- -
- 100%
- +
Глава 1
Птица в небесной синеве, расчерченной молочно-белыми полосами облачных барашков, казалась чернильной кляксой на дорогой бумаге. Одинокий ворон кружил над Нидербургом, опираясь мощными крыльями на восходящие потоки воздуха и терпеливо дожидаясь добычи. Только в этот раз падальщик ошибся: под городскими стенами не было ни битвы, ни казни. Под стенами проходил честный рыцарский турнир, после которого поживы воронью не оставляют.
Расположенное напротив главных ворот Нидербурга ристалище, пестрело гербами известнейших родов остландского герцогства-курфюрства и его ближайших окрестностей. Ландграфы, пфальцграфы, бароны и имперские рыцари, съехавшиеся на нидербургский турнир, старались перещеголять друг друга яркостью красок, пышностью свиты, богатством доспехов и убранством лошадей. От вида роскошных плюмажей, парадных плащей, дорогих конских попон, нагрудных гербовых котт, копейных банеров, тяжелых, расшитых золотом штандартов и раскрашенных щитов, разбегались глаза и веселилась душа.
По краю ровного, хорошо утоптанного турнирного поля стояли напыщенные зычноголосые герольды. В руках у глашатаев блестели начищенной медью трубы с гербовыми вымпелами Нидербурга. Трубы – трубили. Герольды громко и подолгу, на несколько голосов, с разных концов ристалища, дабы слышали все, объявляли участников очередной схватки. А неподкупные судьи следили за соблюдением формальностей рыцарского поединка.
Плотным кольцом, точнее, вытянутым овалом вокруг ристалища выстроились вооруженная городская стража и ландскнехты. Им надлежало поддерживать порядок возле турнирной ограды, оттеснять забывшихся зрителей, а при необходимости – разнимать слишком уж горячих поединщиков и гнать прочь прытких рыцарских слуг и оруженосцев.
На небольшой насыпи – ближе к городским стенам – возвышались дощатые трибуны. Здесь, под расписанными навесами, в мягких переносных креслах гордо восседали знатные господа и дамы, изволившие наблюдать за турнирными схватками. Нидербургская знать надменно и холодно взирала на прочих зрителей, но с величайшим интересом разглядывала участников благородного состязания. На самом почетном месте в центре трибун, окруженный полудюжиной телохранителей, сидел невысокий и немолодой уже мужчина с породистым лицом, кустистыми бровями, густой бородой и обильной сединой в волосах. Его светлость бургграф Рудольф Нидербургский – устроитель турнира. Одежды и кресло Рудольфа украшали геральдические красные львы, поднявшиеся на задние лапы. Красный лев на желтом поле – таков был фамильный герб древнего дворянского рода, из коего происходил бургграф.
По левую руку от Рудольфа расположилась королева турнира – юная, светловолосая девушка с изящным станом и обворожительным личиком, на котором выделялись болезненно-красные от возбуждения щеки и горящие восторгом глаза. Сходство с грубоватым бургграфом было невелико, однако именно это нежное создание приходилось Рудольфу родной дочерью. Отец души не чаял в своей милой дочурке, а ее поистине неземную красоту воспевали миннезингеры по всему Остланду. Герде, называемой не иначе, как Гердой-Без-Изъяна, исполнилось семнадцать. Девушке пора было присматривать жениха, и формально ристалищные игрища проходили в ее честь.
Ниже, под трибунами, справа и слева от насыпи к местам знати осторожно, однако весьма настойчиво жались горожане, чье происхождение не позволяло пока подняться на один уровень с благородным сословием, но чей кошелек давал возможность держаться поблизости от избранных и даже состоять в городском совете. Такие уж наступали странные времена: знатные господа, обладатели прославленных гербов, герои былых войн и славных турниров, истинные рыцари без страха и упрека все чаще нуждались в услугах пухлой мошны, а потому вынуждены были терпеть возле себя безродных, но состоятельных выскочек.
Выскочки эти либо теснились на длинных жестких, грубо сбитых и не прикрытых навесами скамьях, либо стояли у самой насыпи, переминаясь с ноги на ногу, изнемогая под собственным тучным весом и тяжестью душных дорогих одеяний. Богатые бургеры старались не замечать презрительно-насмешливых взглядов, обращенные в их сторону с высоты трибун. Напротив, главы цехов и гильдий, владельцы мануфактур и крупных мастерских, предприимчивые купцы и влиятельные ростовщики сами демонстрировали такое же презрение противоположной стороне ристалища.
Оттуда на ограждения напирала разношерстая толпа, состоявшая из представителей низших сословий. Желающих насладиться бесплатным зрелищем вблизи, а не с городских стен (тоже, кстати, изрядно облепленных народом) среди черни хватало с избытком. Небогатые ремесленники и подмастерья, мелкие торговцы и крестьяне из предместий и близлежащих селений упрямо проталкивались к ристалищной ограде. Слишком близко простолюдинов, правда, не пускали: стража отпихивала особо ретивых древками пик и алебард. Пользуясь данной им невеликой властью, солдаты сами заняли лучшие места, и делиться захваченными позициями не собирались. Внимание бургграфских воинов из постоянного городского гарнизона и наемников-ландскнехтов, как и внимание прочего люда, – знатного и не очень – было полностью поглощено поединками.
А герольды снова и снова трубили в свои трубы и выкрикивали славные имена и грозные прозвища, громкие титулы и известные гербы закованных в латы единоборцев. Торжественный речитатив турнирных глашатаев тонул в восторженных возгласах, которые сопровождали, сопровождают и будут сопровождать любую драку, будь то трактирная потасовка или благородная дуэль. Публика приветствовала героев праздника.
Поединщики, разведенные по разным концам ристалищного поля, ждали своей очереди. Каждому из них надлежало промчаться между трибунами знати и толпой черни. Каждому предстояло вышибить на полном скаку щит противника. Или потерять свой. Или, если очень повезет – выбить соперника из седла. Или, если дело обернется совсем скверно – быть поверженному самому.
В преддверии схватки рыцари вели себя по-разному. Одни сосредоточенно молились, другие мысленно посвящали будущие победы своим прекрасным дамам, третьи нарочито громко шутили и спорили о том, какие отступные можно взять за коня и латы побежденных.
Судьи осматривали, измеряли и взвешивали оружие поединщиков, дабы ни у кого не было явных преимуществ. Расторопные слуги проверяли упряжь рослых боевых коней в цветастых попонах. Деловитые оруженосцы помогали благородным синьорам облачиться в тяжелые турнирные доспехи.
Список пар для копейных сшибок был уже составлен, и очередность схваток определена заранее. Однако по старой остландской традиции, проезд к обоим концам ристалища оставался свободным. Таково неписанное правило на тот случай, если какой-нибудь проезжающий мимо странствующий рыцарь решит испытать удачу в чужих краях или если в последний момент вдруг появится кто-то из запоздавших гостей.
Впрочем, старые правила – всего лишь старые правила, не более. На Нидербургском ристалище больше никого не ждали. Странствующие рыцари былых времен нынче странствуют разве что в рыцарских же романах, да в песнях миннезингеров. По крайней мере, в остландские земли эта публика не заглядывала уже давненько. А все приглашенные Рудольфом Нидербургским участники состязания съехались на турнир еще за пару дней до начала боев. Приглашенных, в общем-то, было немного – десятка два. Но зато какие это были гости!
Под Нидербургом собрался цвет остландского рыцарства – представители лучших, знатнейших, а главное – влиятельнейших фамилий курфюрства и окрестностей. О чем и свидетельствовали гербовые щиты, вывешенные вдоль ристалищной ограды, и реющие над головами зрителей штандарты. С щитов и знамен на поле рыцарской чести и доблести горделиво взирали львы, единороги, драконы, волки, орлы, медведи, вепри, быки и прочая геральдическая живность. И за каждой грозной тварью, надо заметить, стояла немалая сила.
В этом впечатляющем гербовом ряду восточного и крупнейшего, между прочим, имперского герцогства-курфюрства, а также примыкавших к нему владений, не хватало лишь одного геральдического знака. На Нидербургском ристалище отсутствовала серебряная змея властителя пограничных Верхних Земель Альфреда, маркграфа Оберландского. Того самого, которого в народе давно и не без оснований прозвали Альфредом Чернокнижником.
