- -
- 100%
- +
Гришко уже в возрасте, но крепкий и моложавый. Военный – одно слово. Наверное, такие же вот моложавые, уверенные в себе генералы довели планету до Последней Войны.
Взгляд полковника остановился на Вере. Чуть потеплел. Та, словно почувствовала, что на нее смотрят, подняла голову. Гришко мотнул головой, указав на кабинет: зайди, мол.
Вера сняла наушники, поднялась, пошла. Всё – молча, без слов. Эти двое давно уже понимают друг друга без слов.
Вообще-то Гришко мог бы вызвать Веру и не выходя из кабинета: связь-то есть. Но полковник никогда не упускал возможности лишний раз проконтролировать работу подчиненных.
Веру Гришко вызывал к себе чаще других. Обычно – по делу. Но иногда – просто так, если приспичит. Или если дело плавно перетекало в «приспичит». Катя вздохнула: а что делать ей со своим «приспичит»? Вера потом выходила из кабинета раскрасневшаяся, смущенная, как девочка, машинально оправляя одежду. А что, нормально, если муж и жена. И если муж – самый главный начальник. Как подземный бог «Аида». И кто посмеет чего сказать здешнему «аидовскому» царю? Никто не говорил. Все прятали понимающие улыбки. Начальству тоже нужна разгрузка…
Впрочем, сейчас Гришко явно звал Веру не расслабухи ради. Об этом можно судить по его хмурому лицу. От Кати не укрылось и то, как глаза полковника скользнули по пустующему расшатанному стулу, на котором сидел Лёня. Глаза скользнули, губы недовольно скривились. Ага, похоже, Гришко хотел вызвать на ковер и разведку тоже, ан не вышло. Лёня еще не вернулся с одного задания, так что послать его на другое у вас, товарищ полковник, не получится. Катя почувствовала что-то вроде злорадства. А нечего так загружать людей работой.
Гришко пропустил Веру в кабинет, вошел сам, закрыл дверь.
Катя снова сосредоточилась на шуме в наушниках. Вернее, на его отсутствии. Ее опять поглотили тишина, глубина, аквариум…
* * *– Сегодня что-нибудь было? – спросил Гришко у жены, скромно присевшей на краешек старого продавленного дивана с потертой кожаной обивкой. Этот диван был единственным предметом роскоши в кабинете-квартире полковника.
– Было, – кивнула Вера. О чем шла речь, уточнять не требовалось. – Два радиоперехвата за день. Шла колонна.
– Время?
– Одиннадцать двадцать пять. Двенадцать семнадцать, – четко, по-военному, как и любил Гришко, доложила она.
– Ебург?
Вера покачала головой:
– Дальние окрестности. Судя по переговорам.
– Позывные те же?
– Да.
«Так точно» она все-таки не сказала. Имела право: Вера была не только подчиненной Гришко, но и его женщиной.
– Куда идет колонна?
– На Невьянск.
– Опять ищут место для базы?
– Похоже, что так, – вздохнула Вера.
Гришко кивнул. В Невьянске колонна вряд ли что-то найдет. И в Нижнем Тагиле, если двинет дальше на север, точно не найдет ничего. Но вот если колонна доберется до «Аида»…
Можно сказать, здесь уже есть готовая база.
– «Аид» упоминали? – спросил полковник.
– Сегодня нет.
Это ничего не значило. Сообщение об «Аиде» уже проскользнуло в радиоэфире пару дней назад, и этого было достаточно. Судя по всему, чужаки об объекте знали. Возможно, даже знали, что «Аид» уцелел. И очень может быть, что они знали его координаты. Значит, заявятся. Рано или поздно, но обязательно заявятся. А встретить их нечем.
Гришко тоже сел на диван. Машинально приобнял Веру, думая, однако, не о ней. Полковник как угольки в костре ворошил в памяти последние события.
В Екатеринбурге опять зашевелились. Какая-то там очередная движуха и дележка начиналась, судя по всему. Для Гришко и еще нескольких приближенных к полковнику человек не было секретом, что часть ебуржцев выжила, укрывшись в метро и городских убежищах. Но устанавливать с ними контакты Гришко не спешил. Ни к чему это было, совсем ни к чему.
Да, «Аиду» угрожал голод. Но все-таки пока ситуация не критическая. Какое-то время еще протянуть можно. Это во-первых. Во-вторых, наивно было бы полагать, что жители Екатеринбурга сейчас, через двадцать лет после Войны, поделятся с «аидовцами» своими ресурсами. Скорее уж, сами предпочтут поживиться за чужой счет. Заберут последнее и избавятся от лишних ртов. Такова, увы, паскудная человеческая порода при скудных запасах.
