Четвертое измерение

© Марина Мельникова, 2019

Посвящаю Евгению Мельникову…

Пусть каждый твой день будет удачным, а твои достижения превысят поставленные цели.

«Чужая жизнь, как чужие окна… Даже если на подоконнике цветы, это еще не значит, что внутри рай…»

Глава 1

«…он усадил Золушку в кресло и, надев хрустальную туфельку на её маленькую ножку, сразу увидел, что больше примерять ему не придется: башмачок был точь-в-точь по ножке, а ножка – по башмачку», – читал он, а буквы плясали разными цветами, наполняя пространство его большой комнаты тёплой музыкой, заставляющей сжиматься горло от каких-то непостижимых чувств.

Что привлекало его в этой старой как мир сказке, которую он перечитывал раз за разом, открывая для себя, целую гамму эмоций? В своих грёзах он был принцем, видевшим девушку с огромными изумрудными глазами и копной шелковистых волос. От неё исходило тёплое мерцающее сияние, которое словно радужный кокон окутывал Золушку его грёз. Оно вспыхивало и давало похожие на языки пламени протуберанцы, которые удлинялись и извивались.

Как-то он показал книжку своему другу. Тот, ехидно хмыкнув, буркнул:

– Я не читаю девчачьи книжки.

– А ты правда не видишь принцессу? – удивленно спросил он.

Спросил, хотя знал – не видит!

Буква «З» ему нравилась больше всех. Она источала лоснящуюся энергию жизни и радости, словно говорила: «Всё будет хорошо!», а еще пахла апельсином и корицей. Какой странный купаж запахов… Своим сочетанием они напоминали аппетитные пироги, которые пекла для него Раиса Ивановна, повар и просто замечательная женщина, чуткая и внимательная. Пекла до тех пор, пока не запретила ей стряпать разные вкусности вечно сидящая на диете мама.

– Это яд! – говорила тихо, не повышая тона, но твёрдо и с убеждением в своей правоте хозяйка.

– Что одному яд, другому – лакомство, – пыталась протестовать кухарка.

– Перечить мне не советую, если не хотите нарваться на проблемы.

Мама была одинока, и это одиночество наложило особый отпечаток на её жизнь. Тридцативосьмилетняя красивая и богатая женщина могла бы без труда вновь выйти замуж. Но рядом не оказалось самодостаточного мужчины, способного растопить зачерствевшее сердце гордой красавицы. Те, кого привлекала роскошь её дома и солидный банковский счёт, вызывали у нее презрение. Замурованная в своей гордости, она превратилась в киберсущество с отточенной компьютерной программой, позволяющей реализовывать самые безумные идеи и планы, но от этого становилась еще большим отшельником. Страдая сама, она невольно распространяла вокруг себя ауру[1] цвета горчицы – ауру душевной боли, неудовлетворённости и раздражения.

– Владимир! Ты опять слоняешься без дела? – смотря на него, как коршун на куропатку, в негодовании спрашивала она.

– Мам, я…

Влад чувствовал в себе живительную Силу и способность восстановить родного человека эмоционально и энергетически, чтобы, наконец, ушло её бесконечное недовольство.

– Ну что застыл? – опять в раздражении буркнула женщина, в стальных глазах затаилась пустота.

– Мам…

Ему так хотелось подойти к ней, прижаться и поцеловать, окутать ее розовым цветом, и не нарваться при этом на вечное: «Телячьи нежности, телячьи нежности…».

Ко всему прочему снаружи стояла отвратная погода. Ветер завывал в приоткрытых фрамугах и жалобно стонал в каминной трубе. Затянувшееся ненастье окутало непроницаемым сырым покрывалом мир за окном, а горчичная аура стала мрачнее и насыщеннее.

Бросив на мать тоскливый взгляд, он прошептал:

– Я пойду в свою комнату.

– Вот и молодец, – равнодушно фыркнула она, не отрывая взгляд от монитора.

– Владимир, – прервала поток его грустных мыслей неслышно подошедшая няня, – как насчёт молока с печеньем?

Несмотря на напускную строгость, он видел её спокойное лазурное биополе, и эта синь заставляла подчиниться и выполнить её просьбу. Няня была хрупкого сложения, как маленькая статуэтка, затянутая в корсет строгого костюма, совсем не вязавшегося с ее игривостью и жизнелюбием. Но требование хозяйки выполнялось беспрекословно, и каждый день он видел Софью одетой с иголочки, подтянутой с притворной важностью на открытом лице. Он улыбнулся и, протянув ей руку, отправился в столовую.

