опущенных плечах и остекленевшем взгляде было столько немого отчаяния, что у присутствующих перехватило дыхание.

Поняв, что мать не в силах вымолвить ни слова, заговорила Сона. Пытаясь смягчить удар и подарить семье хоть какую-то надежду, она стала быстро и торопливо рассказывать:

— Видели, видели мы Ашрафа! Он держится крепко, твёрдо стоит на ногах, не сломался! Всё будет хорошо, вот увидите!

Медина-ханум замерла, не поднимая глаз, а в стенах этого дома, казалось, ожили тени прошлых лет…

Окончив с отличием Бакинское реальное училище, Ашраф был воплощением статной, безупречной офицерской культуры. Когда бури семнадцатого года и приход большевиков перевернули привычный мир, семья Садыхбековых, желая сохранить свои истоки и родную землю, приняла новую реальность.

…Азербайджан, ещё вчера бывший восточной жемчужиной в составе Российской империи, пройдя через огонь революционных лет, шагнул в новую эпоху и стал Советским Азербайджаном. Изменились законы и сам уклад жизни, но для Садыхбековых главным оставалось одно — служение своей земле, какими бы ветрами ни веяло над их домом.

В середине двадцатых, когда маховик органов ОГПУ ещё не набрал своей слепой и беспощадной силы, офицерский опыт Ашрафа оказался незаменим. В Сальяне он возглавил уездный отдел милиции: следил за порядком, формировал службу, верил, что служит своему краю и защищает простых людей от хаоса.

А между тем над их домом постепенно гас прошлый свет. У отца Гадырбека отняли родовые земли и имущество, объявили кулаком и оставили лишь маленький флигель для прислуги, куда и переселилась вся семья. Медина-ханум, изнеженная купеческая дочь, выросшая в шелках, привыкшая к аромату восточных благовоний, тихим беседам за чаем и преданной прислуге, теперь своими руками топила печь, вела трудный быт и училась жить без прежнего комфорта.

Старшие дочери, выйдя замуж, разлетелись из родительского гнезда, как птицы перед бурей. Семья лишилась статуса, богатства, прежнего почёта, но в этих строгих стенах неизменно витал главное — дух благородства, который не смогли сломать никакие лишения. Они научились радоваться малому, собираясь вечерами за скромным столом, согретым лишь жаром жалования Ашрафа и молитвами матери.

Но сумерки той эпохи сгущались немо и непреклонно. Бедность семье простили, а вот бекские корни, офицерскую осанку и прямой, не умеющий гнуться взгляд Ашрафа — нет. В сырую дождливую сентябрьскую ночь 1927 года в их дверь постучали тяжело и властно. Чёрная шинель, сухой приказ, короткие мгновения на прощание… Его увели в неизвестность, вырвав из сердца семьи, оставив лишь оглушающую тишину.

Все эти воспоминания скорбной тенью пронеслись в замершей комнате. Родственники обступили Медину-ханум, пытались согреть её озябшие, дрожащие пальцы, шептали слова утешения, но она оставалась неподвижной, словно застывшее изваяние из мрамора.

И вдруг в её опущенных, погасших от горя глазах вспыхнул странный, почти неземной, священный свет. Медина-ханум медленно распрямила плечи, подняла голову и прерывающимся, но звенящим от внутренней силы голосом произнесла:

— Где… где Сара? Позовите мне Сару!

Из дальнего угла комнаты, затаив дыхание, к матери торопливо шагнула юная, трепетная дочь. Сара была пятой из сестёр. Медина-ханум крепко сжала тонкие, озябшие ладони Сары в своих и тихо, так, что в зале воцарилась мёртвая, молитвенная тишина, произнесла:

— Я дала зарок… Назр дала перед Всевышним: если придёт весть, что мой Ашраф жив, я отдам одну из своих дочерей в жёны бедному человеку. Сара, доченька… Собирайся.

В комнате повисла тяжёлая, гулкая тишина. Казалось, даже дождь за окнами на мгновение перестал стучать по стеклу, уступив место этой оглушающей паузе.

Слова Медины-ханум прорезали воздух священным, но страшным повелением. Все присутствующие — родственники, старшие сёстры, дяди — замерли, не смея перевести дыхание. В восточной традиции назр, данный перед Богом в минуту смертельного отчаяния, не подлежал обсуждению. Это была не просто клятва, это был духовный выкуп за жизнь сына.

