Грех во спасение

– Маменька, отец, познакомьтесь! Это мой друг еще с кадетского корпуса барон фон Кальвиц Алексей Федорович. Его родители сейчас в Италии, и я пригласил его пожить у нас, пока они вернутся. Их имение в ста верстах отсюда, в Симбирской губернии…

– Знаком, знаком с вашим батюшкой, Алексей Федорович! – Князь пожал руку барону. – В молодости мы с ним не один приз на скачках брали, и сознаюсь, много раз он меня на финише обходил. Большой любитель лошадей был Федор Иоганнович!

– Он до сих пор ими занимается, – улыбнулся барон, – только уже в скачках не участвует, а разводит лошадей для кавалерии.

– И об этом нам известно, самолично покупал у него двух вороных красавцев для государевых конюшен. Великолепные кони, право слово! – Князь похлопал гостя по плечу и подвел его к княгине. – Познакомься, матушка! Алексей Федорович, оказывается, сын моего старинного приятеля барона Кальвица.

Барон склонился к руке княгини и поцеловал ее, а Митя в недоумении посмотрел на отца:

– А Маша что же? Где она? Неужто уехала?

– О, боже! – всплеснула руками Зинаида Львовна. – Действительно, куда она подевалась? Катерина, – окликнула она экономку, – Машеньку не видела?

– Да вон же она, барыня, – кивнула та в сторону девушки, попытавшейся спрятаться за широкой спиной одного из конюхов.

Митя радостно засмеялся, минуя ступеньки, спрыгнул с крыльца, схватил Машу в охапку и закружил ее по двору.

– Смотри, Алешка, какова у меня сестрица! – Он наконец-то поставил ее на землю и с восторгом оглядел с ног до головы. – А я все думаю, что это за казачок за слугами прячется, и невдомек мне, что это сестренка моя дорогая! – Митя стянул с головы Маши папаху и покачал головой. – И впрямь совсем взрослая барышня! – Он вдруг обнял ее и крепко поцеловал в губы. Потом отстранил от себя, окинул придирчивым взглядом и улыбнулся. – Да, и самый главный сюрприз, что красавица каких поискать! Небось просватана уже? – Он посмотрел на мать. – Кто жених, сознавайтесь?

Князь укоризненно покачал головой:

– Узнаю своего сына! Не успел дорожную пыль с сапог стряхнуть, а уже не терпится все новости разузнать. Добро пожаловать в дом, гости дорогие! – Он посмотрел на сына, продолжавшего обнимать Машу за плечи, и весело приказал: – А ну-ка, Марьюшка, живо переодеваться! Что же ты в мужском костюме гостей встречаешь? Подумают, что мы тебя в черном теле держим!

Через час обедали в парадной столовой. Маша в новом батистовом платье, украшенном маленьким букетом фиалок, сидела по правую руку от Владимира Илларионовича и почти не поднимала глаз от тарелки, боясь встретиться взглядом с Митей и выдать волнение, охватившее ее после его поцелуя. Он назвал ее сестрой, чего не бывало в прошлый его приезд, и встрече радовался по-особенному. Несомненно, он повзрослел, возмужал и, очевидно, забыл и о прежних стычках, и о былых обидах.

Ей было приятно, что он сразу же вспомнил о ней, то, как восхищался ее красотой, но… этот поцелуй… Зачем он только поцеловал ее?.. На виду у всех, на глазах у родителей и этого странного молодого человека с огромными темными глазами, заглядывающими, кажется, в самую душу. Барон сидел напротив Маши, и стоило ей поднять глаза, она тотчас же ловила его взгляд, задумчивый и немного печальный, словно этот юноша с тонкими правильными чертами худощавого и очень бледного лица хранил в себе какую-то грустную тайну.

Он больше молчал, лишь изредка обращался к княгине, хвалил то одно, то другое блюдо, отчего Зинаида Львовна заливалась румянцем от удовольствия и с еще большим усердием принималась потчевать гостя яствами, приготовленными по этому случаю старым поваром Климентием, китайцем по национальности, чье истинное имя никто так и не научился толком выговаривать. В конце концов китаец крестился и принял православное имя, которое в свою очередь ни разу не сумел правильно произнести, как и имена хозяев: вот уже добрых тридцать лет называл их не иначе как «капитана» и «мадама».

