Грех во спасение

1

Маша сидела на вершине высокого холма и, прислонившись спиной к теплому камню, наблюдала за коршуном, который парил над степью на уровне ее глаз. Распластав крылья, птица изредка лениво взмахивала ими и, поддерживаемая потоками воздуха, которые поднимались вверх от раскаленной полуденным солнцем земли, казалось, купалась в них, гордая и сильная, словно древняя царица – хозяйка этих ковыльных степей, далеких лесов в синеватой дымке и отливавших серебром мелких озер, похожих сверху на разбросанные по земле щиты павших в битвах богатырей.

Да и сам холм, если смотреть на него с востока, напоминал голову древнерусского витязя в шлеме с шишаком, с горбоносым лицом, его, словно гигантский шрам, пересекал глубокий скальный разлом.

Вечером и утром, когда особенно черны и отчетливы тени, камни как бы оживали и еще больше походили на сказочного великана, поставленного когда-то здесь на часах, да так и застывшего навечно громадным немым стражем на границе древнейших государств.

Об этой скале, одиноко и гордо взиравшей на мир уже тысячи лет, ходило много легенд, но Маше нравилась одна – о былинном богатыре Любомысле. Он сражался с супостатами не на жизнь, а на смерть и, будучи тяжело раненным, не позволил унести себя с поля боя. Так и умер с мечом в руках. Но только закрылись его глаза, слетела с неба голубица, взмахнула трижды крылом, и восстал с земли богатырь и поднял свой меч, и ударили гром и молния, и разбежались нехристи-язычники в разные стороны, чтобы никогда более не переступать священных границ земли Русской.

С тех далеких времен солнце неисчислимое множество раз всходило и заходило над головой великана, зима сменяла осень, а лето весну… Буйные ветры и талые воды, лютые морозы и безжалостные лучи солнца иссушили и изъели лицо старика, покрыли его оспинами и морщинами. Но как стоял богатырь, так и стоит поныне, только ушел в землю от непомерной ноши уже по самые плечи. И по-прежнему непреклонно и зорко вглядывался он в синие дали, и знали враги, пока стоит богатырь, не владеть им землей Русской, как бы ни зарились они на нее, как бы ни потирали руки от жадности, зная о ее непомерных богатствах.

Маша вздохнула и улыбнулась. Всего каких-то семь-восемь лет прошло с тех пор, как она перестала верить, что раз в год богатырь оживает, со стонами и кряхтением освобождается из каменного плена и медленно, важно обходит свои владения, смотрит, все ли в порядке, все ли справно, все ли хранится должным образом… И уже под утро возвращается на прежнее место и опять застывает.

Лет этак десять назад она даже подговорила своих приятелей, сыновей кухарки и конюха Тимошку и Даньку, отправиться в степь в ночь накануне Ивана Купалы и убедиться, взаправду ли восстает от долгого сна каменный великан. Но более всего им хотелось узнать, на самом ли деле он проверяет, на месте ли древние клады, которых в этих краях видимо-невидимо, как и курганов, где они испокон веку хранятся. Время сровняло эти курганы с землей, и никому не ведомо, где же искать те сокровища. Лишь изредка вымоет из земли весенним половодьем или особенно сильным летним ливнем серебряные мониста, больше похожие на затвердевшие и почерневшие от времени цветочные лепестки, а то и причудливую бронзовую фигурку диковинного зверя с длинным кошачьим хвостом или гордого оленя с закинутой на спину головой, увенчанной короной рогов…

В тот раз им так и не удалось незаметно улизнуть из дома. Верных Машиных оруженосцев мать застукала, когда выпрыгивали из окна, успела ухватить за опояски и не позволила ускользнуть в глухую ночную темь. А Маша, не дождавшись заветного сигнала, уснула, положив голову на подоконник. Утром ее разбудила няня и сердитым шепотом выругала девочку за непослушание и пригрозила, уже в который раз, пожаловаться гувернантке мисс Луизе, а то и самой барыне, ее сиятельству княгине Зинаиде Львовне, что ее воспитанница совсем от рук отбилась.

Нянька – сорокалетняя розовощекая красавица Анисья – была единственным человеком, напоминавшим Маше о ее прошлой жизни. Именно она спасла пятилетнюю малышку от огня, вспыхнувшего в доме управляющего имением князя Гагаринова ранним утром от неисправной печи.