Шли годы, но ничего не менялось. Время в стеклянном, сияющем стерильной чистотой доме замерло, словно его и многочисленную прислугу положили в банку и засунули в морозилку.

– Вот вам, Владимир, и семнадцать! – сверкнув смешинками в глазах, произнесла Софья, а потом, погасив лукавые искорки, строго добавила: – Напоминаю, что Олег Иванович приедет за вами к десяти часам. В десять тридцать у вас тренировка, в двенадцать языки, в два часа…

Она смотрела на него снизу вверх, пытаясь донести важную, как ей казалось, информацию, а его светло – серые, почти голубые глаза равнодушно проехались по ней и остановились на окне.

Уже сейчас в нем читалась порода и он, несомненно, станет красивейшим представителем своего пола. Высокий рост и натренированное тело пловца, темно-каштановые волосы и яркие живые глаза, смотрящие прямо в душу. Совсем не детский взгляд. Софья говорила и говорила, расписывая по часам его субботу, а он отрешенно уставился в окно, пытаясь уловить настроение нарождающегося дня.

Шоколадный внедорожник беззвучно подкатил к главному входу, и водитель, сверкнув белозубой улыбкой, открыл перед ним дверь.

– Итак, Владимир, пристегнули ремни и вперед! – по-доброму подмигнув парню, задорно сказал он.

Молодой человек поймал себя на мысли, что у мамы удивительная способность подбирать персонал, вернее, великолепное чутье на людей. Не имея возможности оценивать их так, как может оценивать он, женщина безошибочно находила жемчужины в россыпи пластмассовых подделок, с фальшивыми улыбками, с мертвыми мыслями и застывшими чувствами.

На цокольном этаже элитного спорткомплекса располагалось множество тренировочных помещений: тренажерный зал, залы для аэробики, единоборств и танцев, огромный бассейн и раздевалки. Переодевшись и запахивая на ходу халат, Влад направился в сторону бассейна. Немного побродив по коридорам, он остановился в задумчивости у входа. Навстречу ему вылетела целая стайка девчонок.

– Хай, Влад! – стреляя глазками и активно махая руками в знак приветствия, закричали они. – Как жизнь?

– Бежит! – улыбнулся молодой человек.

Он уже привык к уменьшению своего имени до первого корня «Влад» и даже ассоциировал его с собственным Я.

– Хорошенький этот Новгородцев! – прошептала одна из них, мечтательно закатив глаза. – А – а, чёрт! Кому же такое добро достанется?

– Какой-нибудь прынцессе, – пробурчала другая, – слишком уж мнит о себе.

Она тряхнула гривой цвета пшеницы и сморщила веснушчатый носик, а потом решительно начала закручивать пышные волосы в «бублик».

– Да брось сердиться, Ленка, строишь из себя обиженную, – с ехидной ухмылочкой проговорила подружка, – он пару раз тебя подвез, а ты уже напридумывала невесть чего.

Ленка презрительно посмотрела на приятельницу.

– Больно надо злиться, подумаешь, цаца какая. Этому прынцу мамаша уже с пелёнок невесту подыскала и сосватала, так что не отвертится, его жизнь по секундам расписана в блокноте у гувернантки…

Глава 2

Влад улавливал «вспышки» их слов, образовывающих вокруг девушек немыслимые всполохи разных цветов и оттенков: яркие, тусклые, светлые и тёмные. Он почти привык жить с этим даром, почти… и даром ли? Эти цвета неслись к нему, опять преобразовываясь в текст, распознаваемый им на каком-то немыслимом уровне. Сегодня их речи, против обыкновения вызвали у молодого человека лишь ироничную усмешку. Сейчас чувство собственной важности притупились, и тешить свое самолюбие осознанием того, что он вызывает такой интерес у противоположного пола, временно расхотелось. Перед его глазами стояла мама, а в голове вертелась навязчивая мысль: «ОН убивает её!». Влад потряс головой, отгоняя нахлынувшие на него воспоминания.

