Усы и брови. Советский политический анекдот. 1300 анекдотов из дневников и доносов современников

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Тексты анекдотов печатаются в современной орфографии.

Предисловие

«Что такое уцененный анекдот?» – «Это анекдот, за который раньше давали десять лет, а теперь только три».

Впервые я столкнулся с советскими анекдотами, научившись читать. Этот момент пришелся на конец перестройки, когда на территории СССР стало возможно официально публиковать и изучать политический фольклор и новые сборники анекдотов (небольших фольклорных текстов с неожиданным концом) стали появляться как грибы после дождя. Помню, как выпрашивал у родителей купить мне такую брошюру в киоске «Союзпечати». Две моих бабушки до конца своих жизней вырезали для меня разделы с анекдотами из газет и в каждый приезд дарили плотно набитые вырезками пакеты из-под молока. Мой дедушка-библиофил, всю жизнь собиравший макулатуру, откладывал для меня найденные номера журнала «Крокодил», а на дни рождения дарил альбомы Кукрыниксов, Ефремова и Херлуфа Бидструпа. Благодаря этому, хотя я и застал только отголоски «живой» советской фольклорной традиции, модели советского юмора – и неподконтрольного государству, и порождаемые вполне сервильными публицистами и карикатуристами – были усвоены мною очень хорошо. Поэтому, когда во время учебы на историческом факультете мне надо было выбирать тему дипломной работы, я решил заняться тем, что я любил и, как мне казалось, хорошо знал. В итоге моя работа затянулась на 10 лет. Сначала курсовая, после диплом, затем я замахнулся на диссертацию про советские анекдоты, после защиты которой взялся подготовить сделанный по принципам научной публикации указатель сюжетов. За это время я очень сильно изменил свои представления о фольклорном жанре анекдота. Оказалось, что я хорошо ориентируюсь только в позднесоветской традиции, основанной на понятных двум-трем поколениям штампах. Из перестроечных сборников анекдоты, которые рассказывались в двадцатые и тридцатые годы, часто оказывались вытеснены поздним материалом, более понятным, хорошо соотносящимся с советским кино и массовой культурой. То, что в позднесоветском анекдоте фигурируют те же герои, что с обывательской точки зрения могли бы фигурировать и в довоенном, зацементировали подобное представление. Лицами советского анекдота для современного человека стали Чапаев, Штирлиц и Ленин. Очень характерна судьба последнего героя – естественно, анекдоты про него появились еще при его жизни, но они полностью были вытеснены «новым» Лениным, образ которого восходил к кинематографическим штампам: с конца шестидесятых годов из текста в текст начинает бегать, периодически забираясь на броневик, картавый бородач в кепке, совершенно не похожий на Ленина из довоенных сюжетов.

Между тем золотой век советского политического анекдота приходится на 1920-е годы, когда он становится основным жанром городского фольклора. Анекдот короток и мобилен, его воспроизведение не требует много времени, а значит, он легко вписывался в ускоренный ритм городской жизни. Стать фольклорным, жить, передаваясь из уст в уста, текст может, только если он одинаково понятен большому числу потенциальных носителей традиции. Советская власть позаботилась о политизации всех сфер общественной жизни, дав тем самым большинству городского населения необходимые для понимания анекдотов знания. Когда исчезла возможность свободного обсуждения повестки дня в прессе, анекдот стал одним из важных каналов обсуждения политики, давая возможность с помощью смеха справляться с давлением государства. «Политическим» он стал еще и в силу мнительности советской власти: любая насмешка над чем-нибудь, происходившим на советской земле, в советских воде и воздухе, трактовалась как акт политический, даже если ты шутишь про качество еды в столовых.

Анекдоты рассказывали на всех уровнях советского общества. Первые годы советского проекта на это смотрели сквозь пальцы. В период нэпа издавались сборники, про политический анекдот писали в Большой советской энциклопедии и советской прессе, у современников было ощущение, что заработала большая фабрика по производству анекдотов нового типа. Со второй половины двадцатых годов власти начали рассматривать рассказывание анекдотов как одну из форм политической агитации. Во второй половине тридцатых, если судить по судебно-следственным делам, за анекдотчиков взялись всерьез. Наказание за антисоветскую агитацию (АСА) и контрреволюционную агитацию (КРА) согласно десятому пункту 58-й статьи Уголовного кодекса не имело верхнего предела. Несмотря на это, развитие жанра не удалось остановить. Анекдоты стали меньше фиксироваться: ими перестали заниматься исследователи, их меньше записывали в личные дневники, но зато больше стало записей анекдотов в доносах-«характеристиках» и сводках о настроениях населения.