Сам управляющий Александр Гаврилович Резванов в тот день встал, как всегда, спозаранку и отправился объезжать господские владения. Но не успел он отъехать и полверсты от своего дома, как увидел огромный столб дыма и взметнувшееся выше леса пламя.

Через десять минут он был на месте пожара. Но ничего уже не смог поделать. Старый деревянный дом в одно мгновение вспыхнул, как факел. И усилия дворни залить его водой из ведер и при помощи ручной помпы успеха не имели. Александр Гаврилович вырвался из рук державших его слуг и бросился в огонь. На втором этаже оставались его молодая жена Надежда Васильевна с годовалым Николенькой и всеобщая любимица – старшая дочь Машенька со своей нянькой Анисьей.

Резванову не суждено было узнать о спасении дочери: вместе с женой и сыном он погиб под рухнувшей кровлей дома. А Машу спасло то, что у Анисьи разболелся под утро зуб и она, постанывая, ходила взад и вперед по комнате, поддерживая рукой распухшую щеку. Почувствовав запах дыма и заметив отражение огненных всполохов в окнах противоположного от них крыла дома, нянька, не раздумывая, закутала спящую девочку в суконное одеяло и в чем была, в сарафане и босиком, выпрыгнула из окна второго этажа прямо в сугроб, который смягчил их падение.

После смерти родителей девочку забрали к себе Гагариновы. Княгиня Зинаида Львовна, урожденная Шувалова, была давней подругой Машенькиной матери. В девушках они вместе учились в Екатерининском институте и поклялись никогда не расставаться. Выйдя замуж за князя, она не оставила подругу без внимания, и именно по ее рекомендации обер-шталмейстер[1] императорского двора его сиятельство князь Владимир Илларионович Гагаринов назначил управляющим своих тамбовских и пензенских имений отставного офицера, начавшего свою военную службу еще при Екатерине II, небогатого столбового дворянина Резванова.

Александр Гаврилович одно время находился в ведомстве императрицы Марии Федоровны, весьма благоволившей к нему. И женился Резванов по ее рекомендации на девушке из хорошей, хотя и не очень богатой семьи коллежского советника Василия Гобериуса, потомка шведского военного лекаря Отто Гобериуса, попавшего в плен во время Полтавского сражения да так и оставшегося в России после женитьбы на русской дворянке.

После рождения дочери Александр Гаврилович ушел в отставку в чине полковника после тридцати лет службы и принял в управление обширные и богатые поместья князя Гагаринова.

Семья переехала в принадлежавшую князю деревню Ельцово в Пензенской губернии и поселилась в просторном управительском доме.

Ни Зинаида Львовна, ни Надежда Васильевна, конечно же, не подозревали, почему их мужья так быстро подружились. Причина крылась не только в том, что их жены были близки, но и в другом: оба были и прежде хорошо знакомы по масонской ложе. Впрочем, молодым женщинам не было никакого дела до бесед их мужей, которые те вели всю ночь напролет в редкие встречи, когда семейство Гагариновых, отправляясь на воды, останавливалось проездом на неделю в Ельцове. Женщины тоже проводили все это время вместе, в бесконечных разговорах о детях и в воспоминаниях о счастливых и беззаботных днях в стенах Екатерининского института.

Раза два княгиня брала с собой на воды и подругу с дочерью, но маленькая Маша запомнила из этих поездок лишь один эпизод: во время прогулки она подвернула ножку, и сын Гагариновых Митя – ему в то время было лет десять – нес ее до коляски на спине, не доверяя женщинам, поскольку уже считал себя настоящим мужчиной.

Через четыре года счастливой и безмятежной жизни в Ельцове у Маши появился братик, которому было уготовано погибнуть вместе с маменькой и отцом в беспощадном огне, оставившем голубоглазую девочку круглой сиротой…

Прошло пятнадцать лет. Сын Гагариновых окончил Морской кадетский корпус и поначалу мичманом, а теперь уже капитан-лейтенантом служил на фрегате «Александр Невский», избороздившем моря и океаны, ходившем в Америку и Японию, к берегам Австралии и Южной Африки. Сейчас ему шел двадцать восьмой год, и с того времени, как он поступил в Морской корпус и стал кадетом, а потом и гардемарином, Маша видела его всего один раз, когда молодой безусый мичман приехал в двухмесячный отпуск, прежде чем отправиться к месту службы на Черноморский флот.

