Хент

I

Баязет был осажден.

Двадцатитысячная толпа, состоящая из регулярной турецкой армии и башибузуков, из татар, курдов и цыган, окружала полуразрушенный город, обращенный в пепелище, местами еще дымившийся. Дома армян христиан опустели. Жители их были уничтожены или взяты в плен; только ничтожная часть спаслась, найдя заблаговременно убежище в пограничном персидском городе Магу.

Одна Баязетская крепость была еще неприступна.

Горсть русских солдат вместе с ополченцами из армян и татар укрепилась в уцелевшей цитадели и в страшном унынии ожидала печальной участи. Крепость была окружена с четырех сторон неприятелем, который, образуя как бы железное кольцо, намеревался задушить, одним ударом уничтожить растерявшихся осажденных. Сношение с внешним миром было прервано.

Осада началась шестого июня 1877 г. и продолжалась ровно двадцать три дня. Это было то время, когда счастье неожиданно изменило успеху русского оружия в Армении. Местное магометанское население, встретившее довольно благосклонно русских в начале их действий, нынче восстало и присоединилось к войскам Измаила-паши. Генерал Тер-Гукасов, командовавший эриванским отрядом, находился в то время между Зейдеганом и Дели-Бабаем, где его немногочисленный отряд храбро сражался с полчищами Мухтара-паши. Оставив Баязет под защитой коменданта Штоквича, генерал, как видно, ничего не знал об участи, постигшей этот город.

Ночь. Луна едва только успела скрыться за горизонтом. Воцарился мрак. Казалось, он был приятней для осажденных: луна, любимица вселенной, освещая серебристыми лучами крепость, могла выдать засевших в ней храбрецов. Но темнота все же не была помехой для нападения врага.

Цитадель обрисовывалась как мрачная точка на возвышенности одного из холмов, и на нее со всех сторон сыпались градом бомбы, гранаты, от которых вспыхивали пожары. Крепость ревела, как затравленный хищный зверь. Она упорно боролась в предсмертной агонии, решившись умереть с честью. Около тысячи русских солдат, столько же ополченцев армян и татар, защищались против двадцатитысячной армии Измаила-паши. Огнестрельный запас крепости истощился, и приходилось только изредка стрелять, направляя выстрелы туда, где огонь неприятеля был сильнее.

В описанную ночь в одном из разрушенных строений крепости, служившем некогда казармой, лежали на земле обессиленные, истомленные люди. На лицах всех был написан ужас перед надвигающейся смертью.

– Каплю воды… Горю от жажды! – слышались с разных сторон стоны.

– Кусочек хлеба… умираю от голода! – глухо раздавалось с другого конца.

Эти несчастные уже почти целую неделю не ели и не пили. Осада совершилась так быстро и неожиданно, что крепость не успела сделать большого запаса. Теперь осажденным приходилось бороться против трех беспощадных врагов: внутренних – голода и жажды, внешнего – огня неприятеля.

С восьмого июня солдаты лишились горячей пищи. Лошади коменданта и артиллерии были зарезаны и съедены. Имевшиеся припасы с каждым днем истощались – солдатам начали отпускать по осьмушке сухарей и ложке воды в сутки. А июньская жара становилась все невыносимей.

Положение больных в госпиталях было также ужасным. В крепости не было воды. Родник, находившийся за крепостью, отведен был турками. Каждую ночь пытались опускаться с крепостных стен за водой, но из двадцати-тридцати человек нередко ни один не возвращался.

– Хлеба… воды… – повторялись голоса, прерываемые предсмертными вздохами.

Но вот – раз… два… загремели орудия, и гул их заглушил вопли несчастных.

Это была одна из тех минут, когда человек теряет чувство жалости к товарищу, потому что не в силах помочь ему. Никто не обращал внимания на голодающих, никто не заботился о жаждущих. Охваченный общим волнением, каждый ждал той решающей минуты, когда неприятель ворвется в крепость, как поток. И каждый готов был встретить его с оружием в руках и умереть с честью.

Часовые, поставленные за амбразурами цитадели, чтобы следить за движением неприятеля, не осмеливались высовываться, так как со всех холмов, занятых неприятелем, шла жестокая пальба, и пули пролетали со свистом, обдавая лица часовых неприятным теплым воздухом.

