Код(а)

Книга первая. Дорога в тысячу лет

Много лет спустя, когда новые кварталы Пекина поднимутся над пылью и памятью, старый учитель Чэнь Ван все ещё будет вспоминать этот последний день в своей школе, как вспоминают о последнем сне перед пробуждением.

Он уже тогда понимал, что больше сюда не вернётся – не потому, что не захочет, а потому, что некуда будет возвращаться: стены, пропитанные голосами и шагами, снесут, как сносят старые дома, чтобы освободить место для будущего, в котором нет места для прошлого.

В классе было непривычно пусто, и каждый его шаг отзывался едва слышным эхом. За окном, за пыльным стеклом, город уже начинал новую жизнь: экскаваторы рыли землю, словно искали в ней забытые кости, а ветер носил по двору обрывки старых тетрадей, как клочья чужих воспоминаний.

Чэнь Ван медленно провёл рукой по парте, на которой когда-то вырезали имена, и почувствовал, как под пальцами дрожит не дерево, а сама память. Он знал, что всё это было предопределено: и его уход, и исчезновение школы, и даже этот вечер, когда солнце садится так, как будто прощается не только с ним, но и со всем, что было здесь когда-то.

Он сел за свой стол, открыл старый, потрёпанный том русской поэзии – тот самый, который сопровождал его всю жизнь, – и вдруг понял, что слова на страницах давно уже написаны не для него, а для кого-то другого, кто придёт потом, если вообще придёт. Всё уже было: и этот класс, и этот закат, и даже его одиночество, которое казалось уже не личным, а частью какой-то древней, неумолимой истории.

Ветер за окном шевелил занавеску, и в этом шорохе ему послышался голос – не чей-то конкретный, а сразу всех, кто когда-либо сидел в этих стенах, всех, кто любил, ждал, терял и забывал. Он знал, что в тот последний вечер, он должен был вспомнить всё: не потому, что хочет, а потому, что иначе не сможет уйти.

Он закрыл глаза. И тогда Пекин, этот новый, беспощадный Пекин, отступил. Осталась лишь пыль – не просто пыль времени, а пыль воспоминаний, закручивающаяся в причудливые, невидимые смерчи. И в этой пыли, в этом танце несуществующих частиц, он увидел её. Ту, чьё имя было записано в его сердце задолго до того, как он её узнал.

Она. Мэй Линь. Имя – словно колокольчик из далекого, забытого сада. Или, может быть, это имя – не имя, а целый сад? И в нём цвели берёзы, которых здесь никогда не было. Моя учительница. Нет, не просто учительница. Мой компас. Моя дорога. Дорога длиною в десятки лет. Или всего в одно мгновение? Пятьдесят лет – это сколько шагов? А тысяча лет? Сколько падений? Сколько раз я должен был ошибиться, чтобы прийти сюда, в этот пустой класс, где пахнет мелом и прошлым? Я был дураком. Вечный дурак, что искал в чужих глазах не отражение, а целую вселенную. Её глаза – две чернильные кляксы на чистом листе судьбы, а я, дурак, хотел прочитать в них всё, что было предначертано.

В тот год весна в Пекин пришла рано, разбудив что-то, что ещё окончательно не проснулось, но уже готовилось выйти на улицы.

Город замер, словно затаившись, и ждал чего-то неведомого. В школе пахло книгами, мокрым деревом и чем-то неуловимо новым – запахом, который появляется только в начале грядущих, ещё неразличимых перемен. Утренний свет проникал сквозь пыльные окна, окрашивая в блеклые тона карты и портрет Великого Кормчего.

Именно в такой день в школу пришла новая учительница. Она была не похожа на других: высокая, с прямой спиной, в простом сером платье, с тонкими, почти прозрачными руками. Её звали Мэй Линь.

Директор, невысокий человек с настороженным взглядом, представляя её, говорил о её «ценном опыте», полученном в Советском Союзе, где она провела «всё своё детство» и получила образование. Для директора этого было достаточно. Она говорила по-китайски без акцента, но в её речи иногда проскальзывали странные, непривычные интонации, словно слова были взяты из другой, далёкой жизни. Но когда она произнесла первые русские слова, казалось, сам воздух наполнился прозрачным звоном – словно ручей, что долго искал свой путь к океану, вдруг нашел его и заговорил с тобой.