Конечно, князь Гагаринов, занимавший видное место при дворе, мог договориться о направлении единственного отпрыска на Балтийский флот, поближе к дому, или даже в Гвардейский морской экипаж, но Владимир Илларионович обладал крутым и строгим нравом и не послушал просившую об этом жену, заметив, что не у материнской юбки, а в битвах закаляется мужской характер…

В этом году Гагариновы решили провести лето в своем имении Полетаево. Владимир Илларионович вышел в отставку и волен был распоряжаться собой как ему заблагорассудится. Тем более, что накануне Пасхи он получил письмо от сына, в котором тот извещал родителей о намерении приехать летом в отпуск на три месяца и желании провести его в Полетаеве.

Князь не особо удивился такому желанию. Полетаево было одним из самых любимых мест летнего отдыха княжеской семьи. Большой, хотя и одноэтажный господский дом стоял на холме над рекой Сорокой. В нем было двадцать комнат, обставленных немецкой мебелью, полы закрывали персидские и индийские ковры, стены четырех гостиных украшали прекрасные картины итальянских художников. На некотором удалении от дома находились несколько флигелей для приезжих и превосходная баня, от нее к реке вела каменная лестница. По ней напарившиеся гости сбегали на берег и окунались в холодные и темные от прибрежных кустов воды. Выше по течению стояла большая мельница, в которой мололи зерно, почитай, со всего уезда.

После поступления Мити в кадетский корпус, а потом и Маши в Смольный институт Гагариновы почти не бывали в Полетаеве, но, несмотря на это, в имении были построены новые оранжереи, в которых росли диковинные фруктовые деревья и причудливые цветы, теплицы, парники, вольеры для экзотических птиц и животных.

На заднем дворе по-прежнему работали мастерские: столярная, слесарная, каретная и ткацкая. В конюшнях находилось более двух десятков лошадей для верховых прогулок…

По приезде Маша сразу же отправилась на конюшню, где ее дожидался подарок князя – молодой золотистый дончак Ветерок. Завидев хозяйку, он радостно заржал и потянулся к девушке, требуя лакомство – горбушку хлеба с солью.

С тех пор Маша на целые дни пропадала из дому, объезжая на Ветерке близлежащие села, рощи, купалась в одной ей ведомой, запрятанной в зарослях краснотала заводи, часами лежала на спине на вершине древнего холма и наблюдала за плывущими по небу облаками. Они клубились на горизонте причудливыми замками, медленно и покойно текли над головой и тихо меняли свои очертания. Такой же тихой и безмятежной была и вся прежняя жизнь Маши Резвановой.

Она прекрасно училась в Смольном институте, много читала по-русски и по-французски и все годы была одной из лучших учениц. Она искусно вязала и шила, а ее рукодельные халаты, которые воспитанницы вышивали в подарок императрице и ее детям, были отмечены особой благодарностью Государыни. И Маша в числе пяти особо отличившихся воспитанниц была несколько раз приглашена на дворцовые праздники.

В институте их учили молиться, любить царя, царицу и их детей. Им усиленно внушали, что император – образец мужской красоты, а его супруга – пример добродетели и благочестия, которому молодые девушки должны всегда следовать.

Многие ее подруги к окончанию института были уже влюблены, но Машино сердце до сих пор было не занято. И ни один из множества молодых людей, живших по соседству и посещавших имение чуть ли не каждый день, так и не сумел обратить на себя ее внимание ни отточенностью манер, ни остроумием, ни даже богатым наследством или титулом…

Мария Резванова умела спокойно поставить на место и излишне ретивых поклонников, и самовлюбленных франтов, и докучливых вдовцов, имевших помимо приличного состояния изрядный довесок из многочисленных отпрысков, тетушек, дядюшек и разного рода приживалок, заполнявших их дома.