Во время войны власти несколько ослабили удила – анекдот на несколько лет сумел вернуться в советскую прессу. Сюжеты, привычные советским людям (всего-то: Сталина поменять на Гитлера), стали публиковаться в сатирических разделах газет и журналов. После войны пришел новый этап развития жанра: началась инфильтрация анекдотических традиций стран социализма. Проще говоря – часть сюжетов была переведена и получила хождение на языках стран народной демократии, а корпус советских анекдотов пополнился сюжетами восточно-германской, польской, болгарской и других традиций. Смерть Сталина и изменение законодательства способствовали дальнейшему развитию жанра: периоды оттепели, застоя и перестройки дали многие и многие сотни новых сюжетов.

Дешевые брошюры, по которым я знакомился с советским политическим фольклором, в большинстве своем оказались перепечатками нескольких доступных эмигрантских собраний. Были издания, составители которых не слизывали анекдоты из эмигрантских сборников, а пытались создавать что-то новое, но они сыграли неоднозначную роль в истории советского анекдота. Фольклорный текст вариативен, каждое его исполнение дает рассказчику возможность импровизировать. Это же дает составителю сборника анекдотов власть над материалом и право считать себя экспертом-анекдотчиком: как хочу, так и запишу любой сюжет. Это способствовало тому, что исследователи-фольклористы называют «загаживанием» традиции: составители таких сборников часто опирались на ложные воспоминания и собственные, часто довольно нелепые, представления о советской истории.

Чтобы разобраться с тем, какие анекдоты действительно рассказывали в советское время, я начал работу над базой их записей, в которую включал тексты очень разных источников. Основным материалом для меня стали многочисленные сборники советских анекдотов, которые с начала двадцатых годов стали выходить в русском зарубежье. Каждая волна эмиграции давала свои публикации, которые я сопоставлял между собой и с записями анекдотов из источников советского происхождения – дневниками, мемуарами, доносами и сводками о настроениях населения. Для некоторых анекдотов я оставил контекст – размышления и комментарии человека, зафиксировавшего или опубликовавшего текст. Часть из этих текстов была переведена с украинского, английского и иврита. Перед шифром в квадратных скобках, отсылающим к списку использованной литературы, я оставлял точную (по времени записи) или предположительную (по утверждению записавшего человека) датировку анекдота (предположительная начинается со звездочки). Также я сохранял ссылки на источники текстов, чтобы недоверчивый читатель мог меня проконтролировать. Закончив работу над этой базой записей, я решил издать ее книгой. Я сократил базу в два раза, разделил найденные тексты на довольно условные тематические группы, снабдил необходимыми комментариями, предисловием и указателями, и передал книгу в издательство «Новое литературное обозрение»[1]. Получившееся издание сравнительно быстро разошлось, став самой крупной публикацией советских анекдотов. Я, посчитав свое дело выполненным, решил отдохнуть от этого жанра и полностью переключился на другие исследовательские темы.

У меня не было ощущения большой актуальности получившейся книги. Анекдот, как и многие классические фольклорные жанры, сейчас уступает место менее затратным формам передачи смыслов. Послать картинку с текстом или небольшое видео проще, чем рассказывать анекдот. Сочетание устаревающей формы и не всегда близкого и понятного читателям советского опыта превращало чтение этой книги в развлекательное ретропутешествие. Ценность ее в тот момент казалась скорее академической – она давала возможность коллегам-исследователям ссылаться на необходимые им тексты.