– Сегодня мы поговорим о великом русском поэте, – начала Мэй Линь, и её тон был удивительно лиричен, почти интимен. – Об Александре Сергеевиче Пушкине.

Она говорила о его стихах, полных света и печали, о его судьбе, оборванной так же внезапно, как и многие судьбы в этом мире. Класс молчал, завороженный её голосом, её акцентом, который, казалось, нёс в себе отзвуки далёких лесов и бескрайних полей.

Чэнь Ван сидел за третьей партой у окна, и его карандаш, вместо того чтобы записывать факты из биографии Пушкина, сам собой выводил на полях тетради тонкие линии – линии, похожие на ветви и тени. Он не слушал слов – он слушал звук её голоса, просто чувствуя её присутствие. Он был шестнадцатилетним мальчишкой, и весь его мир, такой понятный и предсказуемый до этой минуты, вдруг поплыл, закружился в водовороте неслышимой мелодии.

– Что ты там рисуешь, Чэнь Ван? – спросила она. В её голосе не было осуждения, лишь легкое любопытство. – Тебе не интересен Пушкин?

Он вздрогнул, закрыл тетрадь. Сосед по парте, Ли Чжун, усмехнулся:

– Он вас рисует, товарищ учительница.

В классе кто-то тихо засмеялся. Мэй Линь улыбнулась – не строго, а как-то по-доброму, чуть грустно.

– Лучше нарисуй Пушкина, – мягко сказала она. – Или хотя бы его музу. Это было бы гораздо полезнее для урока.

Чэнь Ван покраснел, но не отвёл взгляда.

– А почему вы рассказываете о царском поэте? – неожиданно вызывающе, даже для самого себя, спросил он. – Почему не о пролетарском – о Маяковском?

Мэй Линь чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Она ответила не сразу, её взгляд ушел куда-то за окно, за серые крыши города. И казалось, её взгляд там задержался дольше, чем нужно. Как будто она искала там слова, которые должна сказать своим ученикам.

– Есть много прекрасных советских поэтов, Чэнь Ван, – тихо произнесла она, и в её голосе появилась та отстраненность, которая всегда отличала её от других. – И тех, кто писал о революции, и тех, кто писал о войне, и о простой человеческой душе… Иногда стихи – это не только о власти. Это о человеке. О том, что он чувствует, когда всё вокруг рушится.

Она повернулась к доске, написала несколько русских слов, а затем, словно повинуясь внутреннему порыву, открыла тетрадь и начала читать. Её голос изменился, стал глубже, почти молитвенным. Это были стихи, которые не звучали по радио, их не печатали в газетах. Это были слова, принесенные ею самой, словно осколки чужой, незаживающей раны.

Взрывом прерванный сон,

Чья-то смерть, чей-то стон

– Повторяется…

Обгоревшая плоть, и земля, как качель

– Качается…

И нельзя отступить, и нельзя позабыть

– Не стирается…

Дома сгорели, улицы пусты,

И тишина гулка, как эхо взрыва.

Где были смех и дети – там кресты,

Где были жизни – лишь руины мира.

Но разве те, кто начал, видят это?

Они рисуют карты, делят города,

А мать рыдает по ребенку где-то,

И эта боль с ней будет навсегда.

Это называют «сопутствующим ущербом»,

Но слова не смягчат тяжесть боли.

Каждая цифра – это чьё-то имя,

Каждая смерть – новая лужа крови.

Здесь все герои – жертвы-палачи,

Здесь нет победы – только боль и слёзы.

Надежды свет в дыму войны молчит,

И гибнут здесь как люди, так и грёзы.

Под плачущим небом земля укрывает

Тех, кто безмолвно ушёл, не прощаясь,

Кто не хотел упасть на кровать из страданий,

отмеченную этой войной.

Кто считал эти слёзы, что падают в тишине,

Истории, что не успели случиться,

Жизни, которые уже не вернуть?

А что же те, ступившие за край?

Тонувшие, но выплывшие?

– Рай и ад познавшие,

За ту черту шагнувшие,

Где стал нечеловечен человек…

– Они молчат, они в душе мертвы.

Они мертвы.

Когда стихотворение закончилось, в классе повисла тишина. Никто не знал, что сказать. Даже Ли Чжун не пошутил.