Зинаида Львовна стремилась устроить жизнь своей любимицы наилучшим образом, а потому беспокоилась и порой даже сердилась на Машу из-за ее чрезмерной разборчивости. Но князь неизменно вставал на защиту девушки, и вдвоем они давали отпор княгине, а уже наедине Владимир Илларионович успокаивал жену:

– Не стоит расстраиваться по поводу Машеньки. Пусть поживет с нами. И ничего страшного, если в этом сезоне не найдется подходящий жених. За кого попало мы ее не отдадим. Она девушка разумная и достойна того, чтобы выйти замуж за человека, к которому почувствует влечение. А до той поры, дорогая, не суетись. С октября начнем выезжать в свет, и я уверен, что нашу девочку ждет грандиозный успех. Я чувствую, что равных ей по очарованию в этом сезоне не будет.

– Да, – соглашалась с ним Зинаида Львовна и печально вздыхала, – уверена: никто из девиц не сравнится с нашей Машенькой в красоте и тем более в скромности. Но я со страхом думаю о том дне, когда мы останемся совершенно одни. Митю годами не видим, а теперь и Маша скоро от нас уедет. А я так к ней сердцем прикипела, ну прямо как к родной!

– Не огорчайся, матушка, – улыбался князь и обнимал жену за плечи. – Мы Машу непременно поближе к дому замуж отдадим, чтобы можно было чаще навещать. А на лето все ее семейство будем к себе в Полетаево забирать. Представляешь, как тут весело будет: малыши по поляне бегают, мамки-няньки их урезонить пытаются, вы с Машей в белых платьях, в шляпках, с зонтиками в руках по аллеям прогуливаетесь, а мы с зятем сидим на террасе, пьем кахетинское, курим сигары и беседуем о лошадях, видах на урожай и счастливы безмерно…

– Стареешь, Владимир Илларионович, – улыбалась княгиня и принималась в который уже раз перебирать кандидатуры наиболее достойных женихов Санкт-Петербурга и Москвы. Но князь, с присущей ему щепетильностью, в каждом из них находил массу недостатков, и, поссорившись несколько раз за вечер, супруги в конце концов мирились, чтобы назавтра вновь заняться обсуждением так занимавшего их вопроса.

Маша об их спорах не догадывалась и без особого желания откликалась на попытки княгини завести разговор о предстоящем сезоне и о том, что, вероятнее всего, последует ряд предложений и как нужно поступить в том или ином случае.

Втайне Маша, конечно, ждала начала сезона. Это был ее первый настоящий выезд в свет, и сердце ее замирало в сладостных предчувствиях встречи с тем, кого она безумно полюбит, и кто ответит такой же пылкостью и страстью. Он представлялся ей непременно жгучим брюнетом с черными усами и с горящим взором. Он будет неимоверно красив, смел и богат. Тут Маша всегда вздыхала. Богатство предполагаемого возлюбленного особого значения не имело, гораздо романтичнее было бы полюбить бедняка, но она знала, что князь и княгиня ни за что не позволят ей выйти замуж пусть и за благородного, но несостоятельного жениха, и с этими мечтами она постаралась расстаться.

Так прошел июнь. В доме со дня на день ждали появления молодого князя. Маша видела его в последний раз семь лет назад и особых восторгов по поводу предстоящего приезда не испытывала. Высокий и смазливый молодой человек, в которого превратился ее прежний друг и защитник, был слишком занят собою и считал ниже своего достоинства обращать внимание на худенькую белобрысую девчонку, с любопытством следившую за каждым его шагом и с готовностью выполнявшую любую его просьбу. Задрав высокомерно нос, он приказывал нести ему квасу или молока, а то отгонять мух от лица, когда он изволил засыпать в гамаке в саду. И княгиня, и в особенности князь, нещадно ругали сына за подобное отношение к девочке, но от того их слова отскакивали, словно от стенки горох. Он продолжал как ни в чем не бывало использовать Машу вместо мальчика на побегушках.

Но вскоре она взбунтовалась. В соседнем имении, верстах в трех от Полетаева, жил помещик Добродеев, у которого гостила племянница, девица лет двадцати по имени Тамара. Она говорила французским прононсом (возможно, это было следствием хронической простуды) и к тому же басом, и своими пронзительными черными глазами, крупным носом и заметными усиками над верхней губой напоминала знаменитую грузинскую царицу. Так вот, Митя вдруг вздумал влюбиться в нее и затеял интенсивную переписку с дамой своего сердца, а Маше, естественно, определил роль почтальона. Поначалу она восприняла это как своеобразную игру, но обнаглевший до неприличия влюбленный вздумал отправить ее к дубу, дупло которого использовалось вместо почтового ящика, глубокой ночью, а идти туда нужно было мимо деревенского погоста, где, по слухам, в полночь видели какие-то странные фигуры в мерцающих одеждах. И Маша наотрез отказалась.