Гадырбек, до этого едва державшийся на ногах, сделав шаг вперёд, опёрся о спинку кресла. Его побелевшие губы задрожали, а в глубоких морщинах отразилась вся боль отца, над домом которого вновь заносился жребий судьбы. Он посмотрел на жену — в её глазах не было безумия, там горел твёрдый, фанатичный огонь. Гадырбек открыл было рот, чтобы возразить, чтобы защитить свою юную и кроткую дочь от неизвестности, но горло перехватило. Как он мог встать между материнской молитвой и спасением Ашрафа?

И вдруг зал взорвался. Родственники загалдели одновременно, в один голос, не веря услышанному:

— Медина, что ты такое говоришь?! Побойся Бога!

— Как в бедную семью?! Опомнись! Ашраф сам бы не принял эту жертву! — всплеснула руками её родная сестра, подбегая и пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Медина, так нельзя! Не бери такой грех на душу, передумай!

Густая волна возмущения и страха накрыла комнату. Но Медина-ханум даже не вздрогнула. Она медленно подняла влажный, непреклонный взгляд и произнесла тихо, но так весомо, что шум в зале мгновенно затих:

— Не просто в бедную… Своими руками я отведу её в дом Мирсеида. У него четверо сыновей, Сара станет женой одного из них. Я обещала Богу, и Он был ко мне милосерден, — продолжала с жаром она. — Он сохранил моего мальчика — Ашраф живой! Я его видела! Теперь черёд за мной. Если я нарушу слово — я разрушу ту защиту, которую вымолила для него. Я верю, что если исполню зарок — Ашраф будет жить. Где бы он ни был, моё слово будет хранить его.

В комнате воцарилась гробовая тишина. В мусульманской традиции фамилия и имя с почтенной приставкой «мир» означали главное: перед ними были прямые потомки пророка Мухаммада. Семья Мирсеида жила в Сальяне, в небольшом одноэтажном доме, сложенном из самана — глины, замешанной с соломой, — но, тем не менее, пользовались безусловно глубоким духовным уважением. Отдать дочь в этот дом означало не просто обречь её на скромный быт, а вверить судьбу Сары под покров самого святого рода.

Возражения мгновенно угасли, так и не сорвавшись с губ присутствующих.

Сара побледнела так, будто из неё в одну секунду выкачали всю кровь. Её тонкие пальцы в руках матери похолодели. Она перевела растерянный взгляд на отца, затем на младшую Сону, которая, сжав кулаки, сдерживала готовый вырваться крик, и наконец снова посмотрела на мать. В этом взгляде девятнадцатилетней девушки пронеслось всё: и страх перед неизвестностью, и смятение , и бесконечная жертвенная любовь к единственному брату.

Сара опустилась перед матерью на колени, уткнулась лицом в её мокрый от дождя платок и тихо, едва слышно, но без единой капли ропота произнесла:

— Как скажешь, ана… Лишь бы Ашраф был жив…

По комнате пронёсся тяжёлый, сдавленный вздох. Старшие сёстры рыдали, а Гадырбек медленно опустил голову, не в силах скрыть подступивших слёз.

ГЛАВА Шестая

Резкий, оглушительный звон будильника вырвал Фаика из полусна-полузабытия, словно оборвал тонкую нить, связывавшую его с прошлым. Он открыл глаза. Прошедшие события, голоса близких, слезы матери — все еще стояло перед глазами с невероятной, почти осязаемой четкостью. Сона-ханум так часто и с такой болью рассказывала о том дне, пока была жива, что эти воспоминания давно стали частью его самого. Ему казалось, что он не просто знает эту историю, а сам был ее немым свидетелем. Но реальность уже вступала в свои права. На часах был седьмой час. Пора. Пора будить Сонай, помогать ей собираться в школу и самому готовиться к рабочему дню.

Фаик тихо отворил дверь в комнату дочери. За окном тянулось сумеречное ноябрьское утро: сквозь занавески едва пробивался скупой, сырой и прохладный свет. Фаик замер в дверях, с отцовской нежностью смотря на дочь. Сонай уже не была той маленькой девочкой — она постепенно превращалась в тонкую, взрослеющую девушку-подростка. В ее спокойном дыхании и чертах лица он неизменно искал и находил продолжение своей ушедшей любви. Ведь именно эта девочка оставалась его единственным смыслом, надеждой и той самой нитью, что удерживала его в этом мире.

Глядя на нее, он с острой и внезапной трeвогой ощутил свой возраст: ему уже 56, а перед ним все еще ребенок, пусть и взрослеющий. В голове стучала лишь одна страстная, молчаливая молитва: успеть. Успеть вырастить, успеть поставить на ноги, увидеть ее взрослой, счастливой, окруженной собственной семьей и детьми, отдать ей весь остаток сил, чтобы спокойным сойти с этого пути.

