Абсолют. Черные лилии
- -
- 100%
- +
— Так что ешьте, господа. Пока еда в этом мире еще не пахнет сырой землей и отчаянием.
Отец перевел взгляд с меня на Лану и Лию, и его лицо на мгновение смягчилось, хотя в глубине глаз всё еще таилась тревога.
— Завтра мы все выйдем в город, — произнес он, и Лана с Лией синхронно подались вперед. — Вам всем нужно сходить на рынок, посмотреть главную площадь. Кер-Морант — это не только стены Академии, это сердце империи. Вы должны увидеть его своими глазами.
Лана восторженно охнула, уже представляя, как её новое платье будет смотреться на фоне столичного мрамора. Но Стерн поднял руку, призывая к тишине:
— Вы пойдете с Мартой. Она знает каждый закоулок этой площади и, что более важно, она знает, чьих глаз там стоит избегать.
Марта, до этого хранившая молчание, издала короткий, сухой смешок. Она откинулась на спинку кресла, вертя в пальцах пустой бокал.
— Рынок? — Марта вскинула свою острую бровь, и в этом жесте было столько скепсиса, что Лана невольно втянула голову в плечи. — Главная площадь? Что ж, Стерн, это блестящий план, если ты хочешь, чтобы у твоих девчонок закружилась голова от блеска дешевой бижутерии и запаха жареных каштанов.
Она медленно отставила бокал и посмотрела на отца семейства как на ребенка, который только что предложил погладить спящего медведя.
— Главная площадь сейчас кишит ворами, гадалками и шпионами всех мастей, которые слетаются на запах золота, как мухи на... — она сделала паузу, — на тот самый суп из жаб, о котором мы говорили.
Марта перевела взгляд на притихших сестер и вдруг смягчилась, хотя сталь в её голосе никуда не исчезла.
— Может быть, мы лучше сходим в Храм? — предложила она, и это прозвучало не как вопрос, а как стратегическая корректировка плана. — Девочки ведь его не видели, а это единственное место в Кер-Моранте, где тишина еще имеет какую-то цену. К тому же, Храм Первородных стоит того, чтобы увидеть его витражи, пока их не засыпало пеплом новой войны.
Она снова повернулась к Стерну, постукивая пальцами по столу.
— А после Храма, — Марта хитро прищурилась, — может быть, лучше я отведу их в Торговые ряды? Не на ту свалку для туристов, которую ты называешь рынком, а в настоящие Ряды. Там, по крайней мере, товары пахнут кожей и пряностями, а не отчаянием и карманными кражами.
Марта окинула сестер взглядом, в котором читалось нечто среднее между жалостью и азартом полководца перед безнадежным сражением. В её глазах вспыхнул опасный огонек.
— Торговые ряды, Стерн. Только так. Если уж и бросать их в этот... — она запнулась, подбирая слово, и брезгливо повела рукой в сторону окна, за которым гудел Кер-Морант, — в этот огород, то явно не через главную калитку, где их оберут до нитки.
Она сделала паузу, и на её губах заиграла странная, почти хищная ухмылка.
— Мы сделаем по-другому. Мы зайдем через, кхм, — Марта внезапно поперхнулась, прикрыв рот ладонью и на мгновение отведя взгляд, будто подбирая слово, которое было бы достаточно приличным для ушей юных провинциалок. — Через… задний вход…
— Что это значит? — Стерн нахмурился, его кулаки на столе сжались. — У Торговых рядов есть парадные ворота, охраняемые городской стражей. Зачем тебе вести их через трущобы?
Марта медленно опустила руку, и на её лице снова воцарилась маска ледяного спокойствия, хотя в глубине глаз плясали насмешливые искры.
— Парадные ворота — для тех, кто хочет, чтобы их пересчитали, взвесили и записали в долговые книги еще до того, как они купят первый фут ткани, — отрезала она. — «Задний вход» — это не дыра в заборе, Стерн. Это сеть переулков, там нет стражи, зато есть люди, которые ценят тишину выше золота.
Она перевела взгляд на меня, задержавшись на моем небесно-голубом платье.
— В Кер-Моранте всё самое важное происходит именно там. Парадные входы — для парадов и казней. А жизнь, информация и настоящая власть текут через те самые «задние входы», о которых порядочные дамы предпочитают не вспоминать за ужином. Я хочу, чтобы девочки увидели город без грима. Чтобы они почувствовали его запах.