Видневшийся город представлял ужасную картину. Он был весь ярко освещен, как в торжественный день – в нем совершался кровавый праздник озверевших мусульман. Только ад пламенем огня и всеми своими ужасами мог соперничать с происходившими в городе жестокостями.

Горели жилища армян. Из окон и дверей домов вырывались огненные потоки, которые, сливаясь с темной массой дыма, стремились вверх, рассыпая кругом фонтаны искр. Пожар распространялся. Весь армянский квартал был объят пламенем. Из-под крыш домов высовывались огненные языки. Обгорелые брусья рушились, и крыши огненными покрывалами падали на несчастных обитателей, которые, будучи окружены пламенем со всех сторон, не имели возможности спастись. Отчаянные крики о спасении сливались с гулом пламени, которое, как рассвирепевший дракон, рвалось вверх, ярко освещая окрестности.

В освещенном пространстве открывалась обширная панорама, в которой картины ужаса сменяли одна другую.

Мусульмане убивали спасавшихся от огня армян, убивали без пощады, не различая ни пола ни возраста…

Девочек вытаскивали из домов за косы. Со всех сторон раздавался плач детей и слышались жалобные вопли и крики о помощи. Но слезы и стоны несчастных не могли тронуть сердца врагов.

В этих злодеяниях участвовали не только курды, но и регулярные турецкие войска и – что самое ужасное – жены курдов Они, подобно рассвирепевшим фуриям, забыв присущее женщине чувство жалости, вырывали из рук матерей детей и бросали их в огонь… Малейшее сопротивление наказывалось смертью.

Избиение продолжалось трое суток.

Несколько ополченцев армян, завидя из крепости эту картину, заплакали.

– Боже, как их режут!.. – прошептал один из них.

В числе ополченцев находился молодой армянин, который тоже смотрел на жестокий праздник варваров, но в глазах его не было слез. На его лице, выражавшем гнев, не замечалось и тени печали. Сердце юноши было переполнено ненавистью – но не к тем, которые убивали, а к тем, кто позволял резать себя как баранов.

– Смотрите, смотрите, – сказал он, – в этой толпе не видно человека, который осмелился бы поднять руку на своего убийцу. Что же, если не это, может ожесточить человека, зажечь в нем чувство мести! Дом его горит перед его глазами; дети его в огне; жену и дочь уводят… Мужчина видит все это и покорно подставляет голову под удары врага. Эх проклятый, ведь ты тоже человек! Убей врага своего, а потом умирай сам…

– Вардан, ты всегда жесток, – заметил ему один из товарищей.

Вардан ничего не ответил и удалился, казалось, ему тяжело было видеть картину позора и унижений армянина. «Они не умеют умирать с честью», – думал он.

Невдалеке от этого места в глухом углу кpeпoсти, в другой группе добровольцев происходил следующий разговор:

– Если и Петрос не вернется, то это будет пятая жертва.

– Слишком запаздывает. Не погиб ли бедняга?..

– Нет, прислушайтесь-ка: это – его сигнал. Слышите карканье вороны?

– Да, это он! Спустим ему лестницу.

Они спустили веревочную лестницу, и через несколько минут на стене крепости показался юноша с большим бурдюком, привязанным к спине. Товарищи помогли водоносу, и он опустился в крепость, где его встретили с объятиями. Вдруг один из товарищей с ужасом отшатнулся

– Что это? У тебя мокрое лицо, Петрос. Сверкнувшее в этот момент яркое пламя пожара осветило окровавленное лицо Петроса.

– Кровь! – воскликнули все в один голос.

– Не беда… – ответил тот с усмешкой. – Уже несколько дней, как я не умывался, сегодня, кстати, умылся как следует…

Петрос скоро рассказал, как он встретил курдов, стороживших родник, как те напали на него, а он уложил их на месте, получив рану в голову.

– Что же случилось с Анесом, Томасом, Адамом и Нерсесом? – спросили его.

– Черт их знает! – ответил Петрос своим обычным шутливым тоном. – Они точно условились отправиться на свидание к своим предкам в одну и ту же ночь. Один лежал у стены, вероятно, его угостили пулей, когда он спускался со стены; другой присел на полпути и боролся со смертью; третий растянулся, как бревно, у самого родника, а несчастный Томас, раненный в бок, придерживая рукой рану, проклинал курдов… Но я отомстил за них.