Митя ел быстро, весело, размахивал руками и хохотал во весь голос, когда узнавал очередную новость про соседей или хороших знакомых. Он то и дело подмигивал Маше и озорно косился на барона. Он уже знал, что Маша до сих пор не просватана, и несказанно радовался этому обстоятельству. Потирая руки, он во всеуслышание заявил, что его друг не женат и Маше стоит приглядеться к нему повнимательнее. Чем вызвал небывалое смятение за столом: Маша отчаянно покраснела и чуть не заплакала от смущения, барон еще больше побледнел и сердито прошептал:

– Дмитрий, не зарывайся! Остынь-ка и знай меру, братец!

Князь покачал головой и переглянулся с женой. Их сын, несмотря на внешние изменения, по-прежнему говорил вслух все, что придет в голову, не слишком заботясь, какое впечатление произведет этим на окружающих.

Но Митя тут же забыл о своих словах и, перегнувшись через стол, спросил:

– А что, у Гурвичей гостит кто в этом году?

Помещик Гурвич был их ближайшим соседом и отличался особым хлебосольством, отчего летом в его имении всегда жили какие-то лохматые молодые люди, по виду студенты из разночинцев, худющие девицы с томными взглядами и желтыми прокуренными зубами. Многочисленные гости постоянно менялись, и, кажется, сами хозяева не могли запомнить, кто в это время проживал в их доме, отъедается за зиму, крутит скоротечные романы, флиртует и кокетничает, с визгом и хохотом плескался в купальне, а по вечерам, выпив хозяйского вина, сидел на террасе и проникновенно распевал русские песни и романсы.

В детстве Митя дружил с младшим сыном Гурвича Леонидом, и его желание побывать в соседнем имении было вполне объяснимым.

– Как не гостит! – вздохнула Зинаида Львовна. – Леонид в прошлом году женился на дочери какого-то чиновника из Министерства иностранных дел по фамилии Недзельский. Батюшка твой его хорошо знает, а я всего-то раз и встречалась с ним, так что и не помню особо. – Она сделала глоток из бокала с вином и продолжала: – Девица оказалась неглупой, к тому же красивой и, говорят, держит Леонида в ежовых рукавицах…

– Завтра же отправлюсь к ним с визитом, – быстро сказал Митя и переглянулся с бароном. Княгиня заметила этот взгляд, и что-то в нем, видно, не понравилось ей, потому что она поджала губы и замолчала.

После обеда Маша поспешила укрыться в своей комнате, испытывая странное стеснение в присутствии Мити и в особенности его гостя. Но вскоре в дверь постучали. Она распахнула ее. На пороге стоял Митя и радостно улыбался:

– Маша, милая! Ты почему сбежала? Я хочу Алешке окрестности имения показать, а он просит, чтобы ты поехала с нами. Переодевайся быстрее, я уже приказал лошадей оседлать.

Митя исчез за дверью, а Маша некоторое время раздумывала, что же надеть по такому случаю. Почему-то ей хотелось выглядеть не так, как всегда, и поэтому она решила не облачаться в свой традиционный костюм для верховой езды – черкеску и папаху, а нарядилась в темно-голубую амазонку и надела маленькую шляпку с пером. Амазонка была подарком Зинаиды Львовны и очень шла к Машиным глазам, но девушка не любила ее: в этом случае приходилось пользоваться дамским седлом, а она предпочитала мужское.

Молодые люди ждали ее у крыльца, куда конюхи подвели трех оседланных лошадей, и тут произошла небольшая заминка: на конюшне Маше по привычке приготовили мужское седло, и пришлось спешно менять его на дамское.

Князь и княгиня вышли проводить молодых людей. Зинаида Львовна была немного разочарована. Она надеялась, что сын пожелает отдохнуть после обеда, и думала поговорить с ним, разузнать подробности его жизни за эти долгие семь лет, выведать кое-какие секреты и, главное, выяснить намерения на будущее. Митя мимоходом проговорился, что ждет изменений в своей карьере, которые позволят ему видеться с родителями чаще и, возможно, в какой-то степени благотворно повлияют на его дальнейшую жизнь.

Княгиня сгорала от нетерпения, но неугомонное детище, как всегда, не могло усидеть на месте и затеяло верховую прогулку вместо того, чтобы остаться дома и удовлетворить родительский интерес.

Молодые люди уехали кататься, а князь и княгиня удалились в спальню. Но распорядок дня был уже нарушен, утренние волнения взбудоражили старших Гагариновых, и в конце концов Владимир Илларионович велел лакею принести на террасу холодного квасу и устроился в кресле покурить трубку. Вскоре и Зинаида Львовна захватила вышивание и присоединилась к мужу.

Некоторое время они молчали, переживая в душе радостные минуты встречи с сыном.

Первой не выдержала Зинаида Львовна:

– Митенька-то совсем взрослым встал. Пора, наверно, и о женитьбе подумать.

– Ох, матушка, – покачал головой князь, – посмотри на него, он еще в игры не наигрался. Все бы скакать да бегать! Успеет еще жениться, пусть повеселится, отдохнет от службы, а потом видно будет!

– Как бы не избаловался, батюшка! Сейчас барышни пошли себе на уме, так и норовят кого побогаче да познатнее в мужья заполучить, потому не считаются ни с чем, хитрят, обманывают…

– Не бойся, ma chère, Митя весь в меня! Я ведь тоже любил в молодости и покутить, и повеселиться, но к родительским советам прислушивался и женился, когда срок пришел, на красивейшей и умнейшей из всех женщин. – Владимир Илларионович склонился к жене и ласково поцеловал ее в щеку.

Зинаида Львовна зарделась от смущения и с нежностью посмотрела на мужа:

– Мне очень хочется, чтобы Митя был так же счастлив, как и мы с тобой, mon cher!

Князь внезапно оживился, отложил в сторону трубку и озорно улыбнулся:

– Но в одном он, несомненно, изменился, ты не находишь, дорогая?

– Ты имеешь в виду его отношение к Машеньке?

– Вот еще одно подтверждение тому, что я женился на необыкновенной женщине. – Князь хитро прищурился. – Признавайся, ты и остальные мои мысли так же легко читаешь?

– А ты еще сомневаешься? – рассмеялась в ответ жена. – За тридцать лет жизни с тобой я научилась не просто читать твои мысли, а даже предугадывать их. Ты ведь подумал о том, как хорошо Митя встретился с Машенькой, и несказанно рад, что он назвал ее сестрой? Но у тебя ведь все на лице написано, так что особых трудов не составляет догадаться, о чем ты в сей момент думаешь.

Князь пожал плечами и усмехнулся:

– Нашла чем удивить, и я про тебя то же самое могу сказать. Ты прямо расцвела вся, когда увидела, что он к ней как к родной бросился!

– Право слово, обрадовалась, – перекрестилась Зинаида Львовна. – Слава богу, что все так хорошо получилось, а то я грешным делом побаивалась, вдруг у них опять ссоры да обиды начнутся. И барон, друг Мити, мне понравился. Такой приятный молодой человек, только худой больно, но я уж постараюсь откормить его.

– Постарайся, матушка, постарайся! Юноша он неплохой, по всему видно! И состоянием приличным обладает! Ты заметила, как он на Машеньку поглядывал? Смотри, как бы нам не пришлось ее уже в этом году замуж отдавать.

– Побойся бога, Владимир Илларионович, – замахала руками княгиня, – полдня не прошло, как он наш порог переступил, а ты уже планы строишь, смотри, сглазишь. Может, он пьяница или болеет чем? Вид-то у него не ахти! Или тебе не терпится от Машеньки быстрее избавиться, так скажи, не таи.