Марта снова пригубила вино, и её бровь вскинулась в немом вызове.
— Если ты хочешь вырастить из них тепличные цветы, Стерн, веди их сам через площадь под фанфары. Но если хочешь, чтобы они выжили, когда этот «огород» из города начнет зарастать сорняками войны… предоставь их мне. Я покажу им те двери, которые никогда не запираются, если знаешь, как в них постучать.
Стерн на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь подавить нахлынувшие воспоминания, в которых методы Марты явно играли не последнюю роль. Он тяжело вздохнул, и этот звук больше напоминал скрежет металла по камню.
Он посмотрел на Марту долгим, понимающим взглядом — взглядом человека, который делил с ней не только хлеб, но и кровь на полях сражений.
— Твои методы всегда были… специфическими, Марта, — проворчал он, качая головой. — Порой мне кажется, что ты до сих пор планируешь «затяжной маневр на чужой территории», а не поход за хлебом и кружевами.
Марта даже не дрогнула, лишь чуть крепче сжала ножку бокала. Девочки переглянулись: Лана нахмурилась, пытаясь понять, о каком «маневре» говорит отец, но я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Но я слишком хорошо тебя знаю, — продолжил Стерн. — Если ты решила показать им «изнанку», я не смогу тебя отговорить...
Марта лишь сухо кивнула, принимая это как высшую степень согласия, на которую только был способен этот упрямый кузнец.
— Оставим сантименты для тех, кто верит в сказки, — отрезала она, вставая из-за стола. — Ужин окончен. Девочки — в постель. Завтра вы узнаете, что такое настоящий город. И поверьте, это знание будет горчить сильнее, чем мой самый крепкий эль.
Я сидела на краю своей огромной кровати, вглядываясь в густые тени сада за окном. Небесно-голубое платье было аккуратно сложено на кресле — теперь, без него, я снова чувствовала себя просто Нес, но тишина комнаты всё ещё хранила отголоски стального голоса Марты.
В дверь тихо, почти по-заговорщицки, поскреблись. Не успела я ответить, как створки разошлись, и в комнату юркнули Лана и Лия. Они уже были в ночных сорочках, с распущенными волосами, и выглядели так, будто вернулись в детство, когда они прятались от грозы под одним одеялом.
— Ты видела её лицо? — Лана с разбегу запрыгнула на кровать, заставив перину мягко спружинить. — «Мёртвые Ущелья», «затяжные маневры»... Наш отец и эта Марта стоят друг друга! Они говорят так, будто мы не в Торговые ряды идем, а собираемся брать штурмом дворец императора.
Лия присела на край, задумчиво накручивая локон на палец.
— Марта очень странная, Нес. Она пугает нас этими «задними входами» и жабами, но мне кажется, она просто… — Лия запнулась, подбирая слово, — просто засиделась в этом огромном доме в одиночестве. Все эти её «страшилки» — это просто столичный способ казаться важной.
— А ты, Нес? — Лана легонько толкнула сестру в плечо. — Ты сидела там такая серьезная, будто веришь каждому её слову. Неужели ты правда думаешь, что на рынке у нас «вытащат душу»? Это же просто рынок! Бернард рассказывал, что там продают сахарных птиц и шелковые ленты, которые меняют цвет на солнце.
— Марта не похожа на человека, который тратит слова впустую, — тихо ответила я, глядя в окно, где вдали, над крышами, холодным светом мерцали обсидиановые шпили Академии. — И отец… вы же видели, как у него дрогнул кубок. Он боится не карманников на площади, Лана.
— Ой, да брось! — Лана фыркнула и повалилась на подушки. — Отец просто устал с дороги, а Марта любит набивать себе цену. Завтра мы наденем наши лучшие ленты, пройдем через этот её «секретный вход» и увидим, что столица — это просто очень большая деревня, где вместо коров — кареты, а вместо кузницы — Храм. Вот увидишь!
Сестры еще долго шептались в темноте, не желая отпускать этот вечер. Их голоса, полные предвкушения, переплетали между собой названия тканей, форму новых туфель и яркие ленты, которые они надеялись отыскать в Торговых рядах. Лана даже вспомнила о каких-то редких семенах цветов, которые Бернард упоминал в своих сказках — она была уверена, что в столице они растут прямо на мостовых.