Было еще и «в-третьих», весьма немаловажное лично для Гришко.
Сейчас каждый сам за себя и живет по своим правилам. Правила, установившиеся в «Аиде», вполне устраивали полковника. А сохранятся ли они, когда об «Аиде» прознают чужаки? Это вообще-то большой вопрос. И главное – удастся ли сохранить свое главенствующее положение, если в изолированную колонию вторгнется извне какой-нибудь зубастый властолюбец? Делиться властью хотелось еще меньше, чем делить ресурсы.
Екатеринбург был ближайшим городом-соседом «Аида», в котором сохранились признаки жизни. До этого соседушки, правда, пилять и пилять, но все-таки… ближайший… А за соседями нынче нужен глаз да глаз. Особенно за ближайшими и беспокойными. Ебуржцы были не из спокойных.
Между жителями Екатеринбурга шла грызня, к которой с недавнего времени, похоже, подключилась сторонняя сила. Из перехваченных Верой радиопереговоров на военных частотах становилось понятно, что после долгого перерыва о себе заявила федеральная власть, уцелевшая где-то на Сибирских просторах и теперь проявлявшая повышенный интерес к Уралу. И это подтверждали не только радиоперехваты. Уходившие на юг сталкеры рассказывали, что видели в небе вертолеты и слышали шум тяжелой техники. Раньше ничего подобного не было. После эмчээсных БТРов с беженцами машины по уральским дорогам не ездили. И вот началось… Это вообще-то говорило о многом.
На связь с внешним миром Гришко и его подчиненные по-прежнему не выходили. Зато сами регулярно прослушивали эфир и делали выводы. Да уж, выводы… В районе Ебурга заявляла о себе мощная сила, которая рано или поздно подомнет под себя город. А потом доберется и до «Аида». Впрочем, возможно, она доберется до «Аида» раньше, чем падет Екатеринбург. Это тревожило Гришко даже больше, чем проблемы с продовольствием и боеприпасами.
И ведь было от чего волноваться! На секретном объекте «Аид» велись секретные разработки, о которых знали лишь избранные. Вроде него, полковника Гришко. В случае военного конфликта и потери связи с командованием «аидовцам» надлежало ликвидировать объект вместе с персоналом. Однако в результате бунта, который, кстати, возглавил лично он, полковник Гришко, старое командование было перебито, и самоликвидация не состоялась. Новые власти могут использовать этот факт в своих интересах. И не в интересах Гришко.
А колонны, между прочим, уже идут от Ебурга на север. Неугомонные федералы разведывают местность, ищут места для баз и укреппунктов. Судя по всему, город – не единственная и не конечная их цель. Начинается массированная экспансия. Просто затаиться под землей и выжидать, как раньше, уже не получится. Теперь это гибельная стратегия. Нужно было что-то делать. И желательно, поскорее. Собственно, полковник уже делал. Вот только…
– Леонид на связь не выходил? – спросил Гришко.
– Нет, – ответила Вера.
– Долго он что-то… Должен был бы уже вернуться.
Вера промолчала.
– Колдун где?
– Он…
– Вызови, – не дал ей договорить полковник. – Он сейчас нужен мне здесь. Хватит по секторам шляться.
* * *«Чок-чок».
Катя сморгнула и нахмурилась.
Послышалось? Нет? А может, просто помехи давно выработавшей свой ресурс аппаратуры?
Она прижала наушники ладонями. Особого смысла в этом не было: наушники и так обеспечивали отменную звукоизоляцию.
Все-таки не послышалось! Вот оно, еще раз. Далекое, смутное, неясное…
«Чок-чок».
Где-то в глубинах наушников. На самой грани слышимости, и все же вполне различимое.
Но, прежде чем докладывать Гришко, Катя решила убедиться наверняка. Вытерла испарину со лба, убрав заодно лезущий в правый глаз край косой челки. «Надо подровнять» – мелькнула на периферии сознания и растворилась без следа неуместная мысль.
Девушка замерла, заметив, нет, скорее почувствовав мимоходом, что ее напряженная поза уже вызвала тревожные взгляды. Еще бы, если акустик напрягся, значит, есть повод для волнений.
Потом Катя вся превратилась в слух.
Теперь она еще больше была похожа на камнегрыза. Наушники на голове стали частью ее самой, как слуховые наросты на черепе мутанта. И сама Катя тоже стала частью этих наушников и системы прослушки.