Четверо армян, о которых рассказывал Петрос, были друг за другом посланы за водой, но ни один из них не вернулся. Подобные случаи повторялись так часто, что убийство, смерть обратились в нечто обыкновенное, а потому рассказ Петроса не произвел особенного впечатления на слушателей. Они не позаботились даже о Петросе, не подумали перевязать его рану, хотя из нее сочилась кровь, да и сам он мало думал об этом.

– Черт бы побрал этих курдов! – продолжал он. – Эти проклятые видят в темноте не хуже волка; а стоит им только услышать шорох – сейчас же летит пуля.

После этих слов воины вспомнили наконец о ране Петроса, и взяв у него бурдюк с водой, отправились на крепостной двор.

– Ребята, – сказал один из них, – татарам не следует давать ни капли воды, шуточное ли дело – потерять четырех человек из-за одного бурдюка воды, а ведь из татар никто не захотел отправиться с охотниками.

– Нет, это нехорошо, – перебил его Петрос, – надо им тоже дать.

– Почему же не хорошо? – возразил первый. – На днях они раздобыли где то воды и, как воры, спрятали ее; из наших никто не получил ни капли.

– Они поступили плохо, но мы должны показать им, что значит военное товарищество.

С этими словами они вошли во двор казармы.

– Вода!.. вода!.. – послышались со всех концов радостные восклицания, и толпа окружила вошедших.

Невозможно описать того восторга и радости, которыми была охвачена эта жаждущая толпа. Все смешались, толкали друг друга, и каждый лез вперед, чтобы поскорее напиться.

– Зажгите огонь и не мешайте: всякий получит свою долю, – оказал юноша, тащивший бурдюк. Он остановился и поставил бурдюк на землю.

Синеватый свет зажженного факела осветил взволнованные лица. Юноша взял рюмку и начал раздавать воду, имевшую неприятный вкус и запах. Некоторые выпили, не заметив этого, но один сказал:

– Какой странный цвет у воды!

– Пей, – ответил ему Петрос, стоявший тут же, – нынче курды красят воду такой краской…

– Какой краской?.. – раздались голоса.

– Нашей кровью… Если б только вы видел«, сколько трупов валяется у родника, откуда я набрал бурдюк!

Всем стало как-то не по себе, но и после этих слов все с жадностью пили мутную, красноватую жидкость. Один из воинов решился даже грубо пошутить.

– Это тоже неплохо – вода сдобрена и придаст нам больше силы.

Но недолго пришлось шутить обрадованным солдатам.

Снова раздался гром пушек, и бомбы стали перелетать с гулом через крепостные стены. Одну из них разорвало возле стоявших солдат, и многих ранило насмерть.

В это время в комнате коменданта собрался совет из нескольких офицеров под председательством Штоквича. В совете участвовали и некоторые предводители ополчения из армян и мусульман. Лампа, горевшая на маленьком столе, освещала бледным светом печальные и озабоченные лица.

В последние дни были получены от неприятеля письма с предложением сдаться.

Эти письма были написаны старым, непримиримым врагом русских, сыном известного Шамиля – генералом-лейтенантом Шамилем, который числился в свите султана и теперь находился в лагере неприятеля. Последнее письмо содержало в себе много угроз и обещаний. Этому письму и был посвящен военный совет. Нужно было решить, что ответить.

– Пока живы – не сдадимся, – сказал комендант.

– Но если осада продолжится еще несколько дней, то невозможно будет держаться, – заметил один из офицеров.

– Положение наше и сейчас невыносимо, – оказал другой, – у нас нет ни хлеба, ни военных припасов… Не понимаю, чего медлят глупые курды, почему не нападают сразу. Ведь нам нечем защищаться.

– Да, мы поступили очень неблагоразумно, – произнес третий офицер.

– Прошлого не воротишь. Поговорим лучше о настоящем, – заметил комендант и повторил: – Не сдадимся, пока живы!

– Если мы не получим помощи, то погибнем, – ответил ему один из предводителей мусульман.