Наконец, утомленные дорогой и впечатлениями, они пожелали мне спокойной ночи и ускользнули в свою комнату, оставив после себя лишь легкий шлейф аромата мыла и беззаботного смеха.
Я осталась одна. Я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Сад внизу казался черным океаном, а шпили Академии вдалеке — холодными иглами, пронзающими небо. Мысли снова и снова возвращались к Марте. Почему эта женщина разговаривает как солдат? Почему в её глазах застыла такая горечь, когда она говорила о голоде и «задних входах»?
Всё это выглядело пугающе странно. Кер-Морант не был похож на те картинки, что рисовал в моей голове Бернард.
«Я жила в вакууме», — вдруг отчетливо поняла я. В Брин-Мире мир казался маленьким, честным и понятным: есть жар горна, есть стук молота и есть лес. Но здесь, за этими стенами, мир был другим — многослойным, коварным и пахнущим не только розами, но и старой кровью. Я чувствовала, как эта новая реальность медленно просачивается в душу, разрушая привычный покой.
— Что же ты принесешь мне завтра? — прошептала я в пустоту ночи.
Ответа не было, только ветер тихо шелестел в кронах деревьев, словно перелистывая страницу книги, которую уже нельзя было закрыть.
Глава 6. Старые шрамы
Дом погрузился в ту глубокую, вязкую тишину, которая наступает в Кер-Моранте лишь за несколько часов до рассвета. Лана и Лия уже давно видели сны о шелковых лентах, а Нессира, измученная мыслями, наконец провалилась в тяжелое забытье.
Но внизу, в столовой, всё еще горела одна-единственная свеча. Она оплывала, бросая длинные, ломаные тени на стены. Стерн сидел за столом, тяжело опустив голову на руки. Перед ним стояла нетронутая чаша с вином.
Скрипнула половица. Марта вошла бесшумно — старая привычка, которую не стерли годы мирной жизни. Она больше не была той чопорной хозяйкой в строгом платье. В ней чувствовалась генеральская выправка и тяжесть вековых знаний.
Стерн даже не поднял головы, но его плечи напряглись, а голос прозвучал как глухой рокот из-под земли:
— Полог работает? — он наконец взглянул на неё, и в его глазах отразился страх, который он никогда не позволил бы себе проявить при детях.
Марта коротко, едва заметно кивнула, касаясь пальцами воротника.
— Естественно. Ты же знаешь, я не люблю лишних ушей.
Стерн прищурился, оглядывая темные углы комнаты, словно не доверяя даже воздуху столицы.
— Не на весь дом, Марта. Полог на комнату?
Марта остановилась как вкопанная. Её взгляд мгновенно заледенел, а спина выпрямилась так, будто её ударили хлыстом. Она сделала шаг к столу и посмотрела на Стерна сверху вниз с таким ледяным презрением, что пламя свечи между ними испуганно дрогнуло.
— Стерн, я тебе не дворовая девка, — отчеканила она, и в её голосе лязгнула настоящая боевая сталь. — Если я говорю, что тишина обеспечена, значит, даже Тени не узнают, что мы вообще здесь дышим.
Она опустилась на стул напротив него, всё еще сверля кузнеца гневным взглядом.
Стерн подался вперед, так что свет свечи выхватил глубокие тени в его глазницах. Его голос упал до едва различимого шепота, который, казалось, вибрировал в самих досках стола:
— Он знает, Марта?
Марта медленно покачала головой. Она смотрела не на Стерна, а куда-то сквозь пространство, словно прислушиваясь к ритму далекого сердца.
— Нет, он не знает, — прошептала она, и её голос прозвучал мягко, почти нежно. — Он только почувствовал едва уловимый звон... Будто на дорогой фарфоровый бокал упала крошечная пылинка.
Она сделала паузу, и её взгляд внезапно стал жестким, возвращаясь к Стерну.
— Ты ведь знаешь, что его тени не достают сюда, Стерн. Поэтому я здесь. Я — его единственные глаза, его единственные руки в этом «огороде».
Она встала, и её фигура в полумраке снова обрела ту пугающую военную выправку, которая выдавала в ней офицера тайной службы.
— Триста лет, Стерн... — прошептала она, и в этом шепоте послышался гул веков. — Триста лет мы ждем этого «звона». Триста лет я живу в тени, меняя имена и лица. Я торговала собой и своей честью, носила чужие имена, чужие лица, лишь бы выведать нужные секреты.