Дальние подступы к бункеру оберегали десятки чутких датчиков и сложная аппаратура. Но «железо» – ничто без опытного оператора-акустика. И сейчас именно Катя осуществляла акустический контроль.
И она вполне отчетливо слышала…
«Чок-чок. Чок-чок. Чок-чок».
К «Аиду» кто-то приближался. Да нет, не кто-то. Катя хорошо умела идентифицировать звуки, улавливаемые наружными датчиками.
Ну да, они самые. Камнегрызы. Как раз сейчас у них период миграции, и, видимо, какая-то стая движется мимо «Аида».
Ох, мимо ли?
В наушниках трещало уже сплошное, почти без пауз «чок-чок-чок-чок-чок», похожее на звук дозиметра, поднесенного к воде в эпицентре загрязнения. Это очень плохая вода.
А камнегрызы – очень плохие твари.
Катя включила сонар. Пора уже…
Ультразвуковой терралокатор, в отличие от стандартных гидролокаторов, позволял сканировать лишь ближайшие подступы к «Аиду», зато он давал полную картину надвигающейся опасности. И в этот раз тоже… Дал. Теперь в наушниках на одной пронзительной ноте пищал отраженный сигнал. На небольшом дисплее кругового обзора появилось множество точек, сливающихся в сплошную массу. Стаи камнегрызов многочисленны. И эта стая – уже никаких сомнений! – пройдет прямо над «Аидом».
Нужно докладывать Гришко.
Катя щелкнула тумблером коммуникатора. Вместо скребущего душу писка в наушниках раздался голос полковника – властный, уверенный и внушающий уверенность другим.
– Да? – Гришко отозвался сразу, словно ждал. Впрочем, он всегда быстро реагирует на вызовы. – В чем дело, Катя?
– Угроза вторжения.
– Уровень?
– Красный.
Это значит самый серьезный.
Пауза – совсем недолго. Не пауза даже – полусекундная, четвертьсекундная заминка. И снова голос, полный озабоченности, однако не утративший уверенности и решимости:
– Кто?
– Точно не знаю…
– Знаешь, – не согласился полковник. Катя «увидела» ушами, как он поморщился. – Кого ты сейчас слышишь, Катерина?
Девушка вздохнула, собралась с духом:
– Камнегрызы.
Еще одна пауза-заминка. Такая же короткая.
– Где?
– Перешли внешний периметр датчиков.
– Много?
Катя щелкнула тумблером туда-сюда. Непрекращающееся «чок-чок-чок-чок-чок» и писк сонара наложились на их разговор. Теперь и Гришко мог слышать то, что слышала она.
– Очень много… – сказала Катя, хотя можно было ничего не говорить.
Глава 2
Колдун
То, что с ним случился приступ, Стас понял, когда все уже закончилось. Он обнаружил себя под запертой бронедверью сектора «А». Сколько времени прошло? Стас не знал. И никто не подскажет. Просто еще один кусочек жизни ушел куда-то безвозвратно и без следа. Еще одна маленькая смерть…
Обидно это все-таки. Обидно и неправильно – вот так умирать при жизни по многу раз. Стас поднялся, опираясь на холодную дверь.
– Опять депрессируем, Станислав? – раздался за спиной знакомый голос, негромкий и насмешливый.
Стас вздрогнул, будто его застали за чем-то постыдным и недозволенным. Отдернул руку от двери. Повернулся. Увидел то, что и должен был увидеть. Кого должен был.
Илью Колдуна.
Илья – имя. Колдун – кликуха. Фамилии этого человека не помнил никто.
Илья как всегда улыбался во весь рот. Под густыми бровями поблескивали прищуренные внимательные глаза, в которых трудно было что-либо прочитать. Интересно, он уже долго наблюдает или только подошел? Колдун вряд ли ответит на этот вопрос. А сам Стас спрашивать не станет.
– Приступ? – как бы между прочим поинтересовался Илья. Вроде бы его улыбка даже стала чуть сочувствующей.
Стас молча кивнул. Колдуна не обманешь. Об этом знает весь «Аид».
– А чего под дверью торчишь? Хочешь, чтобы зашибли на фиг, пока в отключке?
В принципе, могли. Бронированная дверь «офиса» – тяжелая.
– Зачем приперся? – допытывался Колдун с таким видом, будто знал ответ. Может, и правда знал.
Формально Илья был «аидовским» психологом. И, как считал Стас, причем, не он один, – немного психом.