Звонок прозвенел неожиданно громко. Ученики начали собирать тетради, но никто не спешил выходить. Мэй Линь стояла у доски, глядя в окно, где по серым крышам стекали последние капли зимней влаги.

Чэнь Ван вышел последним. На лестнице он оглянулся: учительница всё ещё стояла у окна, и её силуэт казался ему частью другого мира – того, где стихи важнее лозунгов, а слова могут быть тяжелее камня.

По пути домой, по пыльным и пока ещё немноголюдным улицам, Чэнь Ван шёл, словно во сне. Мир вокруг был прежним – красные плакаты на стенах, силуэты редких прохожих, знакомый запах уличной еды. Но внутри него что-то изменилось.

Я не знаю, как это случилось. Она заговорила – и воздух сразу стал другим, как будто кто-то открыл окно в другой город, где пахнет не углём, а снегом, где люди говорят на языке, который я только начинаю понимать. Я рисовал её, но это был не портрет, а попытка поймать тень, отблеск, отражение в луже после дождя. Она читала стихи, и каждое слово падало в меня, как капля воды на сухую землю. Я не знал, что можно говорить о войне так – не как о победе, а как о боли, о чужой боли. О боли, которая не проходит. Я хотел спросить, почему она грустит, почему её голос дрожит, когда она говорит о давно умерших поэтах. Но я промолчал. Я всегда молчу, когда хочется кричать. Я вышел на улицу, и дорога была пуста, как будто город вымер. Только вода капала с крыши, и в каждой капле было что-то от её голоса – тихое, упрямое, неотступное. Кап-кап. В детстве я боялся воды – не той, что в реке, а той, что капает с потолка, когда идёт дождь. Мама говорила: «Это дом плачет». Я думал: если дом плачет, значит, он живой. А если живой – значит, ему тоже больно. Кап-кап. Я шёл домой, и мне казалось, что я иду не по улице, а по тонкой нитке, натянутой между прошлым и будущим, между её глазами и моим страхом.

Вечерний ветер Пекина, тот самый, что скоро понесёт совсем иные, яростные крики, уже нес в себе отголоски непривычной мелодии, и Чэнь Ван, тогда ещё сам того не зная, вступил на новую, непонятную ему дорогу, которая не могла не привести его никуда, кроме как к ней, и к той печали, , которая будет сопровождать его всю дальнейшую жизнь.

На следующий день Чэнь Ван не пошел домой. Он задержался у школьных ворот, где дворник подметал прошлогодние листья, а двор медленно пустел, – он знал, что ему надо дождаться её.

Наконец, она появилась. Мэй Линь вышла последней, в том же сером платье, сжимая в тонких пальцах небольшую, неприметную сумочку. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, словно она скользила, а не шла. В её глазах, таких глубоких, сегодня таилась ещё большая усталость. Казалось, она не удивилась, увидев его.

– Учительница Мэй Линь, – окликнул её Чэнь Ван, и его голос прозвучал выше, чем он ожидал. – Позвольте мне проводить вас до дома?

Она остановилась, её взгляд задержался на нём всего на мгновение – в нём не было осуждения, лишь та же странная, едва уловимая печаль, что он видел вчера.

– Спасибо, Чэнь Ван, – тихо произнесла она, и в её голосе звучала едва заметная, но несомненная отстранённость, как вода, что течёт мимо. – Но мне не по пути. Мне нужно ехать на другую работу – на Пекинский автомобильный.

Он кивнул, не зная, что сказать. А она уже шагала к остановке, и её фигура быстро растворилась в потоке прохожих и редких велосипедистов.

Да, Чэнь Ван не пошёл домой. Идти было некуда. Дом стал местом тишины и застывшей боли. Мама, пережившая ужасы Нанкина, теперь жила словно призрак – молчаливая, с глазами, в которых отражались лишь давно минувшие кошмары. После смерти отца, два года назад, она стала ещё более отрешённой, словно нить, связывающая её с миром, истончилась до предела. Она могла часами смотреть в стену, а её любовь к сыну была той тонкой, но прочной нитью, что всё ещё связывала её с реальностью. Сегодня, перед его уходом, она дала ему немного холодного риса и кусочек хлеба, завернув их в старую ткань. Она ничего не сказала, но её руки были внимательными, и как-то особенно нежными, словно она что-то знала.