…Однажды Влад почувствовал удивительные изменения, произошедшие с его мамой. Переливаясь лилово-золотым светом, вокруг неё туманом разлилась энергия счастья. В одночасье ушло уныние, рутина повседневности. Она полюбила, и жизнь ее наполнилась новым смыслом. Владимир был рад. Однако с течением времени он начал замечать, что бывшая абсолютно здоровым человеком мама начала болеть. Глаза стали тусклыми, слезящимися, веки красноватыми, а в руке её частенько оказывался бокал с алкогольным напитком. Солнечная сказка начала затухать, пока не превратилась в тусклое подобие вечерних огней. Осталась в ее жизни какая-то примитивная конфетно – букетная версия счастья. Но это было её счастье, пусть иллюзорное.

Владимир чувствовал, что бывший фитнес-тренер, который вот уже два года на правах почти мужа поселился в их доме, убивает её. Он как паук, перед тем, как высосать жизнь из пойманной в его сети мухи, обволакивает насекомое липкими нитями своей паутины. Влад часто спрашивал себя:

– Откуда вдруг взялся в их жизни породистый и уверенный в себе красавец?

Хотя у такой великолепной женщины он рано или поздно должен был появиться.

Артём, так звали пришельца, словно искусственно создавал какие-то проблемы. В доме нередко им провоцировались конфликты, служившие для вовлечения домочадцев и прислуги в скандальные разборки. С ними поселился энергетический вампир, а пониженный самоконтроль матери, вызванный отчасти алкоголем, затуманивающим разум, способствовал «подкармливанию» этого паука. Из активной и сильной личности она превратилась в жертву.

Традиционный вечерний ужин в кругу «семьи» был для Влада сущим наказанием. Он, как всегда, уселся подальше от Артема и старался контролировать свои негативные эмоции. Оболочка чувств, окружавшая его биополе, была надежно спрятана в непробиваемый кокон. Сколько раз молодой человек пытался окружить таким коконом маму, но все было безуспешно. На данный эксперимент ему не хватало ни опыта, ни сил. Он вынужден был молча смотреть на излучения эмоций близкого ему человека, подогретые алкоголем, и миграцию их через искаженные энергетические каналы Артема.

Они ужинали на большой, увитой плющом и виноградом, застеклённой террасе. Искусство повара превзошло все ожидания, и удовольствие от еды временно отвлекло Влада от анализа непростой ситуации. Артем был излишне вежлив и внимателен, впрочем, как всегда, когда рядом оказывался Влад. Мужчина будто старался проникнуть сквозь непробиваемую защиту, окутавшую парня, как одеяло, и, провоцируя, загнать его в ловушку. А мама, не чувствуя их молчаливой борьбы, самозабвенно пережевывала телячью отбивную и запивала её коньяком.

Звонок телефона тихой трелью разбавил затянувшееся напряжение.

– Вовремя, – прошептал Влад, бросив презрительный взгляд в сторону друга семьи.

– Да-да Лена, я тебя внимательно слушаю.

Слегка отодвинув тарелку с остатками ужина, Влад поднялся со стула.

– Ты не мог бы разбираться со своими друзьями в другое время? – зло бросила мать.

– Оставь парня, любовь моя, – слащавым голосом протянул Артем, подняв в молодом человеке новую волну раздражения.

Она улыбнулась и, протянув ему руку, нежно смотрела на любимого своими помутневшими от напитка глазами. Подхватив руку, Артем начал целовать её в ладонь и выше. Сейчас матери стали безразличны и сам Влад, и его друзья. Втянувшись в игру любовника, женщина откинула назад голову и свободной рукой приподнимала рукав, указывая пальцем места столь желанных поцелуев.

– Сюда…

Артем шёл губами по синей пульсирующей жилке до белой округлости плеча, озаренного мягким, чуть приглушенным светом. Влад видел, как яркий густо-оранжевый шлейф маминого биополя вытекал тоненькой струйкой, как вода из дырявого полиэтиленового пакета, а потом, словно подхваченный пылесосом, устремлялся в провал, образовавшийся в районе солнечного сплетения вампира. Владимир изменился в лице и механически протянул руку к стоящей на столе тяжёлой вазе. Трах! Оконная рама задрожала и осыпалась осколками. Любовники вздрогнули и перепуганными глазами впились в разбитое окно, через которое вломились ветви плюща.

– Одумайся, мама! Во что ты превратилась!

Он испустил громкий, полный боли крик, а раскаленный до предела гнев клокотал в нем с неистовой силой.

Первой пришла в себя мать.

– Вон!… Вон! – заверещала она тонким, не своим голосом.

Брови Артёма взлетели вверх, губы сжались, а всё показное дружелюбие испарилось. Перед Владом сидел демон, мрачный и немой.

Острый поток влажного вечернего воздуха… освещённые окна домов… чьи-то голоса… Влад оказался на глухой, безлюдной улице. В ушах шумело, стучало, пульсировало, а горечь подступала к горлу, не давая ровно дышать. Он бежал, не разбирая улиц, не осознавая ничего, кроме боли, а на душе было тоскливо и одиноко. Это «вон» подгоняло его вперед. Влад ощущал себя псом, изгнанным из стаи и потерявшим нечто большее, чем семья. Это был конец безоблачного существования, его иллюзия рассеялась туманом, а впереди жизнь, которую нужно еще выстроить. Его не страшил гнев матери, он презирал недовольство её друга. Сейчас он бежал от себя, от своего ненавистного дара, обнажавшего перед ним души окружавших его людей. Их естество, словно скелеты, вываливающиеся из шкафа в самый неподходящий момент, пугало своей неприкрытой сущностью.

Что дальше? Он не знал. В груди поселилось невыразимое, бесформенное нечто, а голова пухла от бессвязных мыслей. Было все равно куда бежать, лишь бы подальше отсюда. Он сам не понял, как оказался на переднем сидении такси.

Водитель приподнял брови смешным домиком, да так и замер в немом вопросе. Откуда-то в голове Влада возникло название населённого пункта.

– В Первомайский, пожалуйста… – неуверенно произнёс он.

Парень с внутренним напряжением ждал, что таксист выразит недоумение, но порывшись в навигаторе, мужчина ответил:

– К посёлку толком не подъехать, остановлю у поля, деньги-то есть?

Порывшись в брючных карманах, молодой человек вытащил две скомканные бумажки, и опять удивившись данному обстоятельству, показал их водителю. Наличных денег он с собой не носил, была банковская карточка, да и та осталась дома.

Машина мчалась по бесконечным улицам, пестревшим вывесками, афишами и рекламными щитами. Когда исчезли городские огни, неразговорчивый таксист, буркнув что-то вроде: «сё харе, приехали» и нисколько не заботясь о дальнейшей судьбе молодого человека, резко затормозил.

Все вокруг потонуло в непроглядной тьме, и невозможно было различить ни домов, ни деревьев. Ночной прохладный ветерок тронул лицо и унесся вдаль. Когда же машина уехала, стало тихо, а в воздухе запахло травой и полевыми цветами. Влад шёл уже час и с каждым новым шагом рос страх, а в усталой голове шевелились неприятные мысли: «Откуда взялся «Первомайский?» А деньги? Может…, не помню… Наваждение какое-то!». Слева поднимался какой-то бесконечный забор, а справа тянулось полотно железной дороги. То тут, то там смутно угадывались очертания деревенских покосившихся домишек.

– И забрел же я! – присвистнул он.

До рези в глазах он вглядывался в ночную темень. Вдалеке чернели приземистые строения, может скотные дворы, а может сараи. Среди этого скопища вдруг весело заиграли огоньки, словно звёздочка протянула тонкий лучик, оживив рассыпанные по траве осколки стекла. Движимый инстинктом самосохранения, Влад направился в сторону мистического блеска. Голод, рождённый пережитым стрессом, сводил с ума.

У небольшой избы стояла коренастая лошадёнка, запряжённая в телегу со свежескошенной травой, которая распространяла вокруг сладковато-приторный запах.

– Батеньки, кого это среди ночи-то принесло?

Голос в ночи старчески дребезжал, но в нем удивительным образом чувствовались сила и достоинство.

– Простите… бабушка, я заблудился, – проговорил Влад, стараясь не показать свое волнение. – Вы позволите мне побыть у вас до утра? Я замёрз и…

Он скрестил руки на груди, стараясь подавить дрожь.

– Что ж, молодой барин, – перебила его старуха, – самовар только вскипел, да и пироги подошли.

Он не стал анализировать такое несовременное обращение «барин». Возникло полное ощущение, что сегодня ночью ждали именно его и даже угощение состряпали. Не заставив себя приглашать дважды, Влад решительно вошёл в дом. Большую комнату освещали тусклым светом несколько трепетавших на сквозняке грубо слепленных восковых свечей.