Вообще-то у Стаса были подозрения, что о психологии как таковой Колдун имеет весьма смутное и поверхностное представление. Все-таки Илья слишком молод, точнее, недостаточно стар. Вряд ли он мог получить полноценное психологическое образование и пройти хоть какую-то практику до Войны. Поэтому психолог – это, скорее, не профессия, а еще одно прозвище Ильи.
На самом деле этот человек неопределенного возраста и не очень понятных Стасу занятий выполнял в «Аиде» вполне определенную функцию хранителя душевного спокойствия подземных колонистов. И надо признать, чужое душевное спокойствие Илья худо-бедно сохранил: на объекте пока не было явных сумасшедших. А вот свое, похоже, не уберег. Колдун порой совершал не совсем адекватные поступки и гораздо чаще говорил неадекватные вещи. В общем, псих… олог.
Но, видимо, за то, что других душевнобольных в «Аиде» не появлялось, Гришко ценил Колдуна и держал при себе в «А»-секторе. За это, а еще за его удивительную, просто сверхъестественную, проницательность, догадливость и доскональное знание человеческой натуры. Вероятно, из-за этих способностей, кстати, к Илье и прилипло необычное прозвище, давно заменявшее психологу фамилию. Что ж, Колдун – он и в «Аиде» Колдун.
* * *– Ну? Чего молчим, Фрейда тебе в задницу и Юнга в печенку! – в лицо Стасу скалилась гладко выбритая физиономия Ильи. – Опять Катюху стережешь?
Илья, как всегда, видел человека насквозь. И опять что-то подсказывало Стасу: дело тут не в психологии. Не в ней одной, во всяком случае. Иногда казалось, что Илья Колдун действительно колдует по-настоящему.
– Катю, – угрюмо поправил Стас. Отнекиваться бесполезно. От психолога-Колдуна ничего не утаишь.
Илья удовлетворенно хмыкнул:
– А ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, не вижу, как ты топчешься у нас под дверью и как пялишься на Катюху, когда она выходит?
– На Катю.
«И то, что ты видишь и понимаешь, еще не значит, что то же самое видят и понимают другие».
Стас исподлобья смотрел на собеседника. Не менее примечательной, чем его вечно улыбающееся лицо и редкая по нынешним временам профессия, была одежда Ильи. Колдун носил старенький (а новых сейчас нигде и не найти), но опрятный костюмчик. Все как положено: пиджачок, брючки, галстучек, застиранная рубашка.
Психолог словно сошел в бункеры «Аида» с выцветшей довоенной фотографии и забыл дорогу назад. Этот тип, в голове которого творилось невесть что, внешне выглядел слишком… даже нет, не просто слишком – непозволительно цивильно. Непонятное, ничем не оправданное, необоснованное и совершенно неуместное пижонство. Сейчас никто так не одевается. А психолог одевался.
Или псих…
Не зря все-таки Илью в «Аиде» втихую называли психом. Правда, делали это с опаской, убедившись, что сам Илья ничего не слышит. Хотя у Стаса складывалось впечатление, что Колдун слышит все. И слышит, и видит, и знает. На то он и Колдун. А психолог – это так, дело десятое.
– Слушай, парень, тебе с Катюхой…
– Ее зовут Катя, – снова поправил Стас.
– Все равно тебе с ней ничего не светит, – лучезарно улыбался ему Илья.
«Вот же гад, а!» – Стас угрюмо смотрел на психолога, не смея, впрочем, озвучить свое негодование. Колдуна в «Аиде» боялись не меньше, чем Гришко. Психов всегда боятся. Особенно влиятельных. А Колдун не только имел высший допуск категории «А», но и был вхож лично к полковнику. Он, говорят, даже умел…
– Не злись на меня, Станислав. И не ругайся про себя, – да, наверное, он и в самом деле умел читать чужие мысли.
На Стаса гипнотизирующе смотрели блестящие щелочки прищуренных глаз и широкая улыбка Ильи.
Интересно, этот весельчак когда-нибудь перестает лыбиться? Вряд ли. Насколько помнил Стас, даже когда Илья пребывал в глубокой задумчивости, по его лицу все равно блуждала рассеянная улыбочка.
– Я бы рассказал тебе о биохимии любви, но ты же все равно ни хренаськи не поймешь. Да и сам я, признаюсь, в этой лабуде не шибко шарю. – Илья пренебрежительно махнул рукой. – Короче, через полгодика острая фаза влюбленности пройдет. Потом будет легче. Очухаешься, пойдешь на поправку. Нужно только время, чтобы переломать себя.
