Достаточный. Том 1

Глава 16

Неделю я к кладовой не подходил. Перебирал репу в другом крыле, качал Толчок на дворе, дотянув его до пятого уровня и научившись сдувать листья в аккуратные кучи, чем привёл завхоза в состояние тихого обожания. Жил, короче, показательно скучной жизнью человека, который ничего не трогал.

Источник больше не тянулся. Но каждую ночь, засыпая, я чувствовал на краю восприятия его ровное, терпеливое присутствие. Оно не искало меня. Оно ждало. Триста лет чему-то ждать не привыкать.

А в конце лета пришло письмо, которое переставило фигуры на доске.

Писала мать, и впервые за год письмо было длинным. В баронстве неспокойно: у перевала Гримсток, того самого, пропали два обоза подряд. Барон поднял стражу, стража нашла телеги пустыми, людей не нашла вовсе. По деревням шептались про «горного хозяина», старую сказку, которую я слышал ещё от возчиков: мол, живёт под перевалом кто-то, кому гора служит, и раз в триста лет он собирает дань.

Триста лет. Я перечитал строчку. Потом мысленно перечитал другую: [возраст: свыше 300 лет. Целостность: 91%].

Совпадение? В прошлой жизни я бы сказал «совпадение» и пошёл спать. В этой жизни у меня был интерфейс, который не верил в совпадения, и девять процентов сдерживающего контура, утёкшие неизвестно куда. А ещё у меня были отец и мать в четырёх днях пути от перевала.

Я сидел над письмом, и внутри спорили двое. Аспирант Глеб Андреевич говорил: ты шестилетка с полусотней маны, твоё дело репа и рейтинг, сообщи взрослым анонимно и не отсвечивай. Кто-то второй, выросший за эти шесть лет из деревенского младенца, из обоза, из «сначала люди, потом твои прятки», отвечал коротко: взрослые не видят красных строчек. А ты видишь.

Я достал чистый лист и начал письмо магистрессе Ирэн. Официальное, ученическое, глупое ровно настолько, насколько нужно: «…а ещё дедушка-возчик рассказывал, что под перевалом старые ходы, и в Гильдии, говорят, про то в подвале записи лежат…»

Крючок. Проверим, магистресса, что вы знаете про своё «сыро». И заодно проверим кое-что поважнее.

Я дописал, поставил кляксу для достоверности и посмотрел в тёмное окно, за которым спала башня, а под башней не спало то, чему было триста лет и любопытно.

— Ну что, — сказал я ему мысленно, честно понимая, что оно, скорее всего, слышит. — Давай знакомиться аккуратно. Но если ты трогал мой перевал, я найду, куда тебе влить перегрузку.

Где-то глубоко внизу контур впервые за год шевельнулся.

Мне показалось, или это было похоже на смех?

Глава 17

Ответ на моё письмо пришёл не письмом.

Через четыре дня после того, как я сдал конверт башенному писарю, меня сняли с уборки двора и повели на третий этаж, куда ученикам первого года хода не было. Кабинет магистрессы Ирэн оказался маленьким и заваленным бумагами, как берлога аспиранта перед защитой, и это меня почему-то успокоило.

— Садись, — сказала Ирэн, не поднимая головы. — Возчик, значит. Дедушка.

— Дедушка Тимма, госпожа магистресса. С обоза. Он много чего рассказывал, я половину не понял… — отозвался я.

— Складно, — сказала Ирэн, наконец посмотрев на меня. — Про горного хозяина у нас каждый второй возчик внуку на ночь травит. Пиши мне враньё аккуратнее, ученик, у нас тут всё-таки Гильдия.

Я молчал и держал лицо шестилетки, пойманной на краже варенья. Внутри аспирант Глеб Андреевич методично матерился: врал я гладко, но эта женщина смотрела так, будто уже знала, на каком слове я оступился.

— Мне не интересно, откуда ты знаешь про подвал, — продолжила Ирэн, и по строчке [ложь] я увидел, что вот это как раз неправда. — Мне интересно другое. Ты написал «ходы под перевалом». Этого слова, «ходы», нет ни в одной сказке про горного хозяина. Оно есть в одном месте, куда ты попасть не мог.

Она положила на стол лист. Копия старого плана, того самого, из реестра, который унёс Бомбар. Подвал. «Хран.». И тонкая линия, уходящая от него за край листа, на север. К перевалу.

— Пропало два обоза, — сказала Ирэн. — Барон требует магов, столица молчит, у меня из боевых один Корвус и его геморрой. И тут пишет шестилетний ученик, который слышит горы, знает про скрытый подвал и врёт мне в глаза с чистейшим лицом. На вступительном показе чужой срыв ушёл вверх, хотя мой взгляд так и не нашёл того, кто вмешался. Я похожа на человека, который верит в совпадения?

Вот как. На экзамене она меня не увидела. Она сложила меня позже.

— Нет, госпожа магистресса, — сказал я.

— Правильно. Поэтому слушай, что будет дальше.

Глава 18

Дальше была история, и Ирэн рассказывала её сухо, как отчёт, отчего выходило только страшнее.

Триста двенадцать лет назад на месте Гронхольма стояла не Гильдия, а орденская крепость. Орден воевал с тем, что летописи называли Подгорным, а крестьяне горным хозяином: сущностью, которая жила в толще Гримстока и считала перевал, дорогу и всех идущих по ней своей собственностью. Дань она брала обозами. Целиком.

Убить её орден не смог. Смог запечатать: два якоря, один под крепостью, второй в сердце перевала, и контур между ними, натянутый, как цепь. Крепость потом стала башней, орден растворился в Гильдии, а обязанность «поддерживать» перешла по наследству вместе с обетом молчания и статьёй бюджета, записанной как «осушение подвалов».

— Сыро у нас там, — без выражения сказала Ирэн. — Триста лет как сыро.

— Целостность девяносто один, — сказал я раньше, чем успел прикусить язык.

Ирэн замерла. Потом очень медленно отложила перо.

— Наш якорь держит девяносто один процент, да, — сказала она. — Эту цифру знаю я, знал мой предшественник и знает столичный куратор. Теперь вот знает кузнецов сын. Я не знаю, как ты её увидел, и не стану притворяться, что знаю. Но если я назову это аномалией, вопрос перестанет быть моим и станет столичным. До возвращения он остаётся здесь. Когда-нибудь, ученик, ты расскажешь мне, как ты видишь то, что видишь. Не сегодня. Сегодня важнее другое: якорь под башней в порядке. А обозы пропадают у перевала. Понимаешь, что это значит?

Я понимал. Если цепь держит с двух концов, а с одного конца начали пропадать люди, значит, второй якорь либо слабеет сам, либо…

— Либо его кто-то доит, — сказал я.

— Доит, — повторила Ирэн, пробуя слово. — Хм. Грубо, но точно. Через десять дней к перевалу идёт инспекция: я, Корвус, двое стражей барона. И травница из Верхнего Оствика, лучшая в округе, её Гильдия наняла ещё на прошлой неделе, потому что в горах без травницы никуда. У травницы, по несчастливому совпадению, малолетний сын, которого не с кем оставить.

Она смотрела на меня в упор.

— Я не имею права брать ученика в поле. Но я не могу запретить наёмной травнице взять с собой ребёнка. Уловил разницу?

— Уловил, госпожа магистресса, — сказал я.

— Тогда иди собирайся. И, ученик… — она уже снова писала, не глядя. — То, что тянулось к тебе из-под кладовой. Оно ещё тянется?

Я стоял очень тихо.

— Оно ждёт, — сказал я честно.

— Все мы ждём, — сказала Ирэн. — Иди.

Глава 19

Ланка узнала обо всём за час до моего ухода и отреагировала предсказуемо: сначала обиделась, что без неё, потом испугалась за меня, потом совместила.

— Ты едешь ловить горного хозяина, — подытожила она, сложив руки. — Тебе шесть.

— Я еду при маме. Собирать желтень, — сказал я.

— Аль. Я сколько себя помню смотрю, как ты «собираешь желтень». Ты позавчера листья во дворе в кучу сдул с двадцати шагов, думал, никто не видит. Я видела.

Вот тебе и Тихое колдовство. От оценивающего взгляда Ирэн на экзамене я спрятался, от её выводов уже нет. Ланке магия не понадобилась: она просто смотрела.

— Ланка… — начал я.

— Молчу я, молчу. С зимы молчу, если ты не заметил. — Она сунула мне в руки полотняный свёрток. — Держи. Сама сушила, на ветру, как тётка Мила учила. И вот ещё.

«Вот ещё» оказалось её собственным детским амулетом от Ильвы, деревянным кругляшом на бечёвке, затёртым до блеска.

[Амулет Ильвы (самодельный). Магических свойств: нет. Иные свойства: есть]

«Иные свойства: есть». Система впервые на моей памяти позволила себе лирику, и я не стал уточнять, что она имеет в виду. Надел на шею и всё.

Мать прибыла в Гронхольм наутро, с обозом Ортвина, который, узнав, кого везёт, лично взбил ей сено в телеге. Обнялись мы так, что у меня хрустнула спина, а потом мать отстранила меня, оглядела и сказала вместо приветствия:

— Вырос. Врать научился лучше?

— Учителя хорошие, — ответил я.

— Вижу. Магистресса ваша мне за неделю три письма отписала, и в каждом ни слова правды, одни распоряжения. — Мать понизила голос. — Отец хотел ехать. Я не пустила: кто-то должен остаться, если мы вдвоём… если мы не вернёмся к сроку.

Она сказала «мы вдвоём» и осеклась, но я услышал. Вдвоём. Она с самого начала считала меня не багажом, а вторым специалистом. Не знаю, что я почувствовал сильнее: гордость или желание, чтобы мама хоть раз в жизни ошиблась на мой счёт.

Выехали на рассвете. Ирэн верхом, Корвус в возке с бумагами, двое баронских стражей, мать, я. У ворот я оглянулся на башню, привычно скользнув по контурам, и споткнулся взглядом.

[Контур: классификация недоступна. Состояние: активность повышена]

Оно знало, что мы едем. И, кажется, было довольно.

Глава 20

Четыре дня пути я употребил на две вещи: гринд и разведку.

Гринд шёл легально, лучше некуда: травница при инспекции обязана пополнять запасы, и мы с матерью дважды в день уходили от тракта за травами. Мать резала корни, я «помогал»: Водяной нитью промывал корешки, Сухим ветром подвяливал, Каменной ладонью выравнивал землю под ночлег. Мать смотрела на это молча дня полтора, потом начала просто говорить «подсуши» и «промой», как говорят подмастерью, и у меня от этой обыденности теплело где-то за грудиной.

[Водяная нить: ур. 3 → ур. 4]

[Сухой ветер: ур. 4 → ур. 5]

Разведка шла за ужином. Корвус, оттаявший от дорожной скуки и материнской мази для поясницы, оказался кладезем: тридцать лет полевой работы, и все тридцать он готов был пересказывать, если поддакивать в нужных местах. Поддакивал я профессионально.

— …а дань, малой, хозяин брал не жизнями, вот что в сказках переврали, — Корвус грел руки о кружку. — Летописи ордена я читал, допуск имею. Он брал время. Обоз входил под гору, выходил через месяц, а люди думали, что прошёл час. И каждый такой обоз… — он пошевелил пальцами, — худел. Не телом. Люди возвращались какие-то… донашиваемые. Годы он с них снимал, вот что.

— А зачем ему годы? — спросил я, изображая детский ужас, который изображать почти не пришлось.

— А зачем тебе каша? — Корвус хмыкнул. — Жрёт он их. Время жрёт. Потому и запечатали, а не убили: как ты убьёшь то, что старше горы?

Я лежал потом без сна и складывал. Сущность ест время. Пропавшие обозы нашли пустыми, людей не нашли вовсе: ни живых, ни донашиваемых. Не почерк хозяина. Хозяин вернул бы, снятое время не в телегах же хранится.

А вот если кто-то снаружи ломает якорь и ему нужно топливо… Жизненная сила, например. Как в дешёвом колечке купца Ортвина, только оптом.

Я сел на лежанке. Колечко. «Слабое, накапливающееся, источник: предмет». Кустарная дрянь, вытягивающая жизнь по капле, всплывшая в обозе, который шёл именно этим трактом, за год до пропаж.

Кто-то испытывал инструмент.

Глава 21

Место последней пропажи стражи показали на второй день перевала: та самая узость, где когда-то рухнул мой карниз. Шесть телег стояли ровно, лошади в упряжи, мёртвые, но не тронутые зверьём, груз цел. Людей нет. Ни крови, ни следов боя, ни следов вообще.

Корвус развернул поисковые плетения и час ходил кругами, мрачнея. Ирэн стояла у скальной стены и смотрела на камень так, будто читала.

Я тоже читал. И у меня получалось лучше.

[Остаточный след: массовый забор жизненной силы. Давность: 9 дней. Проводник: наложенная сеть (кустарная). Направление отвода: вниз, 340 шагов]

Кустарная. Опять кустарная, как то кольцо. Вся эта махина, сожравшая разом двадцать человек, была слеплена на том же уровне, что медяшка с «удачей»: грубо, с утечками, на живую нитку. Мастер не вырос. Мастер разжился силой.

Проблема была стандартная: как сдать координаты, не сдав себя. Я потянул мать за рукав:

— Мам. Тут желтень по расселинам растёт, вниз по склону. Можно?

Мать глянула на меня, на склон, на Ирэн. Травница она была настоящая: желтень на такой высоте не рос, и она это знала. Ирэн, к которой был на самом деле адресован вопрос, знала другое.

— Стража с ними, — распорядилась магистресса. — Травы так травы.

Триста сорок шагов вниз по осыпи мы «искали желтень». На триста тридцатом стражник Дарг, тот самый, с обоза, встал как вкопанный: из-под завала мелкого камня, слишком аккуратного для естественного, тянуло холодом. Разобрали. Под завалом был лаз, а в лазе, уходя в темноту, блестели на стенах нити.

[Сеть отвода жизненной силы. Состояние: активна. Заполнение накопителя: 74%]

— Госпожу магистрессу, — хрипло сказал Дарг. — Бегом.

Пока бегали, я стоял у лаза и делал вид, что боюсь. Бояться было легко: сеть на стенах дышала, и через её нити, оттуда, снизу, на меня во второй раз в жизни смотрело то, что старше горы. Только теперь между нами не было трёхсотлетнего контура толщиной в крепостную стену.

[Неизвестный источник относится к вам: узнавание]

И следом, впервые словами, если это можно назвать словами. Не звук. Строчка в интерфейсе, там, где всегда писала только система:

[оно ворует моё. останови вора. плата будет]

Система, помолчав, добавила от себя, мелко, как сноску:

[Рекомендация: торговаться]

Глава 22

Ночью в лагере совещались взрослые, а я лежал в трёх шагах, официально спал и вёл собственное совещание с самим собой.

Расклад по данным Ирэн выходил такой: сеть тянет силу из якоря и из пойманных людей и сливает в накопитель. Накопитель на семьдесят четыре процента. При сотне произойдёт одно из двух: либо неизвестный мастер получит запас, с которым его не остановит и столичная Гильдия, либо, если Корвус прав в худших подозрениях, накопитель разрядят в якорь и снесут печать, чтобы поймать освободившегося хозяина в свою упряжь. Идиотский план? Безусловно. Кольцо с утечкой тоже было идиотским, что не мешало ему убивать.

— Резать сеть нельзя, — глухо говорил Корвус. — Она с якорем срослась. Дёрнем, посыплется печать.

— Ждать столичных две недели, — отвечала Ирэн. — Накопитель дойдёт раньше. Считай.

— Тогда бьём мастера. Найдём, где сидит… — сказал Корвус.

— Он сидит внутри, за сетью, и слышит её, как паук паутину. Мы туда шага не сделаем незамеченными, — ответила Ирэн.

Незамеченными. Я лежал и смотрел в звёзды. В лагере находился один человек, у которого противодействие чужому восприятию было прокачано девятью тысячами ночных повторений до состояния второй кожи. Этому человеку было шесть лет, и его мама спала рядом.

А ещё у этого человека было предложение сделки от заинтересованной стороны возрастом триста плюс лет.

Я взвесил всё, как учил папа-физик: честно, с записью допущений. Допущение первое: хозяин не врёт, и вор ему враг. Проверяемо: система читала его «узнавание» и «любопытство», но ни разу не прочла [ложь]. Допущение второе: «плата будет» не означает «съем последним». Не проверяемо. Допущение третье: если не сделать ничего, накопитель дойдёт до ста, и тогда варианты кончатся у всех, включая маму в трёх шагах от меня.

Третье допущение решало.

Я потянулся восприятием вниз, сквозь камень, к тому, что ждало, и впервые заговорил первым:

«Условия. Ты не трогаешь людей на тракте. Никогда больше. Дань отменяется. Взамен я глушу вора и его сеть».

Пауза была длинной, как геологическая эпоха. Потом:

[дорога скучна без дани. но триста лет в цепи скучнее. согласие. добавка: вора отдашь мне]

«Вора отдам Гильдии».

[гильдия отдаст его верёвке. верёвка это быстро. скучно. отдай мне]

Я подумал про пустые телеги и про двадцать человек, слитых в накопитель.

«По результату», — сказал я, и где-то под горой то, что старше горы, издало звук, который система, поколебавшись, записала как:

[смех]

Глава 23

План я сдал Ирэн утром, завернув в детскую упаковку: «а пусть дядя Корвус пошумит с той стороны, а сеть, наверное, можно не резать, а перекормить, мамка так клещей выжигает». Ирэн выслушала клещей с каменным лицом, сказала «выйди» и через час объявила диспозицию, в которой Корвус шумел с северного входа, стражи держали лаз, а «травница с сыном» отводились в тыл, к лошадям.

В тыл так в тыл. От лошадей до лаза было четыреста шагов, для Тихого колдовства десятого уровня расстояние рабочее.

Началось на закате. Корвус ударил с севера честной боевой землёй, гулко, на всю гору, и сеть на стенах лаза вспыхнула, разворачиваясь навстречу: мастер принял бой там, где его приглашали принять. А я сел у лошадей, закрыл глаза и пошёл по нитям.

Сеть была кустарная. Я знал её школу, я уже выжег её младшую сестру в купеческом сундуке, и я знал, где такие поделки текут: на стыках контуров. Только теперь я не лил ману, своей не хватило бы и на узел. Я делал то, о чём договорился ночью: открывал стыки. А в открытые стыки, снизу, из-под горы, било то, чему триста лет не давали бить.

Хозяин не разрушал сеть. Он пил её. Через мои аккуратные дырочки, узел за узлом, он высасывал из накопителя своё украденное время, и заполнение падало у меня на глазах: семьдесят четыре, семьдесят, шестьдесят один…

На сорока трёх мастер понял, что его грабят.

Сеть взвыла и хлестнула по единственному чужому присутствию, которое смогла нащупать: по цепочке моих вскрытий, назад, к источнику. Ко мне.

[Вы подверглись воздействию: Обратный поиск (ур. 14). Тихое колдовство (ур. 10): противодействие…]

Строчка мигала. Четырнадцатый против десятого. Я держал, как держат дверь плечом, чувствуя, как чужое внимание продавливает навык, и уже понимая, что не удержу, и тут снизу, по тем же нитям, навстречу поиску поднялось внимание другого калибра. Старое, спокойное, беспредельное, как сама гора.

Поиск смяло. Не отбило. Смяло, как муху газетой.

[Обратный поиск: источник подавлен]

[Заполнение накопителя: 12%… 4%… 0%]

А потом гора вздохнула. По-настоящему, всем массивом, так, что лошади присели, а с дальних склонов поехали осыпи. Из лаза, с северного входа, отовсюду выдохнуло тёплым, и сеть на стенах осыпалась ржавой трухой.

В наступившей тишине я услышал, как Корвус на северной стороне очень грязно и очень счастливо ругается: живой.

[до вора семьдесят шагов от северного входа. он оглушён. плата: за тобой должок в мою пользу, маленький вор чужих заклинаний. долги я помню триста лет]

[Скрытое достижение: «Сделка с горой». Интрига: ур. 3 → ур. 5]

Должок. Ну конечно. Бесплатным в этом мире был только пряник Бомбара, и то один раз.

Глава 24

Вора взяли через час, в семидесяти шагах от северного входа, оглушённого и придавленного, с ювелирной точностью, каменной плитой поперёк ног: гора выдала товар лицом и с упаковкой.

Я его увидел, когда стражи выволокли тело к кострам, и осмотр сложил последний кусок:

[Мэтр Корвус…]

Нет. Выдохнул. Не Корвус.

[Гельд, бывший подмастерье Гильдии (исключён). Ур. 26. Класс: маг (жизнь, искажённая школа). Состояние: истощение, перелом голеней. Известные работы: амулеты «удачи» (партия, 40 шт.)]

Партия сорок штук. Исключённый подмастерье, который двадцать лет варил проклятые побрякушки по трактирам, накопил на них силёнок и знаний ровно столько, чтобы найти в старых бумагах якорь и решить, что триста лет чужой работы можно снять как сливки. Не тёмный властелин. Халтурщик, доросший до катастрофы. Почему-то от этого было страшнее, чем от властелина.

Ирэн допрашивала его до полуночи и вышла от него постаревшей.

— Он не знал, что печать держит, — сказала она Корвусу, не заметив меня в тени у костра, или заметив и не посчитав нужным гнать. — Он думал, там просто склад силы. Двадцать человек слил в накопитель и не знал.

— Верёвка, — сказал Корвус.

— Верёвка, — согласилась Ирэн. — Столица утвердит.

«Верёвка это быстро. Скучно. Отдай мне». Я сидел у костра, смотрел в огонь, и должок ворочался во мне, как проглоченный камень. По результату, сказал я тогда. Результат лежал в палатке со сломанными ногами и, если верить осмотру, [состояние: ужас (перед горой)]. Он уже понял, рядом с чем колупался.

Я не отдал его. Хотите знать почему, потому что я хороший? Нет. Потому что в моей прошлой стране за меня такие вопросы решал суд, и это, как выяснилось, единственная привычка из прошлой жизни, которую я не готов был сдать даже горе. Верёвка так верёвка.

Ночью я сказал это вниз, сквозь камень, прямым текстом и приготовился торговаться.

[жаль]

пришло снизу. И, после паузы, длинной, оценивающей:

[принципы. у вора чужих заклинаний принципы. дороже платы. должок остаётся. расти, маленький. мне любопытно, во что]

— Взаимно, — сказал я вслух, в темноту.

У соседнего костра мать, не оборачиваясь, спросила:

— С кем разговариваешь, сын?

— С горой, мам, — ответил я.

— А. Ну поклонись ей от меня, — сказала травница Мила таким будничным тоном, что я понял: этой женщине я когда-нибудь расскажу всё, и она кивнёт и спросит, мыл ли я руки.

Глава 25