В марте этого года раздался звонок редактора издательства АСТ Александра Серова, который предложил мне сделать новый большой сборник, ориентированный на широкого читателя, а значит, лишенный вступительной статьи с критикой источников и большей части научно-справочного аппарата, необходимого для академических изданий. Я сначала скептически отнесся к этой идее. Взяв пару недель на размышление, я принялся перечитывать свои старые наработки и в какой-то момент понял, что за эту работу надо обязательно браться. Впечатление от старых и прекрасно знакомых анекдотов вдруг оказалось совершенно другим, и мне показалось, что запрос на подобную книгу сейчас может быть гораздо больше, чем в момент публикации моего указателя. Изменились отношения между странами, между людьми и властью, изменилось информационное поле, уменьшились возможности для коммуникации на политические темы. Советские политические анекдоты содержат в себе концентрированный опыт жизни в подобных условиях. Жителям стран социалистического лагеря они помогали находить общий язык и справляться с проживанием травмирующего опыта несвободы. Уверен, что современному читателю знакомство с этим пластом советской культуры может оказаться небесполезным.

Первые годы советской власти

1919 год. Стук в дверь крестьянской избы. Хозяин открывает двери – в избу врываются вооруженные люди и, приставив дуло к его груди, спрашивают: «Ты за кого: за красных или за белых?» – «За красных». – «Ах ты, сволочь!» Крестьянина избивают до полусмерти, забирают все, что есть хорошего в избе, и уходят. Проходит немного времени. Вновь стук в дверь той же избы. Крестьянин открывает – снова в избу врываются вооруженные люди и спрашивают: «Ты за кого: за красных или за белых?» – «За белых». – «Ах ты, сволочь!» Крестьянина вновь избивают чуть ли не до смерти, забирают из избы остатки барахла и уходят. Проходит еще немного времени, и вновь к крестьянину врываются вооруженные люди с вопросом: «Ты за кого: за красных или за белых?» Крестьянин заплакал и воскликнул: «Бейте сразу, все равно не угадаю!»[2]

Ночью стоит поезд. Выходит из вагона человек и спрашивает: «Почему стоим?» Ему отвечают: «Паровоз меняем». – «На что меняете?» (1922)[3][4]

Крестьянин везет воз с овсом. В это время его встречает заградительный отряд. «Стой! Чего везешь?» Крестьянин шепотом отвечает: «Овес». – «Я говорю, стой, чего везешь?» – (шепотом) «Овес». – «Почему ты так тихо говоришь?» – «Чтоб лошади не слышали, что овес». (*[5]1919–1920 / 1933)[6]

Заградительный продовольственный отряд[7] ночью задерживает у заставы обывателя: «Ваши документы?» Обыватель в страхе роется в кармане и из сотни разных документов вынимает первый попавшийся. Красноармеец читает: «А-на-лиз… Иностранец? (читает дальше) Белка нет. Сахара нет… Проходи». (1925)[8]

Купил спекулянт вагон гвоздей и по прошествии некоторого времени продал этот вагон по двойной цене. С этими деньгами он отправился на завод или на склад и просит отпустить ему два вагона, а там говорят, что на эту сумму можно купить только полвагона. Купил полвагона в расчете заработать. Конечно, заработал, но следующую покупку смог сделать только в четверть вагона. Дальше дело пошло на сотни пудов, потом на десятки, просто пуды, затем на фунты, а кончилось тем, что его деньги дали ему возможность купить только один гвоздь. А дальше его спекулянтская деятельность закончилась, ибо ему осталось на этом гвозде только повеситься. (1922)[9]

Период Гражданской войны. Поезд, теплушка[10], набитая пассажирами. Один пассажир развесил вонючие носки. Другой пассажир его деликатно спрашивает: «Скажите, гражданин, вы меняете носки?» – «Только на сахар». (1934)[11]

«Здравствуйте, Литвак, что вы поделываете?» – «О, у нас большое дело, мы готовим соловьиные консервы». – «Не может быть! И делаете большой оборот?» – «Не хуже, чем ничего, – коробок 200 в день». – «Откуда же вы берете столько соловьев?» – «Мы немножко мешаем». – «Как же вы мешаете?» – «Пополам: один соловей, одна лошадь»[12].

Теплушка – товарный вагон, приспособленный для перевозки людей.