Она подняла глаза на кузнеца, и в них блеснула вековая усталость, смешанная с фанатичной преданностью. Марта подалась вперед, и её голос стал похож на рокот приближающейся бури:
— Мы все, Стерн... Ты понимаешь? Все мы выживали эти три столетия. Мы ждали, мы ломали себя, по крупицам меняли устои в удушающей тишине и в тени, которой нет конца. Ты гнул спину у наковальни, я торговала собой и своей честью, но время пряток вышло. Она просыпается. И этот процесс не остановить ни сажей, ни молитвами.
Марта схватила Стерна за руку, и её пальцы впились в его кожу, как стальные когти.
— Как бы мы ни прятались, Стерн, время пришло. Теперь у нас только два пути: либо мы сгорим в этом пламени все до единого, либо мы напишем этот мир заново. По-другому уже не будет.
Стерн долго смотрел в её глаза, в которых отражалось пламя умирающей свечи. Он медленно кивнул, принимая этот приговор.
— Значит, пишем новый мир, — глухо отозвался он. — Или сгораем.
Марта резко выпрямилась и одним коротким движением пальцев погасила свечу. Тьма поглотила столовую, окончательно стирая границы между прошлым и будущим.
В наступившей тишине, где слышно было лишь тяжелое дыхание Стерна, его голос прозвучал надтреснуто, лишенный всякой генеральской мощи.
— Марта, — произнес он, и в темноте это имя прозвучало как молитва. — Когда ОНА узнает... мне не будет прощенья.
Он не видел лица Марты, но чувствовал её застывшее присутствие в паре шагов от себя.
Марта ответила не сразу. Её голос донесся из угла комнаты — холодный, трезвый и такой плотный, что он, казалось, вытеснял из столовой последние остатки воздуха. Она медленно шагнула из тени, и её силуэт на мгновение слился с темнотой, прежде чем она заговорила:
— Сталь не знает прощения, Стерн, — её голос прозвучал с пугающей уверенностью, от которой по спине пробежал холодок. — Она либо ломается под ударами молота, либо, проходя через пламя и ледяную воду, становится лишь крепче. Тебе ли, не знать этого?
Она подошла почти вплотную, и в темноте её глаза сверкнули, как два лезвия, только что вышедших из закалки.
Марта положила руку на плечо Стерна, и её хватка была железной, лишенной всякой сентиментальности.
— Не ищи милости там, где ты сам выжигал всё человеческое ради высшей цели. Время сантиментов закончилось три столетия назад.
Она резко развернулась и вышла, оставив Стерна в звенящей тишине, где в воздухе всё еще вибрировало слово «крепче», подобно звуку удара по самой качественной стали.
Глава 7. Под маской «Опала»
Я открыла глаза медленно, ожидая привычной тяжести в мышцах и липкого чувства усталости, которое всегда преследовало её после целого дня у горна. Но вместо этого я почувствовала странную, почти невесомую легкость.
Я выспалась так хорошо, как не высыпалась за все свои семнадцать лет. Это было настолько непривычно, что я на мгновение впала в ступор, просто прислушиваясь к собственному телу. Никакой ломоты в плечах, никакой головной боли от вечного запаха гари — только чистота и бодрость, от которой по коже пробегали бодрящие искорки.
Я осталась лежать, закинув руки за голову, и принялась неспешно разглядывать свою новую комнату.
В мягком утреннем свете всё выглядело иначе, чем вечером. Тонкая лепнина на высоком потолке теперь казалась застывшим кружевом, а изумрудные складки балдахина над кроватью переливались, как мох в лесу после дождя. Я скользила взглядом по изящным линиям шкафа, инкрустированного перламутром, и по серебряной раме зеркала, которая теперь не пугала меня, а манила.
Тишина комнаты была плотной и уютной. Здесь, в этом «сердце» дома Марты, я чувствовала себя в абсолютной безопасности, словно огромный город снаружи был лишь декорацией к моему сну. Я разглядывала солнечные пылинки, танцующие в луче света, пробившемся сквозь тяжелые шторы, и ловила себя на мысли, что никогда раньше не замечала такой красоты в простых вещах.
Но за этой безмятежностью я начала улавливать нечто большее. Теперь, когда тело было полно сил, мои чувства обострились до предела. Я слышала, как где-то внизу, на кухне, звякнула посуда, и это был не просто звук — я почти физически ощутила вибрацию металла.