«Отвянь», – буркнул Стас. Мысленно, конечно.
– Оставь ее. Не зацикливайся на той, кто тебе не принадлежит и принадлежать не будет. У Кати свой путь, у тебя – свой. У нее одно предназначение, у тебя – другое. Параллельные дороги, даже если они проложены рядом, не пересекутся никогда. Ничего у тебя с ней не получится. Говорю тебе это как психолог.
«И как Колдун?»
– Так что просто забудь.
– Не могу, – признался Стас.
– Брось! Человек может многое. Даже жить после смерти.
Стас недоверчиво усмехнулся.
– Так говорят, – пожал плечами Илья. – И я склонен этому верить.
Стас хмыкнул еще раз:
– Если человек может многое, то и у меня с Катей может…
– Я же сказал: у вас не получится. «Многое» – не значит «всё». Или, скажем, так: человек может все, кроме того, что изначально решено за него и не в его пользу.
– Кем решено?
– Тем, кто имеет право решать. Судьба, рок, бог… Разве важно, что или кто разруливает такие вопросы за нас? Важнее другое: тех возможностей, которые нам остаются, достаточно, чтобы быть счастливыми, если искренне этого желать. Или чтобы быть несчастными, если стремиться к этому. Ты хочешь быть счастливым или наоборот?
– Не так уж и много этих возможностей, если главное уже решено, – заметил Стас.
– Решена лишь малая часть, и не всегда главная. Что для него главное, человек выбирает сам. И возможностей у него действительно немало. Никто не знает своих возможностей, потому что никто не смотрит вглубь себя должным образом.
– Я знаю себя и свои возможности так же хорошо, как бункеры «Аида», – скривился Стас.
– Ты думаешь, что знаешь «Аид»?
– Вообще-то я здесь живу.
– И только поэтому считаешь, что тебе известно об «Аиде» все? – Илья многозначительно глянул на запертую дверь сектора «А».
Стас замолчал. Да уж, неудачное сравнение. Как он может знать все об «Аиде», имея ограниченный «гэшный» допуск?
– Тебе ведь нужна не Катюха, Станислав, – вновь заговорил Илья.
– Ее зовут…
– На самом деле тебе нужен «офис», – казалось, насмешливо-понимающая улыбка Колдуна уже заполняет собой все пространство. – Тебе осточертела работа на плантациях сельхозсектора, тебя пугает мысль о том, что ты проживешь остаток жизни в «Г» и умрешь в «Г», выращивая пищу для других. Тебе хочется чего-то большего, хочется перемен, хочется вырваться из «Г» и выйти на новый уровень. А Катерина – это всего лишь предлог и самооправдание для того, чтобы ошиваться возле «А»-сектора, дорога в который тебе закрыта. Разве нет?
* * *Стас угрюмо смотрел на Илью. Слова Колдуна больно царапнули что-то внутри. Так шкрябается и несправедливое обвинение, и неприятная правда, в которую не хочется верить и с которой не хочется соглашаться.
Неужели это и есть правда? Стас не верил. Он не соглашался.
– Ну вот скажи, только честно скажи, чего тебе хочется больше – быть с Катюхой или стать одним из «ашников»? – Илья кивнул на запертую дверь.
– Быть с Катей и стать…
– Не-е, так не пойдет. Я тебе обозначил выбор: или Катюха, или стать. Что бы тебя устроило больше?
– Не знаю, – угрюмо ответил Стас. Так, наверное, честнее всего.
– Если бы ты любил Катюху, то ответил бы иначе, – улыбался ему Колдун.
– Если бы хотел стать «ашником» – тоже ответил бы по-другому, – парировал Стас.
– Не-е-ет. Если бы любил Катюху, ответил бы иначе, – повторил Илья. – Все остальное – ерунда.
На этот раз Стас промолчал.
– Ты не знаешь о себе всего, – улыбающаяся голова Ильи качнулась из стороны в сторону. Наверное, будь эта улыбка глумливой, Стас перенес бы ее легче. Появился бы повод для злости, обиды, ненависти к Колдуну. Но ничего подобного: улыбка была сочувствующей. Почти доброй. – О себе всего не знает никто.
– Никто? А ты, Илья? Ты знаешь о себе все?
«С твоей-то проницательностью?»
– Я пытаюсь себя познать. Но чем больше я себя познаю, тем меньше я знаю.
– Чем больше я знаю, тем меньше я знаю. Где-то я уже такое слышал.