– Нет у нас сил ждать помощи, – заговорил хан. – По-моему, надо выйти из крепости, разорвать кольцо неприятеля, и тогда или спасемся или попадем в плен.

– Последнее более вероятно, и результаты его могут быть печальны, – возразил ему предводитель армянского ополчения. – Крепость, по крайней мере, служит прикрытием; она задерживает шествие турецких войск. Если мы потеряем ее, то откроем путь башибузукам Измаила-паши, и им ничего не будет стоить в несколько дней завладеть Нахичеванью, Эриванью, а может быть, они и дальше пойдут. Местные мусульмане, насколько мне известно, с нетерпением ждут этих самозванных гостей, а армяне совсем не вооружены. Для защиты нашего края оставлено мало войска, так как наши главные силы сосредоточены в окрестностях Карса. Пока они подоспеют на помощь, все будет уничтожено турками.

Эти слова привели хана в раздражение, и он обиженным тоном произнес.

– Вы сомневаетесь в преданности мусульман?

– Сомневаюсь, и не напрасно, потому что у меня есть факты, подтверждающие мои слова. Вот, например, в числе осаждающих нас курдов находится много зиланцев, которые до войны были преданы русским. А в окрестностях Нахичевани какой-то полоумный мулла возбуждает народ своими вещими снами, предсказывающими господство ислама в этой области.

Председатель прервал их спор.

– Нужно ждать и защищаться до последнего вздоха – оказал он, – я надеюсь на скорую помощь. Генерал Тер-Гукасов не далеко от нас. Стоит ему узнать о нашем положении, и он не замедлит прийти выручать Баязет. Нам нужно только дать ему знать.

– Каким образом? – спросили его.

– Письмом.

– Кто же возьмется доставить письмо?

– Надеюсь, найдется такой смельчак.

– Положим. Но как он проберется? Неприятель окружил нас со всех сторон.

– Попробуем.

Совет решил написать Тер-Гукасову, и через четверть часа вместе с членами совета комендант с письмом в руках вышел из комнаты.

Легкий бой барабана собрал всех солдат на площадь крепости. Комендант начал звучным голосом;

– Ребята, всем вам известно наше положение, поэтому считаю лишним говорить об этом. Будем надеяться на милость божью. Если запоздает подмога, мы погибнем. Следовательно, нужно дать весть о себе, кому следует. Вот это письмо нужно передать генералу Тер-Гукасову, который находится близко от нас. Получив письмо, он не замедлит явиться на выручку. Теперь скажите: кто тот храбрец, который возьмется за это важное дело? Пусть он подойдет и возьмет письмо. Я обещаю ему награду, которой достоин человек, жертвующий своей жизнью для спасения тысячи других. Пусть откликнется тот, кто желает доставить письмо!

Воцарилась глубокая тишина. Из толпы не послышалось ни одного голоса.

– Повторяю, – продолжал комендант взволнованным голосом, – с этим письмом связано наше спасение. Кто желает заслужить славу быть спасителем всех нас?

Ответа опять не было.

– Неужели нет среди вас такого смельчака?! – воскликнул комендант дрожащим голосом. – Кто соглашается взять письмо?

– Я! – послышалось в толпе, и молодой армянин подошел к коменданту и взял письмо. Этого молодца звали Варданом1.

II

На следующее утро первые лучи солнца осветили в Баязете и его окрестностях ужасную картину: стали ясно видны последствия погрома, совершенного варварами в течение трех суток. В городе царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая криком ворон, перелетавших стаями с места на место, чтобы пожирать трупы убитых. Улицы города представляли печальную картину.

Вместо домов были кучи пепла; там и сям курились недогоревшие предметы, перед каждым домом валялись трупы стариков, мужчин и женщин с детьми… Голодные собаки с жадностью рвали трупы и рычанием своим старались спугнуть налетающие вороньи стаи…

Отовсюду, из домов и лавок, несся удушливый смрад разлагающихся трупов.

В таком мертвом городе цитадель Баязета ждала своего печального конца.

Осада усиливалась. Все окрестности города: ущелья, горы, поля и равнины – все было покрыто бесчисленными толпами башибузуков. Их лагерь был раскинут группами, и в каждой замечалось движение, суета и гомон!