«Мир изменился, — подумала я, продолжая изучать узоры на обоях. — Или это я стала видеть его по-настоящему?»
Я еще несколько минут наслаждалась этим покоем, прежде чем за дверью послышались первые шаги.
Я потянулась, чувствуя, как каждая мышца тела, напитанная отдыхом, отзывается приятной гибкостью. Вставать с этой «облачной» кровати было настоящим испытанием — простыни казались слишком мягкими, а подушки — слишком уютными, чтобы просто так их оставить. Мне хотелось зарыться в них поглубже и забыть о том, что за дверью меня ждет чужой и опасный город.
Но привычка к дисциплине, вбитая годами работы в кузнице, взяла верх. Я неохотно откинула одеяло и босыми ногами коснулась ворсистого ковра.
Я подошла к креслу, где лежало мое небесное платье. Ткань скользнула по телу, подчеркивая каждую линию, и я на мгновение замерла перед зеркалом, поправляя ворот. Я не стала заплетать тугую косу — просто расчесала свои густые черные волосы, позволив им тяжелым водопадом лежать на плечах. Без сажи, в этом светлом наряде, я выглядела так, будто сошла со страниц тех самых книг, которые когда-то обсуждали.
Я не могла просто так спуститься к завтраку, даже если шелк платья уже приятно обнимал тело. Привычка к чистоте, которая вчера стала для меня настоящим откровением, требовала завершить утренний ритуал.
Я прошла в ванную комнату, где утренний свет мягко преломлялся в серебряной раме зеркала. Вчерашние ароматы магических баночек и глиняных горшочков всё еще витали в воздухе, смешиваясь со свежестью наступающего дня. Я открыла кран, и звук бегущей воды отозвался в голове чистой, высокой нотой — я всё еще не привыкала к тому, как остро теперь реагирует на металл.
Я набрала в ладони прохладную воду и плеснула себе в лицо. Ощущение было восхитительным: вода словно смывала последние остатки сна и ту неопределенность, что пугала накануне. Кожа под пальцами была гладкой, как отполированный мрамор, и я невольно задержала руки у лица, прислушиваясь к своим ощущениям.
Взяв одну из баночек Марты — ту, что пахла утренней росой, — я коснулась кремом скул. Крем мгновенно растаял, оставляя после себя ощущение легкого холодка и невероятной свежести.
На меня смотрела девушка, в которой больше не осталось ничего от того измазанного сажей подмастерья. Влажные пряди у висков, сияющая кожа и этот глубокий, ярко-небесный взгляд — я видела перед собой кого-то, кто был готов не просто выйти в город, а встретить его вызов лицом к лицу. Я вытерла лицо мягким полотенцем, в последний раз поправила ворот небесного платья и, чувствуя себя полностью обновленной, решительно направилась к выходу.
Я переступила порог столовой, и легкий гул утренних разговоров мгновенно стих. Я чувствовала себя непривычно живой, словно каждая клеточка тела пела от избытка сил.
Отец, Лана и Лия замерли, ослепленные моей свежестью. Но только Марта, стоявшая у окна с чашкой дымящегося кофе, не шевельнулась. Её спина, прямая как лезвие меча, напряглась.
Марта медленно повернулась. Её глаза впились в моё лицо с такой силой, что мне на мгновение стало трудно дышать.
— Садись, — голос Марты прозвучал непривычно глухо, в нем не было вчерашнего сарказма, только холодная сосредоточенность офицера, увидевшего брешь в обороне.
Стерн медленно отложил нож, и звук металла о фарфор в наступившей тишине прозвучал как выстрел. Он поднял голову, и я увидела, что его глаза, обычно теплые и спокойные, превратились в два застывших куска стали. Его мощь сейчас давила на присутствующих, заставляя воздух в столовой казаться тяжелым.
— Послушайте меня все, — начал он, и его голос, низкий и вибрирующий, не допускал возражений. — Сегодня вы слушаете Марту так, будто она — это я, — отчеканил он, и его взгляд поочередно впился в каждую из дочерей.
Он перевел взгляд на Марту, которая стояла у окна. В воздухе между ними повисла пауза, настолько плотная, что её, казалось, можно было коснуться рукой. В этот миг состоялся немой диалог, понятный только им.
— Сегодня вы посетите торговые ряды и Храм, — продолжил отец, и в его голосе прозвучало мрачное предостережение. — Не отходите от Марты ни на шаг, как бы ни блестели витрины с шелками, тканями и бижутерией.