«Я как поступил в кооператив, работа сразу пошла хорошо. Многие были очень довольны. Кооператив против меня ничего не имел, и я против кооператива ничего не имел. Первый месяц было немного трудновато, но все же по истечении месяца кооператив против меня ничего не имел, и я против кооператива ничего не имел. И теперь, проработав 5 месяцев, опять должен сказать, что кооператив против меня ничего не имеет, а я против кооператива имею двухэтажный каменный дом»[13].

Господь Бог заметил, что в России творится что-то неладное. Послал Иисуса Христа выяснить, в чем дело. Проходит много времени – Иисус не возвращается. Господь посылает ангела разыскать Христа. Ангел возвращается с запиской: «Ведут на допрос. Арестован. Христос». Господь посылает на выручку Илью-пророка. Тот также не возвращается. Посланный ангел снова приносит записку: «Сижу и я. Пророк Илья». Тогда, чтобы распутать все это дело, Господь посылает Моисея. От того скоро приходит телеграмма: «Жив, здоров. Нарком Петров». (1917–1920)[14]

«Я – безбожник. Открыта подписка на ежемесячный антирелигиозный сатирический журнал в красках “Безбожник у станка”» Дмитрий Стахиевич Моор (Орлов) (1883–1946), плакат, 1924.

Вопрос: «Какой самый высокий и красивый памятник на еврейском кладбище[15]?» – Ответ: «Памятник Минину и Пожарскому[16]»[17].

«Если за столом сидят шесть советских комиссаров, то что под столом?» – «Двенадцать колен израилевых». (1921)[18]

«Девять евреев и один гой – что это?» – «Исполком»[19]. – «Девяносто девять евреев и один гой – что это?» – «Совет»[20]. – «Девятьсот девяносто девять евреев и один гой – что это?» – «Съезд Советов». – «Тысяча девятьсот девяносто девять евреев и один гой – что это?» – «Интернационал[21]»[22].

«Отчего на съезде III Интернационала не было ни одного папуаса?» – «Потому что не нашлось ни одного еврея, который бы решился пожертвовать своим носом и продеть в него кольцо». (1920)[23]

Съезд Интернационала. Проверка мандатов и перекличка. «Депутат от Сингапура!» – «Здесь!» – «Депутат от Индонезии!» – «Здесь!» – «Депутат от Мадагаскара!» Молчание. – «Депутат от Мадагаскара?» Молчание. «От Мадагаскара депутат?» Молчание. Председатель (с гневом): «Рабинович! Что вы сидите, как бревно! Разве вы забыли, что вы депутат от Мадагаскара?!» (1921)[24]

В переполненный вагон трамвая влетает господин и требует у кондуктора, чтобы тот очистил ему место. «На каком основании?» – «Я ответственный еврей». – «Покажите ваш документ?» – «Разве вы не понимаете, что за все их проделки буду отвечать я?» (1927)[25]

На съезде, когда Ленин делал доклад про победный ход революции, какой-то украинец возразил: «Ничего не выйдет, евреев не хватит». – «Не беспокойтесь, товарищ, на дураков хватит». (1924)[26]

На вокзале перед поездом кондуктор сдерживает публику и проверяет билеты. Протискивается и проталкивается какой-то субъект: «Кондуктор! Место мне… вот мой партийный билет». – «Ну и при чем же здесь национальность? – отвечает кондуктор. – Покажите лучше железнодорожный билет». (1925)[27]

Старый еврей едет в вагоне в Москву. Спутник обращается к нему с вопросом: «Вы, конечно, едете в Москву по торговому делу?» – «Нет, какая уже там торговля!» – «Вы, может быть, собираетесь поступить на службу?» Старик машет рукой: «Нет, где уж! Мне 85 лет». – «Так зачем же вы едете в Москву?» – «Хочу умереть среди своих»[28].

«Нет места. Моссовет». М. Боровков, плакат, 1925.

Иностранец спрашивает у гражданина СССР: «Скажите, сколько, собственно, евреев в русской коммунистической партии?» – «Процентов семьдесят!» – «А остальные почти все русские?» – «Нет, почти все еврейки»[29].