Религиозный фанатизм соединился с жестокостью воина. Человек, превратившийся в зверя, убивал, терзал себе подобных. Победители, насытившись кровью, занялись грабежом. В одном месте лежали на земле богатые армяне, которых пытали, чтобы узнать, где хранится их богатство. Несчастные страдальцы плакали, умоляли, клялись, что они отдали последнее и что у них нет ничего больше, но им не верили, и чтобы вынудить признание, у них на глазах резали их детей.

В другом конце города курды делили между собой добычу. Жены их с радостными лицами навьючивали ею своих мулов… Немного дальше делили пленных армян; вдруг между курдами возникла ссора из-за одной красавицы, и дело чуть не дошло до сабель. В противоположном конце над валявшимися трупами собрались дикие кошки и хищные птицы… А недалеко от них богомольные турецкие солдаты исполняли свой утренний намаз и, благочестиво подняв кровавые руки к небу, благословляли бога ислама…

Все это свершалось среди дыма, заслонявшего солнце точно густой туман. Орудия не переставали греметь. Ядра ударялись в стены крепости, но она гордо стояла на высоком холме и еще могла отражать удары неприятеля.

На одном конце лагеря внимание всех привлекал какой-то странный человек, который шел прыгая, хлопая в ладоши и пел наивную курдскую песню.

– «Юродивый! – кричали со всех сторон курды и, окружив его, заставляли повторять песню.

И действительно, этот человек был юродивым или прикидывался им. Он был одет, как у нас одеваются шуты, бродящие по селам с канатными плясунами. Стоя под канатом, они паясничают и развлекают народ. Был он высокого роста, с диким выражением лица. На голове его красовался высокий безобразный колпак, сшитый из кусков старого войлока и увешанный маленькими колокольчиками, которые звенели при малейшем движении головы юродивого. Лицо его было вымазано ваксой и расписано разноцветными линиями. Все его платье состояло из старой разорванной шинели, надетой на голое тело и подпоясанной веревкой; ноги были босы.

– Ну-ка, зареви ослом, – говорили ему.

Юродивый нагибался и, широко раскрыв рот, отчаянным криком подражал ослиному реву.

Окружающие смеялись и бросали ему медные монеты. Юродивый, поднимая деньги, удивленно рассматривал их и, бросив в сторону, просил хлеба; получив хлеб, он разламывал его на куски и глотал не разжевывая.

– Ты, вероятно, пляшешь как медведь, – кричали ему, – покажи-ка нам свое искусство.

Юродивый ползал на четвереньках, поднимал ноги, ходил на руках и проделывал различные другие акробатические упражнения. Целый день он оставался в лагере курдов, развлекая их – болтал по-курдски, ругал и проклинал русских, кричал, что надо уничтожить всех гяуров.

До поздней ночи раздавался по лагерю голос юродивого, но с рассветом юродивый исчез…

III

Полуденное солнце жгло немилосердно. Было удушливо жаркое время дня, когда дороги освобождаются от путешественников и каждый старается скрыться в тени, подышать свежим воздухом.

В это время по дороге, ведущей из Баязета в Алашкерт, шел одинокий путник. Дорога вилась зигзагами по горным теснинам; бесконечные спуски и подъемы могли утомить путника, но он, казалось, не чувствовал усталости.

Он шел быстрыми шагами, безостановочно, не глядя по сторонам, точно его влекло вперед весьма важное дело и каждая минута была очень дорога.

Путник был молод и одет как юродивый, которого мы видели накануне: та же изношенная шинель покрывала его голое тело, тот же пояс, недоставало только колпака, увешенного колокольчиками, и на лице не видно было следов ваксы. Голова его была защищена от палящих лучей солнца шапкой, сплетенной из свежего тростника, какие плетут и носят крестьяне во время полевых работ. Этот патриархальный головной убор затенял его мужественное, но грустное лицо. Путник казался очень опечаленным.

Вдруг, услышав ржанье лошади, он остановился и осторожно стал осматриваться. Звуки повторились. Убедившись, что они доносятся из ближайшего ущелья, путник после минутного размышления направился к нему. Отойдя немного от дороги, он поднялся на первый холмик и устремил взор в глубину ущелья, поросшего травой. Там паслась оседланная лошадь, дальше виднелись кустарники, среди них путник заметил длинную пику с блестевшим острием.