Чэнь Ван свернул к старой Национальной библиотеке. Её тяжелые двери, повидавшие не одно поколение искателей истины и заблуждений, казались порталом в прошлое. Он надеялся найти там ответы, найти ключи к тому, как привлечь её внимание, как заговорить с ней на том языке, который она понимала – языке поэзии.

В библиотеке пахло старой бумагой и чем-то неуловимо древним, как сама история. Иногда ему казалось, что сквозь этот запах проступает что-то ещё – лёгкая, почти призрачная сладость цветущих слив, будто когда-то, сотни лет назад, здесь был сад, и весенний ветер всё ещё помнит его. Ряды полок, уходящие в сумрак, казались бесконечными, словно они хранили в себе все сказанные и несказанные слова мира. Он бродил между ними, словно потерявшийся в лабиринте, иногда поглядывая себе под ноги – будто боялся наступить на забытую книгу или раздавить веточку сливы.

Всё то время, пока Чэнь Ван бродил между полок, библиотекарь не поднимала глаз, перелистывая страницы «Маленькой красной книжицы». Её губы беззвучно шевелились, будто она повторяла наизусть знакомые цитаты, и казалось, что даже здесь, среди книг, не было спасения от чужих слов.

Несмотря на небольшой тёплый весенний дождь, с улицы иногда доносились выкрики – глухие, как удары в стену:

– Да здравствует председатель Мао!

– Долой старое мышление!

– Ударим по штабам!

Вода капала с крыш, и редкие машины проезжали по полупустой дороге, оставляя за собой длинные, дрожащие отражения. Чэнь Ван смотрел на эти отражения и думал, что, может быть, вся его жизнь – это тоже отражение, тень, или полутень, которую он пытается поймать, но она ускользает, растворяясь в каплях воды и в словах, которые он не решается произнести вслух.

Я не знаю, зачем я ждал её. Может быть, чтобы услышать ещё раз, как она говорит моё имя. Может быть, чтобы идти рядом, даже если молча. Но она ушла – а я остался. Как всегда. На пороге. Между домом и улицей. Между прошлым и будущим. Мама смотрит в окно, как будто ждёт отца, хотя знает, что он не вернётся. Я тоже кого-то жду, только не знаю – кого. В библиотеке пахнет пылью и чужими жизнями. Я ищу её в книгах, в стихах, в чужих строчках, но нахожу только себя – другого, чужого, не того, кем был вчера. Что я нашёл? Только страницы, исписанные чужими мечтами, чужими словами. Всё пусто. Как эта дорога, по которой она уехала, оставив за собой лишь рябь на воде. Моя рука скользит по корешкам. Где ты? Где слова, которые станут моим мостом? Где стихи, что заставят её посмотреть на меня не как на мальчика, а как на равного? Каждая книга – это капля, упавшая в бездну, и я тону, тону в этой бездне. Я – не я. Я – всего лишь отражение в этой бездне. А она… она ушла. Ушла на завод. Там железо. Там шум. Там не бывает стихов. А здесь? Здесь тоже нет. Только пустота.

Он не нашел ничего нового в тот вечер, ничего такого, что могло бы стать его оружием в этой невидимой битве. Но именно тогда, именно там, среди пыли и старых книг, в его голове, появились эти строки «я весь в тебе, я весь с тобой, всё предначертано судьбой, как будто я совсем другой, как будто я совсем чужой, но ведь и ты уже не та…». Они были нечеткими, словно набросок, но уже несли в себе ту печаль и предопределенность, которая спустя много лет сложится в полноценное стихотворение.

Автобус, медленно ползущий по грязной, ухабистой дороге, казалось, нёс Мэй Линь в другой мир.

От Пекинского автомобильного завода, где налаживали производство грузовиков для китайской народной армии, веяло совсем иным духом, чем от старых школьных стен. Здесь было шумно и грязно, воздух дрожал от грохота машин, металлический лязг сливался с резкими ударами, а едкий запах машинного масла и горячего металла оседал на всём. Это был мир, не знавший русской поэзии, мир, который неизбежно шёл навстречу своему железному будущему. Дорога к заводу была шире городских улиц, но такая же неровная, покрытая колдобинами, по которым скакали редкие грузовики и старые автобусы.