Сглотнув подступивший к горлу комок, он сделал шаг вперед, подошел к кровати, опустился на край матраса и тихо, но тепло произнес: — Сонай… Вставай, доченька, седьмой час. — Папа, ну еще чуть-чуть… — сонно произнесла Сонай, натягивая одеяло на лицо. Но Фаик с улыбкой слегка погладил ее по волосам. — Давай, родная, школа не ждет. И коль скоро ты решила идти пешком сама, вставать надо пораньше.

На кухне он чиркнул спичкой, поставил чайник на плиту и достал из холодильника масло с икрой. Ложась в неторопливый ритм заботы, нарезал свежий хлеб и положил пару ложек сахара в любимую чашку дочери. Из коридора донеслись тихие, еще сонно-тягучие шаги и всплеск воды в ванной — квартира окончательно просыпалась вместе с ней. Они сидели на кухне в том особенном утреннем молчании, которое бывает только между очень близкими людьми. Завтракая, каждый тихо погружался в свои мысли. Фаик мысленно составлял список дел и встреч: на сегодняшний день у него было запланировано совещание с сотрудниками. А Сонай, чуть покачивая ногой, прокручивала в голове школьные заботы — уроки, контрольную и встречи с подругами.

Затем в прихожей начались привычные сборы. Сонай подхватила свой ранец и уже потянулась к дверной ручке, когда отец остановил ее взглядом: — Сколько у тебя сегодня уроков, доча? — Шесть, папа. Папуль, может, я и назад сама приду, а? Я ведь уже большая… — Идти в школу самой я тебе разрешил, — мягко, но твердо ответил Фаик, с любовью поправляя ей воротник. — Но возвращаться одна ты не будешь.

Школа находилась всего в десяти минутах ходьбы, и утром Сонай вполне могла дойти сама. Но мысль о том, что после уроков она будет возвращаться одна, заходить в блок и отпирать ключом пустую квартиру, отзывалась в нем тревогой. Поэтому они договорились: забирать и приводить ее домой, делать с ней уроки и сидеть до его прихода будет Изабелла Рафаэльевна.

Проводив дочь, Фаик вернулся на кухню. Допивая чай, он на мгновение задумался о предстоящих выходных. «В субботу нужно будет съездить на базар, купить хорошего мяса, прокрутить фарш», — думал про себя Фаик. С недавних пор у них с дочкой прижилась теплая семейная традиция: по субботам и воскресеньям они садились за стол, заворачивали маленькие дюшбара9[9] и пекли домашние кутабы10[10].

Помимо мяса, надо было закупиться и другими продуктами. Все хозяйственные хлопоты Фаик взял на себя. Исключением была лишь уборка: три раза в неделю приходящая женщина мыла полы, стирала и гладила вещи. После смерти любимой жены он не допускал и мысли о новой женитьбе. Сама эта идея казалась ему предательством по отношению к памяти Валиды, а уж тем более — навязывать дочери мачеху он категорически не хотел.

Сестры, однако, не оставляли попыток устроить его личную жизнь, говоря, что ему тяжело оставаться в его возрасте одному и надо жениться. Но он обрывал их на полуслове. Его голос становился суровым, а взгляд — непреклонным: — Если еще хоть раз вы поднимете эту тему, знайте: ноги моей в вашем доме не будет!

Задумавшись, он и не заметил, как пролетело время. Бросив взгляд в окно кухни, он увидел, что служебная машина уже подъехала, а Ахмед, выйдя из нее, ждал его, опершись о переднюю дверцу. Поняв, что пора идти, Фаик собрался и неторопливо спустился вниз.

Машина плавно везла его по оживающим улицам. Время приближалось к девяти утра, и Баку, уже полностью проснувшись, уверенно входил в свой дневной ритм. Место его работы находилось в самом сердце города. Любой, кто хоть раз бывал в Баку, непременно узнает это особенное, дышащее историей место: легендарную Торговую и площадь Фонтанов, где жизнь всегда, в любое время года, бьет ключом. Издательство находилось на третьем этаже здания, которое располагалось недалеко от площади Фонтанов и окнами выходило на небольшую, но очень красивую площадь Хуршудбану Натаван11[11], в центре которой возвышался памятник самой великой азербайджанской поэтессе. За ним строго и величественно стояло знакомое каждому бакинцу здание кинотеатра «Азербайджан».