Рассерженный Дмитрий попытался вытолкать ее за дверь, но Маша уцепилась за дверную ручку, и как ни силился бравый мичман оторвать от нее упрямую девчонку, не слишком в этом преуспел. Затем он ухватил ее за ухо, чтобы знала, как почитать старших, но Маша больно пнула его по ноге и пообещала выцарапать глаза, чтобы он никогда не смог лицезреть свою «усатую тараканиху», как она до этого только про себя называла пассию Мити.

Раздосадованный молодой человек запустил в нее подушкой. Маша не осталась в долгу и метнула в него тяжелый валик с дивана. Мичман пригнулся, а валик вылетел в окно и упал аккурат на дворовую шавку Басурманку, та с истошным лаем и визгом промчалась по двору и успокоилась только в лопухах за забором, окружавшим усадьбу.

Несколько дней Митя делал вид, что в упор не замечает девочку. Князь и княгиня переглядывались и веселились от души, наблюдая, с каким гордым и неприступным видом их сын шествовал мимо их воспитанницы, а она прыгала следом за ним – худая, голенастая, похожая на молоденькую козочку – и строила за его спиной потешные гримасы, передразнивала походку и жесты. Молодой человек не понимал, почему все окружающие заливаются хохотом, но в один прекрасный момент оглянулся и застал негодницу за исполнением ее фокусов.

В тот раз Маша едва спаслась от наказания на высокой березе, но от шуточек и поддразниваний так и не отказалась. Правда, стала гораздо осторожнее, и, как ни хотелось Дмитрию застать ее на месте преступления, она ловко увертывалась и убегала.

Но ему все-таки удалось проучить ее. И в достаточно неприятной ситуации. «Грузинская царица» неожиданно уехала, не попрощавшись и не объяснив причины своего отъезда. Гагаринов-младший погрустил несколько дней, побродил с туманным взором по дальним аллеям, повздыхал вечерами на террасе и нашел себе новую забаву. Внезапно он обнаружил при господском доме нескольких молодых и красивых девок, которые не прочь похихикать и поиграть глазами с молодым барином. Мичман быстро наловчился вылавливать их в укромных закоулках дома, в саду или на заднем дворе и одаривать не совсем целомудренными поцелуями. Дальше больше, и как-то раз Маша заметила, что после обеда, когда князь и княгиня по обыкновению отправились в свою спальню для дневного сна, на сеновал прокралась рыжая Авдотья, вторая горничная Зинаиды Львовны, а следом торопливо, словно нашкодившая Басурманка, забрался по лестнице и Митя.

И что Маше взбрело в голову залезть на крышу сеновала, выковырять сучок и заглянуть в образовавшееся отверстие? В следующее мгновение кровля проломилась, и девочка приземлилась прямо на спину молодого негодника, который, в свою очередь, свалился на полураздетую Авдотью. Девка со страху заверещала не своим голосом и, кажется, потеряла сознание. Мичман выругался и успел ухватить зловредную девчонку за ногу…

После этого у Маши долго болело ухо, а Митя каждый раз, когда встречался с ней взглядом, обычно за обеденным столом, отчаянно краснел и прятал глаза. В тот раз он предстал перед родительской воспитанницей в непотребном виде и потому испытывал непомерный стыд и в какой-то степени страх перед разоблачением, ведь Маше ничего не стоило рассказать князю, чем его сын изволил заниматься на досуге.

Но, слава богу, Маша не проболталась, и Владимир Илларионович не узнал о подвигах своего шустрого наследника, который с того времени полностью отдался чтению книг и верховым прогулкам. Перед отъездом Дмитрий попросил у Маши прощения. И хотя она приняла его извинения, но до сих пор не могла забыть обиду, ведь она любила Митю как брата, скучала по нему, надеялась на его дружбу, а он так по-свински обошелся с ней…

И теперешнего его приезда она ожидала со смешанным чувством: боялась этой встречи и вместе с тем верила, что он уже не посмеет обращаться с ней подобным образом…

Снизу донеслось ржание Ветерка. Маша открыла глаза. В версте от нее по дороге, ведущей к усадьбе, неслась четверка лошадей, запряженных в дорожную карету. Следом скакали два всадника.