Мэй Линь спустилась по ступенькам, вдохнув этот чужой, индустриальный воздух. Её тонкое серое платье казалось неуместным среди рабочих комбинезонов и наброшенных на плечи курток. Она привыкла к чистоте и тишине классов, но этот завод был её второй жизнью, необходимой, как второе дыхание.

Его кабинет располагался в небольшом, но крепком здании, построенном в советском стиле, что выделялось своей массивностью на фоне китайских построек. Дверь кабинета была приоткрыта. Он сидел за большим столом, заваленным бумагами и чертежами, его взгляд был прикован к какому-то чертежу двигателя. Сергей Морозов. Военный атташе. Крупный, почти грузный человек лет тридцати пяти, с плотно сжатыми губами и взглядом, привыкшим к приказам. От него пахло табаком и чем-то, что Мэй часто ассоциировала с другой родиной – может быть, запахом далёких сосновых лесов или просто воздуха, который был чужим для этого закопченного углём неба.

Морозов поднял взгляд от бумаг, когда услышал лёгкий шорох, и увидел её. Мэй Линь стояла в дверном проеме, её серое платье словно светилось в тусклом свете кабинета.

Опять опоздала. Как всегда. Эти китайцы – пунктуальность у них, как у наших грузчиков на разгрузке: если пришёл – уже праздник. А эта… хоть бы раз по-людски, по-советски, с опозданием на пять минут, а не на полчаса. Нет, у них тут всё по-своему. Ладно, хоть не с опозданием на неделю. Вот бы мою Сашу сюда – она бы им показала, что такое дисциплина. Или, может, наоборот, сама бы сбежала через неделю. Эта чертова школа. Знал же, что она придёт, как солнце садится за горизонт – неизбежно. Эти китайцы. Словно вчерашний сон – вечно что-то недосказанное, полупрозрачное. Нужен переводчик. И не просто переводчик. А она. Её акцент, её знание. Китайцы болтают, как воробьи, а эта… Она умеет слушать. Умеет молчать. А это здесь ценится. Поди, найди такую – чтобы и умница, и из хорошей семьи (по местным меркам), и русский знает в совершенстве.

– Опять опаздываешь, товарищ Мэй, – произнес он, и в его голосе сквозила раздраженность, но без злобы, потому что её опоздание было привычным. Он перешел на русский, язык, который был для него родным, а для неё – языком её детства. – Ты же знаешь, мне нужен переводчик целый день. Этот китайский… Чёрт его знает, как вы на нём разговариваете. А по разговорнику общаться с местными – что по стене молотком стучать.

Мэй Линь чуть опустила голову, привычно принимая его недовольство.

– Простите, Сергей Петрович. Но у меня утром уроки в школе. Я же говорила вам.

Школа. Что за блажь. Вот уж нашла чему радоваться. Какая-то там школа. В этом Пекине, где грязь забивается под ногти, а каждый второй с голодухи мечтает о миске риса. Будто не понимает, что её место здесь, рядом с теми, кто двигает прогресс. Впрочем, пусть тешится… Моя Александра. Саша. В Свердловске. Она бы такого не поняла. Работа – это работа. Долг – это долг. А эта… такая хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, которую привезли сюда из другого времени. И почему-то она здесь. В моём кабинете. Вот так.

– В школе? – Морозов, наконец, поднял на неё взгляд. Его глаза, светлые и пронзительные, внимательно оглядели её, словно он видел её впервые. – Зачем тебе эта школа? С детьми возиться? Тут дело государственное. Ты нужна здесь, а не там.

– Мне очень нравится работать с детьми, – тихо ответила Мэй Линь, и в её голосе, к её собственному удивлению, прозвучала едва уловимая нотка искренности. Морозов отвернулся, хмыкнув.

Боже мой. Идеалистка. Наверное, поэтому и вернулась в эту дыру. Он-то помнил: в Союзе ей жилось бы куда лучше. Тепло, пайка, квартиры. А здесь? Этот Пекин, этот воздух, пропитанный пылью и обещаниями, которые никогда не сбудутся. Город, словно старая рана, что никак не затянется. Всё это послевоенное время, японцы, гоминьдан, гражданская война как вода, которая течёт, течёт, и оставляет за собой лишь ил и грязь. А его Саша? Она в Свердловске. Там снег. Там холод. Там дети. Долг. Ответственность. Всё понятно. Всё ясно. А здесь… Здесь всё непонятно. Всё чужое. Кроме неё. Она как островок, странный, невесомый, но такой нужный здесь. Не то, чтобы он её любил. Нет. Любовь это для других. Это для жены. Это для детей. А эта… Она просто была здесь. И должна была быть здесь. Так уж получилось.

– Слушай, Линь, – сказал он, повернувшись к ней, и в его голосе теперь не было раздражения, лишь странное, почти личное любопытство, прикрывающее расчет. – Почему ты вообще не осталась в Союзе? Родилась там, выросла, получила образование… Вернулась в эту… разруху.

Мэй Линь посмотрела на него долгим, печальным взглядом.

– Мои родители всегда хотели вернуться, Сергей Петрович. Они ждали этого. Когда Гоминьдан ушел с материка, они решили, что это время пришло. Время возвращаться на Родину. Здесь их корни. Сейчас они преподают в Пекинском университете. Может быть, и я когда-нибудь уйду из школы и буду преподавать там.

Она произнесла это с какой-то отстраненной надеждой, словно университет был для неё не просто местом, а далёкой, недостижимой гаванью. Морозов кивнул, не говоря ничего. В его памяти всплыли лица рабочих – серые, усталые, с глазами, в которых давно погас огонь. Он сам стал таким же. Он ненавидел этот запах мазута, но скрывал – офицеру не пристало жаловаться. А всё, что было когда-то важным, осталось там, за Уралом, в другой жизни. Здесь он был только военным специалистом, только чужаком, только человеком, который не может выучить язык.

Мэй Линь смотрела на него, и ей казалось, что он – не он, а огромный, серый камень, принесенный сюда неведомым течением. И она – она должна быть рядом с этим камнем.

Завод. Железо. Ржавчина. Всё скрипит, всё гудит. Это не школа. Здесь нет Пушкина, Блока, Пастернака. Здесь нет его муз. Здесь нет моих муз. Здесь есть только приказ. И он. Морозов. Его запах – не запах человека, а запах чужой земли. СССР, Урал. Там его семья. Его жизнь. А я? Моя жизнь – это что? Книги. Ученики. И вот это. Это – цена. Цена за воздух, которым я дышу. Цена за то, что меня не трогают, пока. Он – мой защитник. Мой палач. Мой корабль, который обречен плыть по этим мутным водам. Родители. Родина. Все эти слова. Они как осколки. Осколки зеркала, в котором я пытаюсь увидеть себя, но вижу только чужие отражения. Я говорю о детях, думаю об их чистоте. Но я сама – я чиста? Или я тоже уже покрылась пылью, как старая книга? Или это грязная вода, что течёт по улице, смывает с меня что-то? Нет. Она не смывает. Она оставляет след. След на моей душе. Я знаю. Отец говорит: «Наш долг – строить новый Китай, даже если он сломает нас». Но когда я вижу его согбенную спину над лекциями, мне хочется кричать.

А за стеной, за мутными окнами, завод дышал и стонал, как огромный зверь, которому не было дела ни до Мэй, ни до Морозова: у него были свои заботы, свои ритмы, своя бесконечная, равнодушная работа.

Лето того года было жарким и беспокойным, как будто город сам не знал, что с ним будет завтра. По радио читали дацзыбао, сочинённое Не Юаньцзы, и слова эти были как удары – каждый знал: сегодня могут прийти за тобой. Одноклассники Чэнь Вана уже не смеялись, а шептались, переглядывались, и даже угрожали:

– Всё расскажем секретарю партии. Ты защищаешь свою учительницу? Она такой же враг, как и все эти профессора.

Он молчал.

В тот день они пришли с плакатами к Пекинскому университету – против «монстров и демонов», против тех, кто не поддерживает Кормчего. Толпа была шумной, лица – чужими, крики – одинаковыми. И вдруг он увидел её.

Мэй Линь стояла у входа в университет, рядом с родителями. Она была бледная, как бумага, и держала отца за руку. Её глаза были полны ужаса, и она посмотрела прямо на него – взглядом, в котором было всё: и страх, и прощание, и немой вопрос, и что-то похожее на упрёк. В какой-то момент она чуть качнула головой, как будто хотела сказать: «Не надо. Не иди за ними. Не становись одним из них». Но слова не прозвучали – только этот едва заметный жест, только дрожащие губы, только стиснутые пальцы.