– Бог с тобой, дорогая! – нахмурился князь. – Машу я люблю не меньше, чем Митю, и ничего, кроме счастья, им не желаю. Но согласись, лучше отдать ее за человека нам известного, чем за богатого, о котором мы ничего не знаем. Со старшим бароном мы с юности знакомы. Федор Иоганнович – человек честный и порядочный. Немного суховат и педантичен не в меру, но он из тех моих знакомых, на кого я могу положиться при случае без колебания…

Молодые люди успели тем временем отъехать от имения верст на пять, а то и более. Митя не находил себе места от восторга и бурно радовался, стоило им оказаться в том или ином заветном местечке. О многих он подзабыл за долгие годы отсутствия, а они вдруг появлялись, словно из небытия, напоминая о безмятежной поре детства, мальчишеских шалостях и забавах…

Тихие, укрывшиеся в тени ракит речные заводи, прозрачные, кишащие рыбьей мелочью озера, заливные луга, на которых пасли в ночном коней, дубравы, где каждый листок – словно нанизанный на веточку золотой слиток, так сильно пропитан он солнечным светом и теплом…

Наконец они спешились у Богатырского холма. Митя и Алексей бросили тужурки на землю и прилегли на них, подставив лица прохладному ветерку, тихо шелестевшему травами и вершинами ракит на берегу Сороки. В небе заливались на все лады жаворонки, в траве – кузнечики, одуряюще пахло мятой, чабрецом. Розовый иван-чай и желтые метелки донника укрыли основание холма, а дальше до самого берега простерлась поляна, сплошь белая от расцветшего нивяника. Крупные ромашки так и просились в букет, точно малые телята толкались головками в колени, в ладони, и Маша незаметно для себя отходила все дальше и дальше от задремавших молодых людей, которых она по-прежнему стеснялась.

За время прогулки она едва перемолвилась с ними парой слов, смущаясь и краснея, если Митя или барон обращались к ней с вопросами. Да и друзья, похоже, не слишком страдали от ее молчания. Митя говорил и смеялся почти безостановочно. Алексей вел себя более спокойно. Правда, Маша несколько раз поймала на себе его быстрый взгляд, и ей показалось, что гость не прочь поговорить с ней, если бы не Митя со своими восторгами и болтовней…

Маша вернулась через час с большим букетом нивяника. Молодые люди уже проснулись и тихо переговаривались между собой. Маша, чтобы не мешать им, пристроилась на камне в тени кустов уже отцветающей таволги и принялась разбирать цветы. Наиболее крупные она отложила для букета, а из мелких сплела три венка. Один тут же надела на голову, а два других взяла в руки и поднялась с камня, намереваясь подойти к Мите и барону. Венки получились отменные, и она улыбнулась, представляя, как забавно они будут смотреться на головах у молодых людей.

Митя и Алексей уже не лежали. Теперь они сидели на траве и, как показалось Маше, о чем-то спорили. Она сделала несколько шагов и вдруг замерла, услышав свое имя.

– …Маша – чудесная девушка, – быстро и раздраженно говорил Митя, – но о ней и речи не может быть. Скажи на милость, как я должен относиться к ней, если она выросла на моих глазах? Я ее очень люблю, она мне дорога как сестра, не более.

– Но мне показалось, – тихо сказал барон, – что тебе нужна именно такая девушка, милая, скромная, спокойная. Признайся, Машенька необычайно красива. Истинно русская красавица!

– Вот и продолжай к ней присматриваться, даст бог, еще и породнимся! – Митя со всего размаха хлопнул приятеля по плечу и рассмеялся. – Я и так уже влюблен в самую красивую девушку на земле и надеюсь скоро сделать ей предложение. Надо только узнать у Марии, приехала ли Алина к Гурвичам. Она клятвенно заверила меня, что родители намерены отправить ее на все лето к сестре в имение.

– Подальше от ухаживаний великого князя, как я полагаю? – Маша поняла по голосу, что барон усмехается.

– А это не твое дело! – взорвался вдруг Митя, вскочил на ноги и тут заметил Машу, застывшую в десятке шагов от них. Он весело всплеснул руками. – Смотри, Алешка, что за чудо! Истинная дриада[2] к нам в гости пожаловала!

Он подбежал к девушке, подхватил на руки и, не успела Маша опомниться, вновь поставил ее на ноги уже рядом с бароном. Отступив на шаг, Митя окинул их придирчивым взглядом и вдруг взял из рук у Маши венок и водрузил его на голову приятеля. Барон посмотрел на девушку и сконфуженно улыбнулся, а Маша не удержалась и прыснула. Алексей своим видом напомнил ей большой растрепанный подсолнух, одиноко торчащий среди опустевшего поля. Он попытался снять венок с головы, но Митя не позволил, а неожиданно вложил руку Машину в руку барона и дурашливо затянул:

– Венчаются раб божий Алексей и раба божия Мария!..

– Дмитрий, прекрати! – успел крикнуть Алексей, а Маша выдернула свою руку из его ладони и, не разбирая дороги, бросилась к прибрежным кустам. Нет, ничего не изменилось! По-прежнему Митя ведет себя по-свински, не понимая, в какое неловкое положение ставит ее перед совершенно незнакомым человеком. И зачем она согласилась на эту поездку?

Ивовые ветки больно хлестали по лицу. Митя догнал ее около реки, схватил за руку и привлек к себе:

– Ну что ты, дурочка, обижаешься! Алешка на мои шутки давно уже внимания не обращает. Я ведь не со зла! Вы и вправду рядышком прекрасно смотритесь, но это не значит, что я сию минуту готов вас сосватать. Барону месяц у нас жить, что же, ты так и будешь от него шарахаться?

Он ласково погладил ее по спине и, склонившись ниже, дунул на легкий завиток, выглядывающий из-под венка:

– Я тебя никому в обиду не дам, а Алешка мой лучший друг, и я его знаю, как самого себя! Уверяю тебя, он все воспринял как шутку.

– Митя, дай слово, что никогда больше не станешь выставлять меня на посмешище, – всхлипнула Маша и подняла на него заплаканные глаза. – Я не хочу, чтобы обо мне думали, будто я только и мечтаю поскорее выскочить замуж!

– А разве это не так? – хитро прищурился Митя. – Или у тебя уже есть кто на примете, только ты скрываешь от брата? Сознавайся! – Он слегка тряхнул ее за плечи и, взяв пальцами за подбородок, попытался заглянуть девушке в глаза.

Но Маша сердито дернула головой, стараясь освободиться из его рук.

– Ах, так! – Митя левой рукой перехватил ее за запястья, а правой с еще большей силой прижал к себе.

– Отпусти сейчас же! – взмолилась Маша.

– Отпущу, – Митя слегка ослабил хватку на запястьях, но продолжал обнимать ее, – отпущу, если признаешься, в кого влюблена. Наверняка это кто-нибудь из соседей…

– Ни в кого я не влюблена! – Маша рассердилась не на шутку. Вдобавок еще венок почти развалился и надвинулся на глаза. Она попробовала сбросить его с головы, но венок сполз еще ниже, и она уже почти не видела Митю, смотревшего на нее со странной улыбкой – немножко удивленной, немножко…

Он и сам не смог бы объяснить, что за странное чувство испытывал при виде этой девчонки с раскрасневшимися щеками, растрепавшимися русыми волосами и маленьким хорошеньким носиком, выглядывающим из-под разлохмаченного венка. Пытаясь что-то сказать, она слегка приоткрыла рот и провела языком по верхней губе. И вдруг, совершенно не понимая, что с ним происходит, Митя прильнул к этим нежным, совсем еще детским губам в далеко не братском поцелуе.

Маша вздрогнула, попыталась оттолкнуть его, но в следующее мгновение почувствовала, что его рука отпустила ее запястья и прижалась к затылку, поцелуй стал еще настойчивее. Митя на миг отстранился, что-то прошептал и вновь припал к ее губам. Девушка едва не задохнулась от испуга. Мало того, что она никогда не целовалась с мужчиной, она даже не предполагала, что ее первый поцелуй будет столь бесстыдным и полным откровенной страсти. А что он именно такой, она поняла по тому, как простонал вдруг Митя и его пальцы буквально впились в ее спину и затылок.

«О, господи! Что я делаю!» – успела подумать Маша и изо всех сил оттолкнула Митю от себя.

Застигнутый врасплох, Гагаринов-младший отпрянул от нее и с недоумением посмотрел на девушку:

– Маша, что случилось?

– Как ты смеешь! – Маша стянула с головы венок и со всего размаха съездила им по княжеской физиономии. – Ты что себе позволяешь? Думаешь, что за меня некому заступиться, и смеешь обращаться со мной, как с дворовой девкой? Ошибаешься, братец! Я сама в состоянии постоять за себя, и учти, добром это для тебя не кончится!

Митя покраснел и попытался взять ее за руку, но она отступила на шаг и убрала руки за спину. Тогда он тоже отступил от нее, вытащил из-за пояса плетку и принялся вертеть ее в руках, старательно пряча глаза.

Какое-то мгновение они молчали, постепенно сознавая, что же такое они натворили…

Митя, то краснея, то бледнея, заговорил первым. Но по-прежнему не глядя ей в глаза.

– Прости, не знаю, что на меня нашло! Очевидно, я так и не смогу относиться к тебе как к младшей сестре. Ты взрослая и очень красивая девушка и способна возбуждать у мужчины определенные желания.

Он вздохнул и оглянулся. В просвете между деревьев видны были лошади и дожидавшийся их барон. Он с нетерпением вглядывался в кусты, которые укрывали Машу и Митю.

Митя опять виновато посмотрел на Машу и попросил:

– Если сможешь, забудь про этот поцелуй. Он ровно ничего не значит. И я даю тебе слово, что никогда более не позволю себе подобных вольностей. Тем более… – он замялся на мгновение и тихо добавил: – Я люблю другую женщину и намерен к зиме жениться на ней.

– Кто она? – шепотом спросила Маша, неизвестно почему почувствовав вдруг, что ее сердце словно окунули в ледяную прорубь и оно вот-вот превратится в сосульку.

– Алина Недзельская. Свояченица моего старого товарища Леонида Гурвича. По моим подсчетам, должна уже приехать, и я намерен завтра с утра нанести визит Гурвичам. Надеюсь, ты не откажешься поехать с нами в гости?

– С кем – с вами? – произнесла Маша тихо, стараясь не расплакаться.

– Как с кем? – удивился Митя. – Со мной и с Алексеем. Советую тебе быть с ним внимательнее. Он едва-едва оправился от тяжелейшего ранения. Меня в том бою слегка осколком задело, вот смотри, какую отметину от турецкой картечи заработал.

Он склонился к Маше, и она, неожиданно для себя, коснулась пальцами небольшого красноватого рубца чуть ниже уха и ласково погладила его.

Митя опять покраснел и прижал ее пальцы к своей щеке:

– Мария, не шути так со мной! Иначе я опять что-нибудь не то сделаю!

– Митя, Маша! Где вы там? – раздался поблизости голос барона. Митя с недовольным видом оглянулся и отнял свою ладонь от Машиной руки.

Девушка пригладила волосы и, вздохнув, направилась следом за Митей навстречу барону. Тот пробирался к ним через заросли молодого ивняка. Митя придержал шаг, взял Машу за руку и повел, как маленькую, к поляне, заботливо отводя ветки от ее лица.

Барон встретил их на полпути и взял Машу за другую руку. В отличие от Митиной, его ладонь, несмотря на жару, была холодной, и Маша вновь почувствовала странный озноб. И ужас. Она поняла, что более всего на свете хочет сию же минуту вернуться на берег реки и чтобы Митя опять поцеловал ее. Маша судорожно вздохнула. Барон посмотрел на нее задумчиво, с едва заметной печалью, словно разглядел в ее глазах что-то, до сих пор ей самой неведомое и оттого непонятное.