– От меня, наверное, – пожал плечами Колдун. – Я часто говорю об этом, но к моим словам, которые слышат, не всегда прислушиваются. В некоторых вопросах человек склонен слушать только себя, и до него трудно достучаться.
– Поэтому ты заделался психологом?
Илья покачал головой:
– Психологом меня назвали другие, чтобы хоть как-то назвать. Сам я не верю в психологию и никогда ею всерьез не занимался.
«Интересно, почему я не удивлен?» – подумал Стас.
– Скажу больше, – Колдун перешел на заговорщицкий шепот, – я считаю, что психология – это лженаука, пытающаяся познать то, что на самом деле познанию не поддается, и потому лишь выдающая желаемое за действительное. Все попытки разложить по полочкам душу, сущность и внутренний мир человека – бесполезное занятие, изначально обреченное на провал. Просто после Войны всем понадобился некто… Некто…
Илья склонил голову набок, от чего его улыбка и прищуренные глаза-щелочки стали похожи на три косых разреза: два коротких маленьких и один длинный, большой, изогнутый, с зубами.
«“Некто” кто?» – мысленно спросил Стас.
– Универсальный священник всех религий вместе взятых, не разуверившийся в боге и не возненавидевший людей. Чуткий и внимательный исповедник, не порицающий, но внушающий надежду. Заботливый утешитель… обо всех в равной мере заботливый и всех без исключения утешитель. Ну и, если угодно, – психолого-психотерапевто-психиатр для экстренного вправления мозгов и душ. В общем, людям позарез стал нужен кто-то вроде меня. – Илья без малого не расплывался в своей лучезарной улыбке. – Кто-то, кого можно называть и психологом, и колдуном одновременно. Или поочередно, в зависимости от ситуации.
«Или кого можно называть психом», – подумал Стас.
– А кто из нас сейчас нормален? – как ни в чем не бывало спросил его Колдун.
Стасу сделалось не по себе.
– Может быть, мы уничтожили свои безумные города и загнали сами себя в подземные норы для того лишь, чтобы отстраниться, уединиться, докопаться, наконец, до своей истинной сути и разобраться в самих себе, – задумчиво продолжал Колдун, не убирая, впрочем, улыбки с лица. Улыбка эта теперь была совсем неуместной. – Тот, кто разберется в себе, Стас, поймет больше, чем тот, кто познает мир вокруг себя. А впрочем, что такое доставшийся нам мир? Свихнувшаяся планета взбесившихся мутаций… Неинтересно. Мы приходим сюда в первую очередь для того, чтобы познать себя. Вот только человеческая жизнь так коротка.
– Приходим и все же умираем несамопознанными? – Стас попытался съязвить и немного разрядить обстановку.
– Не всегда. Не все, – глаза и улыбка Ильи казались застывшими. Невозможно было догадаться, о чем он сейчас думает. Разговор уходил куда-то не туда. Он, разговор этот, становился не очень понятным, но очень пугающим. – Иногда нам помогают завершить процесс самопознания.
– Кто?
– Двойники.
– Двойники? – Стас посмотрел на Илью с настороженностью и опаской. Ну, точно, Колдун начинал заговариваться. С ним это случалось. Как со всеми психами.
У каждого свои приступы…
– Есть у меня одна теория, – рот Ильи продолжал улыбаться, а голос при этом звучал глухо и совсем не радостно. Как такое возможно, Стас не знал. – Недавно вывел…
«Психолог-Колдун-теоретик, – ужаснулся Стас. – Гремучая смесь, должно быть». Даже предположить страшно, чем сейчас загрузят его несчастный мозг.
– Когда человек стоит на пороге смерти, у него появляется Двойник, которому надлежит сделать то, чего не сделал при жизни умирающий, исправить его деяния или постичь себя, если умирающему не хватило на это времени, сил и воли. Или просто дожить отмеренный срок за другого, у кого это не получилось. У каждого Двойника, как и у каждого человека, есть свое предназначение.
«Началось!» – беззвучно возопил Стас. Это была явно не психотерапия. Это больше походило на проповедь. В «Аид» забрел юродивый…
– Откуда он появляется, Двойник-то? Как? – все же не удержался и спросил Стас. О чем тут же пожалел.
На его вопрос последовал подробный и обстоятельный ответ. И такой же безумный, как первоначальное предположение Колдуна:
– Двойник возникает из ниоткуда, но сам он при этом уверен, что существовал раньше и ничем не отличается от других людей.