Старуха плачет у Ленинского Мавзолея. Милиционер: «Не плачь, бабушка, Ильич умер, а идеи его живы». – «Да, да, батюшка, – отвечает старуха. – Ильич умер, а иудеи-то живы!» (1925)[30]

«Мойша, кто вошел в комиссию?» – «Ицка Хацнельсон, Берка Брухштейн, Абрам Цуцык, Гершка Чериковер, я и Иванов». – «Иванов? Он еврей?» – «Нет, русский». – «Как его зовут?» – «Николай Васильевич». – «Черт возьми! Везде эти русские пролезут!» (1921)[31]

КУТВ – Коммунистический университет трудящихся Востока, учебное заведение Коминтерна.

Американцы построили громадную башню и посадили на нее наблюдателя, чтобы он следил за рассветом капитализма. В Советском Союзе сразу после этого построили такую же башню и посадили на нее наблюдателя, чтобы следить за рассветом коммунизма. Однажды советский наблюдатель написал американскому и узнал, что тот получает зарплату в пять раз больше. Он возмутился и спросил свое начальство, почему ему так мало платят. «Потому что у американца работа временная, а у вас – постоянная»[32].

«С севера – не горит, с юга – не горит, с востока – не горит, с запада – не горит… Что такое?» – «Пожар мировой революции». (1928)[33]

«Что такое Коммунистический университет трудящихся Востока»?[34] – «Это такое хитрое заведение, где евреи на английском языке учат китайцев и негров, как делать мировую революцию по-русски». (*1920-е)[35]

Докладывают Ленину, что в казармах одних есть феномен-красноармеец: выпердывает «Интернационал». Советуют посмотреть и послушать. Он командировал сначала комиссию. «Ну что?» – спрашивает Ленин. «Изумительно! Настоящий «Интернационал»… Только не целиком…» – «Как так?» – «Все великолепно было, когда шла речь о разрушении старого мира, а как дошло до «мы наш, мы новый мир построим»…» – «Что же?» – «Обосрался!» (1921)[36]

«Чем отличается Сталин от Моисея?» – «Моисей вывел евреев из Египта, Сталин из Политбюро». (1926)[37]

«Что слышно в Политбюро?» – «Как всегда ничего, только запах изменился». – «Как так?» – «Раньше пахло чесноком, а теперь – шашлыком»[38]. (*1934–1936)[39]

Как только Сталин победил троцкистскую и правую оппозицию, все кавказцы, чистильщики обуви в Москве, сложили руки и отказались чистить. «Почему?» – спрашивают их. «Ждем соответствующего назначения»[40].

По окончании XV съезда (декабрь 1927 года), на котором Сталин одержал убедительную победу над левой оппозицией (Л. Каменев, Г. Зиновьев), появилось высказывание: «В Москве танцуют лезгинку при плаче Израиля»[41]. Или: «Одни танцуют лезгинку, другие поют «На реках Вавилонских»[42]. (1927)[43]

О существовании левого крыла (троцкисты) оппозиции в ВКП (б) знали давно. Когда в газетах появилось про правое крыло (бухаринцев), в народе заговорили: «У ВКП (б) было левое крыло, а ныне возникло и правое. Почему бы теперь коммунистам не улететь от нас к чертовой матери?!»[44]

На Красной площади. Идет конница. Буденный командует: «Полк, поворот нал…» – «Тс-с-с-с, – Ст[алин] затыкает ему рот. – Нельзя, левый уклон». – «Поворот напр…» – «Тс-с-с-с! Правый уклон!» – «Шаг на месте! Раз, два!» (1929)[45]

Эту шутку рассказывали в дни Сталина, который пресекал как «уклон вправо», так и «уклон влево». Спросили у одного из большевистских деятелей: «Почему нет в России молока, масла и сыра – понятно, – потому что скот тоже устал от жара Революции. Но почему в России нет обуви?» Ответил деятель: «Среди обуви есть правые и есть левые. А в России и правые и левые запрещены…»[46]

«Тов. Ленин очищает землю от нечисти». Виктор Николаевич Дени (1893–1946), плакат, 1920.

Коммунистическая партия распадается на три фракции. Левая – лицом «к городу»; правая – лицом «к селу»; а центр – «ни к селу, ни к городу!» (1929)[47]

Зашел крестьянин в партком спросить, что такое, когда в городе хлеб есть, а на селе нет? Секретарь подумал и говорит: «Это левый уклон». Крестьянин снова спрашивает: «А когда наоборот – на селе хлеб есть, а в городе нет?» – «Это опасный правый уклон». – «А если и в деревне, и в городе нет хлеба, вот так, как сейчас. Это что?» – «Это генеральная линия ЦК ВКП (б)»[48].