Глава 2
Овеянные холодными ветрами и недоброй славой горные вершины Оберландмарки в ясную погоду хорошо просматривались со стен и башен Нидербурга. Как же – ближайшие соседи! Но порой самый близкий сосед – не самый желанный гость на празднике. И об отсутствии маркграфа ни хозяева, ни участники турнира особо не тужили. Уж скорее наоборот…
Простолюдины откровенно побаивались властителя Верхней Марки, а благородное рыцарство всячески старалось ограничить общение со змеиным графом. Альфред отвечал соседям той же монетой, предпочитая участь добровольного отшельника. Сам Чернокнижник крайне редко покидал маркграфство, и не позволял без своего ведома и разрешения пересекать оберландскую границу прочим. Ни в том, ни в другом направлении. Возможно, поэтому о закрытых Верхних Землях и ходили невероятные, а зачастую и пугающие слухи.
Не всех, правда, пугающие. Известно ведь: куда добропорядочный человек совать нос поостережется, отпетый грешник полезет с радостью. Так и здесь… Отребье со всей империи – от беглых преступников и закоренелых душегубов до гонимых церковью и кайзером колдунов, – искало и, судя по всему, находило убежище во владениях Чернокнижника. Притом чародеи, если верить молве, были там особенно желанными гостями. Их Альфред Оберландский сманивал к себе давно и открыто, им змеиный граф обещал покровительство в обмен на верную службу.
Именно в Оберланде, к примеру, спасся от костра могущественный прагсбургский магиер – знаток и практик черной магии, некромантии, алхимии, механики и прочих сомнительных наук, известный под именем Лебиус Марагалиус. Своей проклятой волшбой колдун сотворил из глины голема, который учинил великие разрушения в Прагсбурге и лишил жизни множество горожан.
Это дело рассматривал высший императорский суд. Облава на Лебиуса шла в добром десятке курфюрств, княжеств, герцогств и графств. В Остланде – тоже. И что же? Колдун прошел незамеченным все заслоны, отвел глаза и облаве, и дорожным стражам, и пограничной заставе, да и скрылся себе в Верхней Марке. Единственный, кто осмелился преследовать там беглеца, был отчаянный и прославленный во многих битвах барон Леопольд фон Нахтстлих с верными людьми. Отряд барона напал на след Лебиуса и почти настиг магиера, но…
Его Милости пришлось перейти оберландскую границу, разогнав на той стороне порубежную стражу, но вот обратно из Верхних Земель преследователи прагсбургского колдуна не вернулись. Ни один.
В исчезновении Леопольда и его людей, вне всякого сомнения, был замешан Альфред Чернокнижник, однако явных доказательств тому нет. А потому собирать войска и идти походом на неприступную и к тому же являющуюся надежным заслоном империи от воинственных соседей приграничную Верхнюю Марку, стареющий слабосильный кайзер желания не изъявил. Даже въедливые отцы-инквизиторы, давно и безуспешно точившие зуб на змеиного графа, не смогли вдохновить Его Величество Альберта Немощного на праведную – это уж очевиднее некуда! – войну.
Дело ограничилось разъяснением оберландского посла. Посол утверждал, что Лебиус якобы прошел Верхние Земли насквозь и покинул их пределы, а, следовательно, и границы империи – тоже. Барон же фон Нахтстлих двинулся следом за колдуном и сгинул по ту сторону оберландских гор, на территории диких варварских племен. Оберландцам, разумеется, мало кто поверил. Чернокнижник как был, так и остался – враг не враг, друг – не друг, союзник – не союзник.
И все же тот факт, что к оберландским границам из Нидербурга не было направлено хотя бы формального извещения о турнире с участием представителей знатнейших родов, можно было расценить, как намеренное оскорбление. Если бы змеиному графу стало известно, в сколь почтенное общество его не пригласили… Впрочем, вряд ли это что-нибудь изменило бы. Отношения между устроителем ристалищных боев Рудольфом Нидербургским и Альфредом Оберландскими и без того были испорчены донельзя.
Преданный вассал герцога Вассершлосского и остландского курфюрста Карла Осторожного, метившего, кстати, в императоры, Рудольф Нидербургский являлся одним из самых непримиримых недругов Чернокнижника. Бургграф мог позволить себе эту тихую, подспудно копящуюся вражду с соседом. А потому смог перед началом турнира и «забыть» о существовании Оберландмарки.