– У нас опять вырубили свет, – хмыкнула хозяйка, – приходится жить, как в средневековье. Не люблю темень, в ней всякие твари водятся.

Женщина подошла к столу. Тускло мерцающее пламя озарило ее большую голову с аккуратно затянутыми в бублик седыми волосами.

– Садись, что вылупился, или руки перед едой помыть требуется? Так вода в колодце, сгоняй и принеси.

Его сердце отчаянно колотились пойманной в кулачок птицей. Он будто оказался в гостях у Бабы-Яги. Старушка его до отвала накормит-напоит, а после велит сесть на лопату и ручки сложить, да в печку задвинет и заслонкой подопрёт. Атмосфера нереального накрыла волной ледяного цунами, поэтому и слова из его горла вырывались сбивчиво и прерывисто.

– С…спасибо, я как-т…то так.

Он уже был не рад тому, что глупый инстинкт заставил его идти на свет.

Свечи озаряли только часть большой комнаты. Дальние её уголочки тонули во мраке, словно в них затаились духи сказочного жилища, готовые по мановению руки волшебницы наброситься на гостя. В светлице стояли две кровати, огромный старинный шкаф, занимавший большую часть противоположной от окна стены. На самодельной вешалке висели фуфайка и старая одежда, а рядом был пристроен рукомойник с тазиком под ним, уместившийся на высокой деревянной табуретке. Вот и вся обстановка. Влад опять перевел озадаченный взгляд на незнакомку, а та захихикала, словно почувствовав его страх, и с довольным видом выдала:

– Да не бойся, барин, я жарить тебя не стану…

Она задорно прыснула. Смех её напоминал скрежет колес несмазанной телеги.

– …разве что сварю, так полезнее будет.

Не выдержав ее насмешливый взгляд, Влад сконфуженно отвёл глаза. Он только сейчас осознал, что не видит ауры странной незнакомки. Совсем не видит!

– Кто Вы и почему так странно ко мне обращаетесь? – ошарашенно спросил он.

Старушка не ответила. Молча указав пальцем на стул, она начала накрывать на стол и вскоре, как по волшебству на нём уже парил самовар. От аромата, исходившего от огромной тарелки с горячими пирогами и пиал, доверху заполненных каким-то деревенским угощением, закружилась голова. Владу приходилось то и дело сглатывать слюну.

Глава 3

…а в это время в другом мире.

Огромная усадьба, названная Циарой в честь богини, стоящей на страже Порядка, находилась в нескольких десятках километров от городских ворот. Это был дворец, протянувшийся от искусственного озера до великолепного парка, разбитого ещё в годы царствования прапрадеда Георга II. Сейчас же он разросся, превратившись в лес, кишащий дикими зверями. Изысканный архитектурный стиль: башенки с красными черепичными крышами, фасад из декоративного камня, узорная каменная вязь и решетчатые балконы, – всё это говорило не только о богатстве обитателей замка, но и об их влиятельности в местном обществе. Великолепная подъездная аллея, обсаженная по обеим сторонам роскошными конскими каштанами, усыпанными крупными бело-розовыми благоухающими свечами-соцветиями, была местной достопримечательностью и гордостью садовников. Ведь на этой каменистой, бесплодной почве мало, что приживалось. Один только прекрасный цветник маленькой хозяйки стоил садовникам огромного труда и тонн плодородной земли.

В это утро, против обыкновения господа поднялись поздновато. С восьми утра по межгалактическому времени во дворце уже суетились кухарки, горничные и лакеи, похожие друг на друга своими квадратными лицами и яркими безэмоциональными глазами.

– Душенька, хозяйка заказала пирог с лесными ягодами и горячий шоколад…

– А господин? – перебила горничную кухарка.

– Он хочет то же, что желает жена, впрочем, как всегда.

Низенькая толстая старушка с белоснежной сединой уже более сорока лет кашеварила у любимых хозяев. Ее все называли Душенька из-за вечно удивленного, словно у ребенка, лица и добродушного покладистого характера.

– Только проследите, чтобы пирог хорошенько подрумянился, – рискнула напомнить молоденькая горничная.

– Иди уже! Сами с усами… – буркнула кухарка, заглядывая в духовку.

– Приказано срочно, – выпалила служанка и, стуча каблучками, быстро выбежала, словно испугавшись собственной храбрости.

Глубоко погрузившись в свои мысли, кухарка не заметила, что осталась одна.