Маша быстро поднялась на ноги, вгляделась в них из-под ладони и радостно подпрыгнула на месте. Похоже, один из всадников – Митя! Она стремглав сбежала с холма, вскочила в седло и по-мальчишечьи оглушительно свистнула. Ветерок с места взял в карьер, и через четверть часа девушка въехала в ворота, отстав от экипажа на каких-то две минуты.

2

На крыльце дома творилось что-то невероятное. Домашние слуги и дворня стояли на некотором удалении и с умилением на красных от полуденной жары лицах наблюдали за встречей отца и сына. Владимир Илларионович то принимался обнимать Митю, то трепал его за волосы, то отстранял от себя, восторженно заглядывал в глаза и с торжеством в голосе вскрикивал:

– Красавец, ну чистой воды красавец! Смотри-ка, и усы отпустил! А со щекой-то что? Что со щекой? Неужто шрам?

Сын пытался ответить и в свою очередь спросить о чем-то, но родитель вновь прижимал его голову к груди и прочувствованно всхлипывал.

Маша спешилась и, не глядя, отдала поводья кому-то из конюхов. Сама же встала позади слуг и, приподнявшись на цыпочки, с любопытством принялась вглядываться в своего давнего обидчика.

Смотрела и не узнавала. Митя заметно раздался в плечах и, кажется, стал еще выше ростом. Темные волосы коротко подстрижены, под прямым с едва заметной горбинкой носом появились небольшие усы… Сильно загорелое лицо, обветренное, с жесткими складками возле губ, которые не исчезали даже тогда, когда он улыбался, – это был Митя, но только незнакомый ей, совсем взрослый мужчина. И лишь улыбка осталась у него прежней – озорной, разительно преображавшей его красивое лицо, отчего оно становилось более добрым и ласковым.

Маша всмотрелась пристальнее. Нет, глаза у него, конечно, те же – голубые, меняющие свой цвет в зависимости от настроения, и нос он забавно морщил, почти как в детстве, когда смеялся над ее проказами. В последний свой приезд он больше сердился на нее, но его улыбку она не забыла и порадовалась, что он почти не изменился, остался, несмотря ни на что, прежним Митей – веселым, проказливым, порой бесшабашным, но добрым и заботливым, когда это требовалось. И она сама виновата, что выводила его из терпения своими глупыми шутками и розыгрышами.

Маша вздохнула, быстро оглянулась по сторонам. Заметил ли кто, с каким пристальным и жадным интересом наблюдала она за молодым князем? Но окружавшие ее слуги смотрели в одном с нею направлении, никому не было дела до нее. Маша успокоилась и вновь окинула Митю придирчивым взглядом, отметив, что и в дорожном платье он не потерял военной выправки, она чувствовалась во всем – даже в повороте головы и в том, как прямо держал он спину…

Тем временем на крыльце воцарилась тишина, и сын, освободившись от отцовских объятий, бросился навстречу показавшейся из дверей высокой статной женщине – своей матушке.

Княгиня рыдала в голос, прижимая попеременно то к носу, то к глазам кружевной платочек. Митя обнял ее за плечи. Зинаида Львовна припала головой к его груди и затихла на мгновение, затем подняла на сына покрасневшие глаза и вновь залилась слезами:

– Митенька, сынок! Уже и не чаяла тебя увидеть! – Она всхлипнула, быстро перекрестила сына и, отступив на шаг, окинула его быстрым взглядом. – Хорош, хорош, ничего не скажешь! – И с гордостью посмотрела на мужа. – Гляди, Владимир Илларионович, ну чисто ты в молодости!

Князь смахнул слезу и улыбнулся:

– Что же ты, матушка, сына на пороге держишь? Милости просим, капитан-лейтенант Гагаринов, проходите в дом!

– Погоди, папенька! – Митя завертел головой, и Маша, проследив за его взглядом, заметила в толпе слуг еще одного молодого человека, почти такого же высокого, как князь, но более худого и бледного.

Митя быстро сбежал по ступенькам, взял молодого человека за руку и провел его сквозь расступившуюся толпу: