Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай

От автора

Вся наша жизнь - череда выборов. Мелкие, несущественные. Серьезные и даже судьбоносные. Сложные, спорные, вынужденные. Именно такой выбор ждет Варю и Захара. Им предстоит не только определить роль и место друг друга в своей жизни, но и встретиться со своим прошлым, вклинивающимся в их настоящее. И от их выбора зависит слишком многое. И что бы они ни выбрали, это решение их не отпустит до конца жизни.

Но, не буду забегать вперед. Читайте сами. Прочувствуйте эту непростую историю любви, которая начиналась так весело и беззаботно. Признаюсь, меня она помотала сильно. Высосала, опустошила, но, ставя точку в финале, я не переиграла бы ни одну сцену, даже самые спорные и неоднозначные - их особенно.

Приятного и эмоционального прочтения) Ваши эмоции - моя лучшая награда. Очень жду вашу обратную связь, каждый отзыв важен для меня. Только прошу без спойлеров по сюжету.

А теперь, переворачивайте электронную страницу,

Кабарга и Олень уже вас заждались. Ах, да, толстяк Пушок тоже)

Крепко обнимаю.

С любовью, ваша Тамуна Менро.

Пролог.

Поселок Аршан, республика Бурятия.

— Их слишком долго нет. Я уже волнуюсь. Дернул их черт туда поехать именно сегодня, — ворчит и ворчит Даша, поджимая под себя ноги на чрезмерно большом диване в гостевом доме, и никак не может найти удобную позу.

Ее тело отказывается расслабиться, с каждой минутой ожидания тяжелея и напрягаясь все больше. За шумным сотрясением воздуха девушка прячет не просто волнение – панику. Подруга, у которой сегодня день рождения, уже давно должна была вернуться или, как минимум, выйти на связь.

— Даша, не накручивай себя, — отмахивается от нее Саша, лениво листая ленту в социальных сетях. — Им нужно провести время вдвоем. И они выбрали такой романтичный способ. Только представь: снег, горы, чистый воздух, и она крепко обнимает его сзади, держится за него изо всех сил. — Мечтательно вздыхает, улыбаясь своим мыслям, и медленно возвращается взглядом к Даше. — Тебе опять скучно? Расслабься и получай удовольствие. Мы успели и праздничный стол для Варвары организовать, и фотосессию устроить. Лучше посмотри, какие фотографии получились, — она открывает галерею в телефоне и демонстрирует яркие снимки. — Твоя идея с купальниками на фоне парящей реки и снежных гор просто отпад. Это тебе не заезженные Мальдивы или горы в Швейцарии, а российская глубинка. Настоящий русский экстрим.

— Это надо умудриться поставить рядом слова “заезженные” и “Мальдивы”, — язвит Даша на снобство эффектной блондинки. Ее коробит такое пренебрежение к дорогим путешествиям и вообще к деньгам, ведь она зарабатывает каждый рубль кровью, потом и своим временем. — Вы абсолютно не цените того, что можете себе позволить. Давай махнемся местами? Ты будешь пахать с утра до ночи на двух работах, а я, так уж и быть, полежу за тебя с книжкой и бокалом мохито на безлюдном пляже заезженных Мальдив. И могу даже вздыхать над бренностью мирской жизни, изображая во взгляде вселенскую грусть. И жертвовать деньги на спасение популяции морских котиков.

— Да ценю я, ценю! — Саша поднимает правую бровь в легком раздражении. — Не хотела тебя задеть заезженными Мальдивами. Это мой уровень нормы. И я не собираюсь извиняться и подбирать слова, чтобы ненароком тебя не обидеть. Даш, это просто моя жизнь.

— Выпендрежница... — закатывает глаза девушка в нежелании продолжать бессмысленный спор. — Сытый голодного вряд ли поймет. Скорее, поимеет.

По большому счету, Даше все равно и на Сашу, и на ее образ жизни, и на ее баснословно роскошный уровень нормы. Сейчас ее волнует одно: где Васнецова, которая вместе с большой компанией друзей Захара с утра пораньше поехала кататься на снегоходах.

— И как Варвара тебя выносит? — жена Гордея Романова, с которым у переживающей девушки сразу что-то пошло не так, продолжает дразнить новенькую в их компании.

— Могу спросить тебя о том же, — резко бросает та в ответ, встает и подходит к окну: практически ничего не видно от усиливающегося снегопада, к которому добавляется еще и метель.

Нехорошее предчувствие холодит изнутри, словно вся зима забралась к ней под кожу и зудит, чешет, даже раздирает обычно стабильную нервную систему.

— Девчонки, завязывайте вы уже с этими покусываниями. Две стервы в одном помещении или поубивают друг друга, или станут лучшими подругами. Что выбираете? — Карина Дружинина, жена друга Захара, берет одной рукой дочку Саши Есению, а второй — кувшин с горячим безалкогольным глинтвейном, подливает его в пузатые новогодние кружки с нарисованными оленями и присаживается на диван. — Саш, твой глинтвейн лучший в мире! Ради него мы дружно закрываем глаза на твою периодическую заносчивость и аристократический сарказм. — На мгновение Даша поворачиваюсь к Карине, в который раз отмечая, какая же подтянутая у нее фигура, хоть она и прилично старше ее. Она о такой форме только мечтает, но слишком ленива, чтобы мучить себя до изнеможения в спортзале. Даша лучше не будет есть! Отворачиваясь, она прижимается лбом к ледяному стеклу и закрывает глаза, пока Карина делится и своими переживаниями: — А наших и правда долго нет. Оставили нас тут готовить и смылись. Деловые! Да, Лиза?

Карина все никак не может подключить к спонтанному девичнику найденную дочь Захара, с которым ее муж Артем Дружинин дружит со времен службы в армии. Девушка явно чувствует себя не очень уютно и не знает, куда себя деть, о чем говорить и чем занять руки, которые постоянно вытирает о скомканную на коленях сервировочную салфетку красного цвета с красивыми рюшами по краю.

— Я – Соня, — медленно и четко проговаривает дочь Захара. — Не Лиза, — и добавляет с едва уловимой толикой злости: — Не нужно меня так называть.

Ей непросто в компании отца и ее чувства можно понять. Девчонка проводит старый год разрушением всех основ своей жизни, узнав, что ее отец жив и искал ее все эти годы. Что с рождения она носила другое имя, но мама, заметая следы прошлого, изменила имена-фамилии себе, дочке и даже своей маме. А сейчас Новый год она встречает в незнакомом месте, с новыми людьми, согласившись на уговоры отца. Его она пока называет Захаром, не решаясь перейти на более близкую, семейную терминологию.

Захар с мамой Сони-Лизы безумно любили друг друга, и дочь стала для них настоящим подаркам. Но их семья не пережила испытаний — Захара посадили в тюрьму, и мама выбрала для дочки жизнь без ненужного стресса, вдали от низкого социального статуса отца и его опасного криминального прошлого.

Даша медленно разворачивается к присутствующим и одновременно с этим Саша подпрыгивает на месте от входящего телефонного звонка. Карина нервно встает, бултыхая ноги маленькой Есении из стороны в сторону, держа ее за подмышки, чтобы малышка увлеклась новым развлечением и не просилась к матери. Соня комкает несчастную салфетку в кулаке так, что ее практически и не видно. Тоже волнуется, хоть и старательно это скрывает.

— Да, Гордей, — Саша ставит звонок на громкую связь, подчиняясь шептанию и активной жестикуляции руками Карины.

— У нас тут… ЧП...

Из-за плохой мобильной связи голос ее мужа прерывается. Саша заметно выдыхает, ведь Гордей, очевидно, в порядке, в то время как остальные в комнате перестают дышать. И только Есения недовольно требует от Карины продолжать ее крутить, но девушка никак не реагирует, даже когда ребенок вцепляется в ее длинные русые волосы и настойчиво оттягивает их на себя.

Карина вырывает телефон у Саши, пересаживая ей на руки дочь, и кричит Гордею:

— Артем где?! — она совсем не обращает внимания на оставшиеся в кулачках Есении волосы. Их спасением занимается Саша, осторожно убирая пальчики девочки и отвлекая ее несуществующей птичкой за окном.

Бульканье в телефоне добавляет тревожности и нагнетает и без того напряженную обстановку. Даша подходит к Карине и слегка обнимает ее, сдерживается, чтобы не забрать у нее телефон до ответа Гордея и не начать орать в трубку, требуя дать ей подругу.

— С Темой… — бульканье, — все в порядке…

Карина плюхается на стул и аккуратно кладет телефон на стол и наклоняется к нему лицом в ожидании новых подробностей о других участниках поездки.

После очередного шипения, бульканья и треска звонок обрывается. Карина выпрямляет спину, убирает руки со стола, словно поранившись о его поверхность. Она извиняется взглядом за то, что остальные не успели поговорить.

Саша с дочкой на руках берет телефон и тут же набирает номер Гордея, но он уже вне зоны доступа. После многочисленных безрезультатных попыток дозвониться хоть до кого-то не на шутку обеспокоенные девушки, как по команде, кладут свои телефоны в стройный ряд “лицом” вверх. Они избегают взглядов друг друга.

Наступает резкая тишина. Она по-змеиному заползает в вены, заполняя их ядом неизвестности и страха. А надежда… она робко стучит в окна хлопьями снега, налипая на него белыми сгустками, шепчет, успокаивает, что все будет хорошо, просит ее впустить, принять во внимание. Но ее никто не слышит.

Глава 1.

Захар.

За несколько дней до этого.

Детский дом, Екатеринбург.

Это не шуба Деда Мороза, а камера пыток с эффектом сауны. Под белой искусственной бородой моя собственная вот-вот станет мочалкой. Грим неприятно стягивает кожу. Как девушки ежедневно насилуют свою кожу этой краской? Моя — все время чешется, и я то и дело ерзаю мышцами носогубки, пошевеливая застывающее под слоем грима лицо.

Тело прямо сейчас требует отловить в зале самую симпатичную докторшу, устроить для нее стриптиз, скинув невыносимо жаркую шубу, и запереться с ней дома на пару дней. От мыслей, что сделаю с ней за эти 48-72 часа, начинаю заводиться.

Эта зубная фея с острым языком, попкой-орехом и скорым на расправу кулаком с ума меня сводит. Хочу взбалмошную стерву. До безумия. В армии после сигнала дневного1[1] “рота, подъем!” нужно было успеть одеться, пока горит спичка. Я же в полной боевой готовности, как только ее вижу! Дневальный не успел бы чиркнуть спичкой!

А пока моя женщина-кошка ждет моего выхода вместе с ребятней детского дома в зале с елкой, я громогласно тренирую фирменное “хо-хо-хо” Деда Мороза. В меня вселяется азарт от спонтанной сказочной роли вместе с духом детства и, когда моя напарница Снегурочка отворачивается — превращаю посох с наконечником из разноцветной мишуры в посох Бо, легендарное оружие черепашки ниндзя Донателло2[2], и кручу его над головой.

После усыновления я зачитывался историями про зеленых мутантов и их учителя крысу Сплинтера3[3]. В детском доме, где я рос до семи лет, таких книг не было. А читать я научился рано, в пять. Этот факт особенно умилял моих воспитателей, и они демонстрировали меня как редкую зверушку всем, кто приходил “посмотреть” детей. Только предпочтение отдавалось более мелким и менее проблемным. А мое “шило в жопе”, как мне говорили, отбивало всякое желание стать обладателем умного ребенка. Я был сорванцом, из которого можно было делать энергетики, начинку для вечного двигателя или топливо для ракеты. Неудобный непоседа покорил молодую пару, у которой до меня случилось три выкидыша подряд, как потом мне рассказала приемная мама.

Имя “Захар” было написано на записке, вместе с которой меня подкинули в детдом в потрепанной коляске красного цвета. В поношенном девчачьем вязаном костюме и такой же девчачьей шапке не по размеру. На клочке бумаги было только имя и дата рождения. В кулачке у шестимесячного пацана, оказавшегося ненужным родной матери, была зажата самая обычная сосновая шишка, с которой я категорически отказался расставаться. Фамилию мне выбрали в честь шишки.

О начале моей жизни мне рассказала старая повариха в детдоме, которая меня жалела и подкармливала домашними булочками с сахаром и маком. Она же и научила меня читать. У бабы Нюры, как я ее называл, даже сохранилась моя фотография с той коляской. Снимок хоть и черно-белый, но я в деталях помню этот ржаво-красный цвет, скрип старых несмазанных колес. Наверняка, и об этих деталях я услышал от бабы Нюры, а потом придумал, что помню сам.

Эта история с коляской, розовой шапкой и шишкой давно не вспарывает мне душу. Так, слегка царапает. И сейчас, готовясь к выходу к детям, как и я оставшимся без родительского участия на попечении у государства, она нет-нет, да и оставляет на мне свои незримые отметины ржаво-красного цвета. Пытаюсь разогнать их волшебным посохом Деда Мороза. Как ни странно, получается.

— Хо-хо-хо, — наигранно весело выдавливаю из себя, не для роли, чтобы еще раз напомнить: волшебство может случиться в жизни каждого, каким бы недостижимым оно ни казалось.

Мое усыновление стало именно таким. И, более того, мне повезло с настоящими родителями, которые растили меня как родного и не скрывали от меня правды, повторяя снова и снова, что узы настоящей семьи сильнее крови и генетики. Они всегда верили в меня, даже когда вытаскивали мелким засранцем из полиции за очередное хулиганство, разбирались с родителями пацанов, которым я навалял во дворе или классе. Всегда верили в меня даже больше, чем я сам.

Это они писали мне каждый день в тюрьму, продолжая крепко держать и опоясывать меня узами семьи. Родители погибли в автокатастрофе, когда ехали встречать меня из тюрьмы. Вся моя жизнь под фамилией Шишкиной — это череда бед, наступающих друг другу на пятки, с небольшими и редкими вкраплениями чего-то хорошего. И появление в ней Васнецовой как яркий свет, который прогоняет тьму. Свет, за который я держусь, напитываюсь им, становлюсь его частью.

Сегодняшнее незапланированное выступление нужно мне не меньше, чем этим мальчишкам и девчонкам. Я хоть и давно вырос, но все также отчаянно нуждаюсь в чуде, в которое уже практически и не верю.

Я хочу найти свою дочь. Голубоглазого ангела с пухлыми ярко-красными щеками от аллергии на материнское молоко. Настя, моя жена, под тот наш последний совместный Новый год не сдержалась и наелась мандаринов, которые и высыпали потом на лице моей крошки.

Эти щеки… Их цвет и шершавость я тоже помню до сих пор. Как и запах печенья от моего ребенка, который появлялся и становился физически осязаемым, когда она спала. А как она прижималась к моей щетине и терлась о нее, заливаясь смехом до икоты… Обвивала своими ручками мою шею, крепко-крепко…

Как же мне ее не хватает. Прошло столько лет, а отчаяние и боль от этой потери продолжают мучить меня каждый гребаный день. И только Варя, с ноги, точнее с кулака, ворвавшаяся в мою жизнь, одним своим присутствием умудряется отвлечь меня от тягостных воспоминаний и учит заново радоваться жизни и получать удовольствие от самых простых вещей.

Я думал, что никогда уже не влюблюсь и не ввяжусь в постоянные отношения. Не верил, что смогу еще испытать сильные чувства, ведь я так любил, буквально, боготворил Настю, которая меня дождалась из армии. Мне она казалась неземным созданием. Чистым, непорочным, любящим. Ее несуществующий нимб, который я выдумал, теперь видится иначе — это венок из колючей проволоки предательства. И он до сих пор на моей голове.

Варвара. Она изменила все, сама того не зная. Эта бесстрашная кабарга ослабила тиски колючей проволоки, накрыла израненную душу теплыми ладонями, шепча в самые темные ее уголки “Я выбираю тебя. И всегда буду.” И я ей верю. Она моя. Не идеальная. Не тихоня с маской-ангельским личиком. Варя абсолютно земная девушка. Смешная, вспыльчивая, горячая. Настоящая. Такая, что я горю вместе с ней, чувствуя себя снова живым. С ней я вспоминаю давно забытый вкус радости. Да я на обычный снегопад теперь смотрю иначе! Банальные снежинки вызывают неконтролируемую улыбку! Шишкин и улыбка! Гордей хотел скорую вызывать, когда я зашел в офис с улыбкой на всю рожу. Тот глазам своим не поверил и начал подтрунивать надо мной, требуя инопланетян вернуть на Землю его друга с траншеей из морщин на лбу и между бровей. Этот шутник грозился вызвать людей в черном4[4] и каверзными вопросами испытывал меня на подлинность!

Видел бы меня друг сейчас! Точно скорую бы вызвал! Или дурку. Шишкин в костюме Деда Мороза. И, черт возьми, мне это нравится!

— Хо-хо-хо! Давай, внучка, тебя уже ждут! — Подмигиваю напарнице в костюме Снегурочки и выталкиваю ее за дверь, к ребятне. А примерно через десять минут и мой выход. Снова играюсь посохом, представляя себя мультяшкой-мутантом, и ржу сам над собой.

Сейчас отыграю свою роль, поздравлю шпану, и поедем с Варей домой. Домой. В груди разрастается жар от такого простого, но такого значимого слова. Наш с Варей дом. Сегодня мы наряжаем елку. Нашу первую елку. И свой лучший “подарок” я распакую прямо под ней сегодня же. Готовься, Варя, у Деда Захара и его посоха на тебя огромные планы!

В зале для мероприятий гаснет свет и дружный гул из детских позывных “Дед Мороз” дает мне команду на фееричное появление. Музыка с имитацией тройки лошадей новогоднего волшебника включает во мне убойную дозу и без того зашкаливающей энергии. И Дед Мороз врывается в шум, гам и восторженные глазенки малышей, которые отчаянно все еще верят в чудо. Пулей в мозгах застревает старая мысль взять ребенка из детдома на воспитание, как мой друг Артем Дружинин. Уверен, что из меня получится хороший батя, каким я не смог стать для своей дочки. Крепче обхватываю пальцами волшебный посох и на секунду зажмуриваю глаза, про себя загадывая найти Лизу, нарожать с кабаргой маленьких Варюх и взять самого вредного пацана из детдома. Такой большой мальчик ты, Захар Шишкин, а по-прежнему желаешь всего и сразу. А жизнь она ведь та еще засранка, любит обламывать по-крупному.

Я так вовлекаюсь в постановку, что некогда даже искать Варю в зале. Малышня выжимает из меня все соки, соревнуясь в этом с шубой Деда Мороза, пропитавшейся моим потом. С языком на плече, запыхавшийся, как после хорошего кардио в спортзале, слушаю стишки от мальчишек и девчонок. Слов практически не могу разобрать, но киваю каждому из них так, будто ничего круче до этого и не слышал. Так и есть! Хочу раздавать конфеты из своего мешка горстями не за стихи, а просто так, за их улыбки, но боюсь, что организаторы могли не рассчитать количество конфет с запасом и кому-то не достанется сладость.

Эти дети не умеют врать, у них на лице написаны все эмоции: они хотят любить и быть любимыми. Хотят веселиться и удивляться не подаркам даже, а самому факту внимания и сюрприза. Они ничего не требуют. А иногда даже и не ждут. Их желания на тех бумажках, что показала мне Варя и девчонка-активистка Соня, выпотрошили из меня душу. Особенно от старших пацанов. Термобелье. Термобелье! На Новый год! Мягкая игрушка. Шарф в стиле Гарри Поттера5[5]. Термокружка. Или еще: лампа для маникюра, чтобы, как приписала для неравнодушных помощников Деда Мороза четырнадцатилетняя Катя, делать ногти подружкам в центре бесплатно и чужим – за деньги.

В мире непрекращающегося потребительства, когда на свалку отправляются мешки с надоевшей одеждой и разонравившимися покупками, повседневные траты, которые многие даже не замечают – роскошь и предел мечтаний для детдомовцев и детей из малообеспеченных детей. У меня нет иллюзий, что можно помочь всем, или моральных перекосов – ужимать себя, помня о бедности других, но сам факт, что в моей стране есть шестнадцатилетний Серега, который не может просто так получить термобелье, или Катя, которая в свои четырнадцать уже понимает необходимость зарабатывать самой, просто убивает.

А моя Лиза… О чем она мечтает? Все ли у нее хорошо? Может ли купить себе мягкую игрушку и сходить в кино с подругой? Кого называет “папой”?

К моменту, когда все речи произнесены, общие фото сделаны и конфеты подарены, вся ребятня с диким гулом несется в свои спальни за подарками. Пусть они их порадуют!

Девчонка-активистка что-то мне щебечет, делает селфи со мной, а я машу рукой в рукавице Варе, которая уходит из зала. Оттягиваю к груди бороду, шумно выдыхаю, а улыбка сама собой растягивает губы и поднимает их уголки в предвкушении времени только вдвоем. Неспешно поворачиваюсь на нависшую надо мной фигуру и не сразу понимаю, почему не могу оторвать от нее взгляд, всматриваясь в застарелые шрамы и стянутую хаотичными бороздами кожу на лице. Не имею привычки разглядывать увечья, тем более у женщин, но тут…

До боли, до выкручивающихся суставов, знакомые глаза. Рот. Волосы.

Твою мать.

Я будто прыгаю в прорубь с ледяной водой в крещенские морозы. У меня перехватывает дыхание. А пульс трясет меня изнутри, заходится в адреналиновых конвульсиях.

Не может быть... Мотаю головой из стороны в сторону. Я грохнулся в обморок от теплового удара и глючу? Еще мотаю головой, не замечая никого вокруг. Только ее.

Эти глаза… Рот… Волосы… Они слишком долго были для меня всем, что важно в этой жизни, а потом они же и убили, предав в сложный момент. Слишком сильно я хотел выскоблить предательский образ из памяти и вышвырнуть вон из сердца, но он настырно гонялся за мной во снах, мерещился в толпе – слишком долго, слишком мучительно, чтобы сейчас я мог не узнать за этими жуткими изменениями во внешности бывшую жену. После того, как меня посадили, она украла моего ребенка и испарилась, обрубив все концы.

Настя не плод моего воображения. Она реальна. Стоит рядом со мной и сначала беззвучно открывает и закрывает рот, расширяя глаза. Потом прижимает ладонь к губам. Рука тоже испещрена блеклыми выпуклыми рубцами. Она тут же одергивает руку от лица, пряча ее от моего взгляда, пятится назад. Но сама же останавливается одновременно с тем, как я дергаюсь к ней и вцепляюсь руками в ее плечи, сжимая тонкие мышцы на костях предплечий. Намеренно делаю больно. Жду, что взвизгнет, подаст голос, начнет сопротивляться. Даже не знаю, зачем мне это. Чтобы еще раз убедиться, что это она?!

Настя вся сжимается, уменьшается в размерах, замирает, часто дышит как загнанный в западню зверек, понимающий, что все пути для отступления уничтожены.

Врезаюсь ненавистным взглядом в когда-то любимое лицо. Выжимаю пальцами из нее хоть какой-то скулеж. Но она упрямо молчит, до крови кусая нижнюю губу и морщиня и без того истерзанный рытвинами шрамов лоб.

Внутренний зверь сжирает меня изнутри, требует вырваться на свободу и победно зарычать. Во всю глотку. Только вот вместе с ним на волю прошмыгнут, сквозь все мои внутренние заслоны, и другие чувства, которые я так долго отрицал, убеждая себя, что они самоуничтожились моим волевым решением.

Я любил ее. Безнадежно, отчаянно, всецело. И сейчас я вижу не только ее шрамы. А ее саму. Прежнюю Настю. Ту девушку, с которой мы наперегонки бежали в ЗАГС, шлепая грязными башмаками по осенним лужам. Мать моего ребенка. Жену, сон которой всячески оберегал, пока наша малышка закатывалась плачем ночами, а я кружил с ней на руках по небольшому залу, закрыв дверь в спальню. Всего через несколько часов мне уже надо было вставать и идти зарабатывать бабки, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась. Помнит ли она все это?! И вместе с тем я вижу женщину, которая наплевала на все это и одних махом перечеркнула все, что между нами было.

Настя поднимает на меня взгляд. По ее щекам сползают две одинокие слезинки. От страха, что попалась? Жалости, что так паршиво закончила нашу семейную жизнь? Понимания, что ей придется вернуть мне дочь?

— Захар, — умоляюще шепчет израненными губами.

Борюсь между тем, чтобы свернуть ей шею и снять большими пальцами следы от слез. Ведь когда-то я клялся, что никогда не стану их причиной. Получается, обманул. Как и она меня. Квиты.

— Захар? — Кто-то тянет меня за плечо. Конвульсивно сбрасываю отвлекающее прикосновение. Но блеющий зов повторяется: — Захар?

Поворачиваюсь. Заноза-Соня вопросительно и даже пугливо смотрит на меня, но тут снова прорезается голос у Насти, только теперь он звучит тверже:

— Выйдем? Пожалуйста.

Я, не отвлекаясь на прицепившуюся ко мне сзади девчонку, отпускаю одну руку с плеча Насти, а второй тащу ее к выходу, бросая Соне:

— Не сейчас.

Когда мы оказываемся в коридоре, в котором беспорядочно, суетливо снуют люди, нащупываю в кармане шубы телефон, чтобы позвонить Варваре, предупредить, чтобы ждала в машине. Не хочу делать ее свидетельницей нашей встречи с Настей. От нее уже пришло сообщение: “Жду тебя в машине. Твоя одежда у заведующей, не стала забирать”. Она словно чувствует, угадывает мои мысли. Варвара… Я сейчас не в том состоянии, чтобы спокойно ей все объяснить. В шаге от срыва. И эти мои эмоции предназначены только одной женщине. Предательнице, что послушно перебирает ногами, безмолвно подчиняясь мне.