Ленин просил послать к себе Рыкова, ему сказали. «Он ушел вправо». – «Тогда позовите Бухарина». Ему сказали: «Он ушел влево». – «Ну тогда позовите Калинина». Тот пришел, и ему Ленин сказал: «Поверни меня к стене. Надоело мне уж смотреть, что вы тут творите»… (1933)[49]

В 1926 году о составе Политбюро говорили, что в нем две заковыки: Троцкий и Зиновьев, два заики: Рыков и Молотов, один ошибало – Бухарин и один вышибало – Сталин. (*1926)[50]

Из сталинского катехизиса: «Можно ли построить социализм в одной стране?» – «Можно, но только несчастна будет та страна»… (1929)[51]

Вверху над кооперативной лавкой лозунг: «Социализм – это учет». Внизу на дверях: «По случаю учета магазин закрыт». (1929)[52]

Во время «изъятия» золота у населения арестованного еврея допрашивают, где он спрятал золото, которое необходимо для строительства социализма. «Забыл», – отвечает еврей. «Тогда сидите в камере и вспоминайте». А в камере дали на ужин очень соленых селедок, пить не дали, жарко натопили и негде сесть, так как камера переполнена. Несколько раз вызывали еврея на допрос. Наконец, как-то среди ночи он стучит в дверь и требует, чтобы его отвели к следователю. «Ну что, вспомнили?» – спрашивает следователь. – «Да, я хочу сказать», – отвечает еврей. – «Ну говорите». – «Если у вас нет денег – зачем же вы беретесь строить социализм?»[53]

РКП(б) – ВКП(б) – КПСС

Хирург, агроном и большевик заспорили: «Что народилось раньше: хирургия, агрономия или большевизм?» Хирург оспаривает свое первенство: «Бог сделал первую операцию, создавая из Адамова ребра женщину». Агроном спорит: «Нет! Первое, что сделал Бог, это отмежевание: отделил твердь от воды». Но спор разрешил коммунист: «Ведь до всего этого был хаос – значит, было царство коммунизма…» (1921)[54]

Операция «ответственного партийца». Хирург и ассистент с ужасом увидели, что забыли вложить ему обратно, в зашитый уже череп, мозг. Заметив замешательство среди врачей, заволновался и больной. «В чем дело, товарищи?» – с беспокойством спросил он хирургов. «Да вот, товарищ, забыли мозг вложить», – дрожащим голосом ответил врач. «Посмотрите в пиджаке – партийный билет на месте?» – быстро спросил он. «На месте», – ответили хирурги, вынув оттуда «красную книжечку». – «Ну, тогда все в порядке! – вздохнул с облегчением больной. – А мозг – это глупость, это меня не беспокоит!»[55]

Большой театр. Вся администрация в панике: остается несколько минут до выступления знаменитого пианиста, зал переполнен, а пианиста нет. Первый звонок, второй, третий – пианист не появляется и разыскать его не удается. Публика начинает возмущаться. Тогда на сцену выходит пожарник, снимает каску, кладет ее на рояль и садится к роялю. К нему подбегает директор театра и взволнованно спрашивает: «Вы пианист?!» – «Нет, я коммунист!»[56]

«Рыковка» – водка, названная по имени народного комиссара Рыкова, слывшего в народе алкоголиком.

Исключенный из партии жалуется: «Меня исключили только за то, что я похож на вождей: по происхождению я – как Ленин (дворянин), отношусь к партии – как Троцкий (оппозиционер), с женщинами веду себя как Луначарский (гомосексуально[57]), а в частной жизни – как Рыков (любит со стеклянным богом здороваться[58]). Вот и угоди им: одним честь, а других выгоняют». (1928)[59]

Жена директора завода написала в райком, что муж не выполняет свои супружеские обязанности. Его вызвал секретарь райкома, показал жалобу. Директор сказал: «Прежде всего я импотент…» Секретарь стукнул кулаком по столу: «Прежде всего ты коммунист!» (*1960)[60]