Во-первых, покровительство могущественного сюзерена и мощные стены Нидербурга оберегали Рудольфа от возможных неприятностей. А во-вторых… Обстоятельства складывались таким образом, что присутствие на турнире оберландского властителя было бы крайне нежелательным. По сути, семнадцатилетие Герды и приуроченный к этому, безусловно, приятному событию, турнир стали лишь поводом для собрания в Нидербурге высшей остландской знати. Истинной же причиной сбора были вовсе не праздничные торжества, смотрины и возможное обручение подрастающей дочери. Истинной причиной было желание Рудольфа раз и навсегда избавиться от неприятного соседства.
«Ту-ру! Ту-ру! Ту-ру-у-у!» – вновь весело заголосили сияющие в солнечных лучах трубы, призывая всех присутствующих к вниманию и извещая о начале очередной схватки. Добившись некоего подобия тишины, трубы стихли.
– И вновь на ристалище приглашается зачи-и-инщик!.. – торжественно, нараспев, с долгими паузами – чтоб услышал и уразумел каждый – возглашали герольды.
И ветер разносил слова над турнирным полем. И колыхал тяжелое червленое полотнище самого высокого стяга, поставленного у трибун. И, будто живой, ворочался вышитый на темно-красном знамени златокрылый грифон – родовой знак члена высшего имперского сейма курфюрста Остланда, владетельного герцога Вассершлоского Карла Осторожного.
– … благоро-о-одный!..
Под остландским гербом с грифоном на турнире бился, конечно же, не сам Карл, коего уже прочили в кайзеры вместо болезненного, безвольного и недалекого Альберта Немощного. Его сиятельство герцог Вассершлоский, по возможности, старался избегать опасностей. Любых. В том числе нелепого и ничем не оправданного, с точки зрения пожилого курфюрста, увечья или смерти на ристалище. Зато единственный сын Карла – молодой, горячий, своевольный, пышущий неисчерпаемым боевым задором и не обладающий даже малой толикой осторожности своего родителя, которая давно стала притчей во языцех…
– … пфальцграф Гейнский Дипо-о-ольд, прозвищем Сла-а-авный, герба Грифо-о-он!
… воистину показывал на турнире чудеса храбрости.
– А-а-а!
– О-о-о!
– У-у-у!
– Дипо-о-льд!
– Сла-а-авный!
– Грифо-о-он!
Толпа ликовала. Благородные господа тоже вытягивали шеи. Еще бы! Будущий кронпринц (кто еще сомневался в этом, тот попросту не ведал тонкостей внутренней имперской политики, а таких зрителей на трибунах знати было немного) уже одолел трех противников. Не удовлетворившись этим, Дипольд готовился к следующему поединку.
Высокий, светловолосый, голубоглазый, с чуть надменным изгибом тонких губ, гейнский пфальцграф всем своим видом показывал, что победа не может достаться иному. Он был единственным ребенком и наследником Карла Осторожного и, по сути, – самым близким человеком одинокому курфюрсту (жена Карла и мать Дипольда графиня Матильда Гейнская умерла при родах, а повторно жениться Вассершлоский герцог не стал). Однако, несмотря на постоянную опеку и наставления сдержанного, насквозь рационального отца, Дипольд больше руководствовался чувствами, а не разумом. Чем, безусловно, пошел в мать. И о чем никогда не жалел.
– Защитником[1] выступает благоро-о-одный!.. – надрывались герольды.
А гейнский пфальцграф, еще не надевший шлема, бросал весьма красноречивые взгляды на королеву турнира Герду-Без-Изъяна. И Рудольф Нибербургский мысленно потирал руки. Ему тут нравилось решительно все. Потому что все шло по плану. По его плану. Как задумывалось – так все и шло. С самого начала. А уж после…
– … барон Генрих фон Шви-и-иц, по прозвищу Медведь, герба Медве-е-едь! – ристалищные глашатаи представляли публике четвертого противника Дипольда, также успевшего уже отличиться в предыдущих поединках.
… После ристалищных боев начнется пир.
– Генрих!
– Медведь!
На этот раз зрители кричали с меньшим энтузиазмом, но все же достаточно громко. Предстоящая схватка обещала быть интересной. Весьма.
Только нидербургский бургграф не кричал и не слышал криков – бургграф думал о своем. О сокровенном. О том, как лучше на предстоящем пиру обсудить возможность… Собственно, возможностей, по прикидкам Рудольфа, было две. Первая и самая предпочтительная – присоединение Верхней Марки к Нидербургскому бурграфству. Или наоборот – это не важно. Главное создать на основе объединенных земель новое графство, ландграфство, пфальцграфство и… И самому встать во главе небольшой, но богатой рудниками горной области.
Другой вариант: если не удастся убедить благородное рыцарство в том, что Оберландмаркой должен владеть ее ближайший сосед, потребуется выбрать иного претендента. А это будет непросто: слишком много найдется желающих. Скорее всего, придется разделить земли и рудники Альфреда между влиятельными остландскими домами, но так, чтобы и себя не обидеть и урвать кусочек пожирнее. Что ж, кто бы ни занял место Альфреда, новый хозяин (или хозяева) Верхней Марки определенно будет предпочтительнее старого.
Имелась лишь одна загвоздочка. Змеиный граф добровольно своей вотчины не отдаст, а в одиночку его неприступное горное логово не взять никому из присутствующих на турнире. Для гарантированной победы следовало объединить силы всех недовольных Чернокнижником. Благо, таковых в Остланде хватало с избытком.
Предварительные переговоры состоялись еще накануне ристалищных боев – с каждым графом, бароном и рыцарем в отдельности. И вроде бы гости благосклонно восприняли расплывчатое и завуалированное пока предложение о низвержении маркграфа. Оставалось только заручиться поддержкой остландского курфюрста и будущего императора. Однако Его Сиятельство Карл Осторожный на то и Осторожный, чтобы не принимать скоропалительных решений. И вот тут многое будет зависеть от лихого молодца, украшенного остландскими грифонами и побеждающего на ристалище одного противника за другим. Если удастся убедить мальчишку…
А мальчишку убедить удастся. Скорее всего. Мальчишке только дай повод помахать мечом, да преумножить личную славу.
К тому же сейчас Дипольд находится в прекрасном настроении. Дипольд доволен своими победами. И главное – Дипольд так и пожирает взглядом Герду. Бургграф покосился на красавицу-дочь. Рдеющая королева турнира тоже, вон, смотрит на героя ристалища блестящими глазенками. Только слепой не заметит: роковая искра уже проскочила, оба влюблены друг в друга по уши. А что, славная получится пара! И со всех сторон выгодная партия.
Пожалуй, все же стоит совместить приятное с полезным: обсуждение кампании против маркграфа и обручение Герды с будущим кронпринцем. И еще большой вопрос, какое из этих двух дел окажется более полезным, а какое – более приятным.
Бургграф Рудольф Нидербургский умело спрятал улыбку в густой седеющей бороде.
Глава 3
… И снова гейнский пфальцграф Дипольд Славный в упоении, в предвкушении, в радостном, будоражащем кровь азарте, несется навстречу противнику.
Настоящий бой! Не то, что прошлая сшибка, когда никчемный поединщик, изнеженный граф Альберт (случайно ли столь красноречивое совпадение имен графа и немощного кайзера?) Клихштейн после первого же удара полетел на землю вслед за своим тарчем[2]. Полетел, даже не задев копьем Дипольда и потешно дрыгнув ногами над седлом. Такую победу и за победу-то считать нельзя.
Зато сейчас…
Сейчас с противоположного конца ристалища на пфальцграфа мчался Генрих фон Швиц. Генрих-Медведь. С черной оскаленной медвежьей мордой на изогнутом щитке у левого плеча, с тем же черным медведем на нагрудной гербовой котте, с черными медведями на белой конской попоне. И сам – массивный, здоровый, как медведь. Медведь, обвешенный железом и взгромоздившийся на рослого боевого коня…
Опасный соперник. Достойный противник. Молодой барон уже стяжал славу непобедимого бойца во многих битвах и турнирных схватках, но ведь и непобедимый рыцарь рано или поздно бывает бит. И разве не настало время Генриху передать накопленную славу другому? Разве устоять неповоротливому медведю против стремительного натиска златокрылого грифона?
На карту поставлено многое! Если Дипольд одолеет сейчас, то выйдет в явные лидеры нидербургского турнира. Четвертая победа подряд – такого результата пока нет ни у кого.
Грохотали копыта, звенел металл, ходуном ходило коварное турнирное седло, лишенное высокого заднего упора. Резкие выдохи коня и гулкое дыхание всадника под тяжелым шлемом сливались воедино. Дипольд не видел ничего вокруг. Лишь приближающуюся массивную фигуру. Лишь разинутую медвежью пасть на щите. В эту самую пасть надлежало вогнать наконечник копья. Попасть бы! Не промахнуться! И уберечь от удара Медведя собственный тарч…
Это была новая, только-только входившая в моду турнирная забава – механический реннен[3], в котором участникам ристалищных боев предоставлялась возможность без особого ущерба для здоровья продемонстрировать умение управлять конем и точность копейного удара. Здесь для победы достаточно было сбить щит с левого плеча противника.
Откровенно говоря, Дипольду непривычно мягкие правила нидербургского турнира пришлись не по вкусу: мало риска, мало крови, нет покалеченных и убитых. Но, с другой стороны, до чего же радостно видеть, как летит чужой реннтарч, вышибленный из зажимов и подброшенный вверх мощным пружинным механизмом! И потом, ведь при определенном мастерстве даже в механическом реннене можно не только сбить щит с кирасы, но и повергнуть наземь его обладателя. Как вышло с тем же Альбертом. Тогда получилось красиво. И презабавно к тому же.
Грохотали копыта, звенел металл… И Генрих-Медведь – вот он, уже совсем близко. Сидит в седле крепко, как влитой – вышибить такого будет ой, как непросто. Скачет, пригнувшись, чтобы крепче держаться на коне. В полном комплекте доспеха-реннцойга[4] скачет.
На голове – шлем-салад с длинной узкой смотровой щелью, назатыльником и дополнительно накованной лицевой пластиной. Шлем надежно прикрывает всю верхнюю часть лица. Нижнюю челюсть и горло защищает подбородник, прикрепленный болтами к нагруднику-кирасе. Сама кираса – толстая, сплошная спереди, с облегчающими тяжесть доспеха глубокими вырезами сзади и по бокам, куда в честном ристалищном поединке никак не достать копью противника.
Слева – заветный щиток-мишень с заметно выгнутым вперед нижним краем. Трехслойный (дерево, бычья кожа и металлические нашлепки) реннтарч крепится к нагруднику нехитрой конструкцией: штырь, мощная пружина, фиксирующие клинья, шайба, да пара рычажков, которые подкинут щит в воздух, если удар Дипольда достигнет цели. Если… Малого тарча-то почти и не видать за лошадиной шеей, а попасть в него нужно на полном скаку.
В правой руке Генриха – турнирное копье. Удержать длинное и толстое древко на весу даже такому медведю не под силу, а потому оружие вложено в крюки на правом боку кирасы. Один крюк – спереди, снизу, другой – сзади, сверху: фокр и контр-фокр. Так – легче. Так – проще. И наводят такое копье на цель не за необхватное ратовище[5], а за специально приспособленную для этого удобную рукоять.
Большая стальная чаша-щиток, также надетая на копье, закрывает правую руку и плечо. Тоже – своеобразный тарч. Только этот щит слетать не должен. Этот – должен лишь защищать. А потому сидит на древке жестко, прочно.
Спереди к нагруднику-кирасе пристегнут надбрюшник – защита живота и паха. Кроме того, с передней луки седла по бокам коня свисают щитки-дильжи – выпуклые стальные наросты, похожие на гигантские древесные грибы. Ими от случайного удара укрыты бедра и ноги всадника. А вот привычной высокой задней спинки у седла нет. Для «механического реннена» не положено. Так что высидеть сильный точный удар сложно… Граф Альберт вот не смог.
О снаряжении противника Дипольд знал все, поскольку и сам был облачен в такой же реннцойг. Он тоже ощущал на плечах тяжесть толстой турнирной кирасы, смотрел через узкую щель усиленного салада, глухо дышал в стальной подбородник и прижимал ногами ремни округлых дильжей.
Правая рука Дипольда Славного, укрытая стальной чашей, лежала за выступающую рукоять и направляла в Медведя тяжелое копье, балансирующее в крючьях-упорах. Левая – спрятанная под защитный тарч-мишень – сжимала повод.