– Да не переживай, деточка, сейчас мадам Розалия наведается к маленькой госпоже, так что к нужному времени угощение и подойдёт, – вещала она в пустой кухне.

Пока длился этот непродолжительный диалог, пробудившаяся хозяйка действительно отправились проведать своего единственного ангелочка, вернувшегося, наконец, в отчий дом.

– Бедная девочка, наверное, не сомкнула глаз из-за проклятой грозы, – по дороге шептала мать.

Но судя по её тихому дыханию, дочь спала крепким сном. В комнате царил полумрак, лишь узкая полоска солнечного света, проникая через неплотно зашторенные портьеры, освещала широкое ложе и спящую на нём красивую девушку. Легкое кружевное покрывало было накинуто на ее стройные ножки. В этом сумраке она лежала, как склонивший головку распустившийся майский цветок. Ее густые чёрные волосы разметались по матовым, слегка прихваченным загаром, плечам. Девушка была божественно хороша: свежее личико, прямой носик, пухлые губки, которые заставят учащенно биться ни одно мужское сердце. Сейчас дочь казалась ей как никогда беззащитной и хрупкой, что у матери на миг защемило сердце, но, сбросив наваждение, женщина вышла из спальни.

К приходу хозяйки стол к завтраку был полностью сервирован.

– Ваши Величества, – склонившись в глубоком поклоне, проговорил пожилой слуга в золотисто-красной ливрее, – как Вы и приказали, я никого не впустил, хотя герцог уж очень настаивал.

– Молодец, Фердинанд, ты настоящий помощник, – отхлебнув горячий напиток, сухо проговорил король, – никого не пускать! Не скрыться от них, кружат вокруг девочки, как шакалы, а ей только шестнадцать исполнилось.

Супруги какое-то время безмолвно наслаждались ароматным шоколадом и чудесным пирогом. Приезжая время от времени в эту глухомань, они отдыхали телом и душой от навязчивых подданных, от дворцовых сплетен и интриг. Никакие развлечения и политические волнения не могли вынудить королевскую чету забыть об этом уединенном уголке, дарившем им тихие и счастливые часы. Но обычно царившее за семейным столом торжественное молчание было нарушено.

– Какая ужасная погода была ночью, – тяжело вздохнув, проговорил король.

Жена долго смотрела на него загадочным взглядом, затем нарочито спокойно спросила:

– Георг, душа моя, не это ведь тебя тревожит?

Король проследил за тем, как она положила в тарелку кусочек пирога, затем посмотрел ей в глаза.

– Ты права, Розалия.

Он как-то странно улыбнулся.

– Ох, Георг, когда ты так улыбаешься, становится не по себе. О чём ты думаешь? Говори, не томи!

Розалия замерла, и, словно почувствовав напряжение хозяйки, снаружи завыл и завизжал ветер. Такой сильный порыв в ясную погоду мог означать только одно – королева тревожится. От жалобного его стона задребезжали стекла огромных окон.

Король драматично вздохнул.

– Я последнее время постоянно думаю о Даре…

И заметив непонимающий взгляд жены, уточнил:

– В ней нет никакой Силы. Она беззащитна в нашем мире, и любая тварь может ей навредить или того хуже…

Георг отрешенно уставился на кружевную скатерть, словно изучая её орнамент. Он задумчиво прошелся пальцем по контуру большого цветка, по его завиткам и листочкам.

– Не томи, друг мой, – всхлипнула жена, – я ведь вижу, что у тебя зреет важное решение. Может, поделишься им? И тебе станет легче, и я успокоюсь, хм…, может быть.

Георг выдохнул уголком губ.

– Нам нужно рассмотреть вариант брака Дары с Анаром. Его родители давно лелеют мысль породниться с нами. Он принц Хаоса, она принцесса Порядка – традиционный союз! И к тому же девочка будет под его могучей защитой.

Перед глазами Розалии явственно предстал образ герцога. В Нижнем мире его называли Серым из-за склонности к уединению, тайным интригам и манипуляциям. Было в его облике что-то пугающее и торжественное одновременно. В каждом его жесте, взгляде и слове чувствовалось какое-то предзнаменование. Он был на десять лет старше Дары и красив, как дьявол. Впрочем, принц Хаоса и должен был быть таким: высоким, с волнистыми черными как смоль волосами и серыми, отливающими металлом, искристыми глазами, в которых часто угадывалась ироничная холодность.