— Папа, — Лана чуть склонила голову набок, и её любопытный взгляд замер на суровом лице отца, — а ты? Что ты будешь делать, пока мы будем с Мартой? Ты разве не пойдешь с нами смотреть город?
— У меня свои дела, Лана, — голос отца прозвучал низко и гулко, как удар молота по наковальне в пустой кузнице.
Лана ответила едва слышно, и её голос, обычно такой звонкий и беззаботный, сейчас дрогнул, подстраиваясь под тяжелую атмосферу комнаты:
— Хорошо, пап, мы будем осторожны.
Она опустила глаза, и это было первое проявление взрослой покорности, несвойственной её живому нраву. Отец ничего не ответил, лишь на мгновение положил свою огромную, мозолистую ладонь ей на плечо — жест, который был одновременно и благословением, и прощанием перед боем.
— «Осторожны» — это слово для тех, кто боится испачкать туфли, — отчеканила она, и в её голосе зазвучал глубокий, вибрирующий рокот.
Марта обвела нас взглядом.
— Я пойду принесу нам плащи, — сухо бросила она, разворачиваясь на каблуках.
Отец медленно поднялся из-за стола, его массивная фигура на мгновение загородила свет. Он не смотрел на нас, его взгляд был прикован к удаляющейся спине Марты.
— А я пойду дам Марте денег на ваши покупки, — глухо произнес он. — Торговые ряды не любят пустых кошельков.
Он вышел вслед за ней, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.
Мы остались сидеть в столовой одни. Тишина, наступившая после ухода взрослых, была неестественной, почти осязаемой. Лана и Лия сидели неподвижно, боясь даже прикоснуться к своим чашкам.
— Тебе не кажется, что они ведут себя... странно? — шепотом спросила Лана, глядя на меня. — Как будто мы идем не за лентами и платьями, а на секретное задание.
Я медленно перевела взгляд на сестру, и натянула на лицо привычную, успокаивающую маску старшей сестры.
— Возможно, они просто переживают, что мы впервые в городе, — тихо ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Мы же всю жизнь жили в деревне, Лана. Для них этот город — привычка, а для нас — дремучий лес, где за каждым углом может быть яма.
Я протянула руку и слегка коснулась пальцев Ланы, которые нервно теребили край салфетки.
— Отец всегда был таким... основательным. А Марта просто хочет, чтобы мы не выглядели как легкая добыча для местных лавочников. Не накручивай себя.
Лия кивнула, явно желая верить в это простое объяснение — Давайте просто доедим, — добавила я, возвращаясь к своей тарелке. — Скоро они вернутся, и нам нужно быть готовыми.
В столовой снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена ожиданием. Каждая из сестер думала о своем: Лана — о блестящих витринах, Лия — о безопасности, а я — о том, какой на вкус этот «столичный яд», о котором так часто упоминала Марта.
***
За дверьми...
Пока девочки обменивались тревожными шепотами в столовой, за тяжелой дубовой дверью время будто замедлилось. Стерн и Марта стояли в полумраке коридора, где пахло старым деревом и едва уловимым озоном от её присутствия.
Стерн медленно вытянул из-за пазухи увесистый кожаный кошель, но не спешил отдавать его. Он смотрел на Марту в упор, и в этом взгляде было столько боли, сколько не выдержал бы ни один смертный.
— Здесь золото, — Стерн вложил кошель в её бледную руку. — Купи им всё, что они захотят. Пусть Лана и Лия наберут себе этих лент и безделушек, пусть их головы будут заняты шелком.
Он сделал паузу, и его взгляд стал пугающе острым.
— И да... не забудь про старика Хельга. Зайди к нему в лавку, узнай как у «него» дела. Только аккуратно, Марта. Сделай всё так, чтобы девочки ничего не поняли. И особенно... чтобы Несс ничего не заподозрила.
Стерн на мгновение замолчал, его челюсть плотно сжалась. Он обернулся на закрытую дверь столовой, за которой сидела его дочь, и добавил с горечью в голосе:
— И еще... её глаза. Ты видела их сегодня утром? Они сияют так, что никакой капюшон не спасет. Сделай что-нибудь…
Марта резко выдернула руку из его захвата, и в полумраке коридора её глаза хищно блеснули. В этот миг на её лице проступила дикая, звериная злость.