«Здесь должен быть человек, он один, потому что пасется одна лошадь, которая, наверно, принадлежит ему; нет сомнения, что он курд – тут курдская сбруя и пика; он непременно спит, потому и спутал ноги лошади, чтобы она не уходила далеко». Так размышлял путник. Вдруг его осенила какая-то мысль, и он быстро спустился с холмика.

В ущелье протекал ручей, поросший по берегам густым камышом; там и скрылся путник. Он пополз к кустам, из которых торчала пика. Его гибкое тело скользило в камышах, точно змея. Тихий ветерок мерно покачивал головки камышей, и шум их заглушал шорох от каждого движения прокрадывавшегося смельчака. Все благоприятствовало ему…

Он приблизился уже к тому месту, где была пика. Здесь, в нескольких шагах от цели, путник притаился и, не вставая, начал наблюдать из-за камышей. Невдалеке, под тенью кустов, лежал человек, видимый лишь наполовину; он был одет как курд. Полуденный жар загнал его на отдых, но спал он или нет, трудно было сказать: он лежал спиной к путнику, растянувшись на густой траве.

Путник, глядя на него из своей засады, не мог определить, закрыты ли глаза курда, а знать это ему было необходимо. Глаза его горели. От сильного волнения мысли путались, и он не знал, на что решиться. Ему, безоружному, предстояла борьба с дикарем, вооруженным с ног до головы. Но нужно было решать: каждая минута была дорога…

В это время он заметил, что курд поднял голову, осмотрелся, взглянул на лошадь и, увидев, что она близко, снова опустил голову на сумку, заменявшую подушку.

«Итак, курд не спал или только сейчас проснулся», – подумал путник. При этом лицо его передернулось, а губы начали дрожать. Взглянув на пику, он заметил, что она довольно далеко от курда и ближе к месту, где скрывался он сам. В глазах его блеснула радость.

Как тигр, он бросился из своей засады, схватил пику и, представ перед лежащим врагом, крикнул:

– Оружие!

Курд презрительно взглянул на эту странную фигуру в изорванной шинели, с комической шапкой на голове и, не изменяя своего положения, схватил пистолет и сказал:

– На тeбe!..

Раздался выстрел – пуля пролетела мимо.

– Мерзавец! Ты еще сопротивляешься? – закричал путник и воткнул пику прямо в горло курду.

Горячая кровь брызнула фонтаном; голова курда покачнулась, и он упал. Затем он поднялся, схватил кинжал, но обессилевшая рука едва вытащила его наполовину из ножен.

– Пес! За что убиваешь? – простонал он в предсмертных судорогах.

– Ты много убивал наших… ты грабил нас… Я у тебя научился убивать, грабить. Мне предстоит далекий путь, а у меня, как видишь, ни платья, ни оружия, ни коня. Твое платье, оружие и красивый конь были мне необходимы. Я хорошо знал, что живой ты ничего не отдашь, поэтому и успокоил тебя навеки. Может, ты лишился баязетского грабежа, но зато братья твои работают там хорошо!..

Курд ничего не слышал; глаза его закрылись. Он умер.

Все это произошло в несколько минут.

Путник раздел свою жертву донага, оттащил труп к камышам и спрятал там, накрыв своей шинелью. Затем, надев платье курда, взял его оружие, вскочил на прекрасного коня и продолжал свой путь.

IV

На следующий день после этого происшествия всадник в платье курда незаметно проскользнул в лагерь генерала Тер-Гукасова и объявил, что имеет важное письмо к генералу. Дежурный офицер, допросив его, взял письмо, а самого гонца оставил у палатки, где тот водил коня, который был весь в мыле. Через несколько минут его позвали к генералу. В палатке сидел военный, среднего роста, плотный, с суровым лицом, выражавшим львиную отвагу. Это был Тер-Гукасов. Он сидел у письменного стола, наклонив седую голову над вскрытыми письмами; при входе гонца он взял одно из писем, начал читать его и усиленно курить. На лице генерала отражалась сердечная боль и печаль. Вдруг он повернул голову к гонцу и спросил: