Абсолют. Черные лилии

Стерн стоял в самом темном углу, привалившись спиной к холодной каменной кладке. Его мощная фигура казалась частью самой стены, монументальной и неподвижной. Руки были плотно скрещены на груди, а пальцы, привыкшие к тяжести кузнечного молота, впивались в предплечья с такой силой, что костяшки побелели.

Он был мрачен. Глубокие тени залегли в складках его лица, делая его похожим на суровое изваяние древнего воина. Взгляд Стерна, тяжелый и немигающий, был устремлен в пустоту перед собой.

Атмосфера была предельно напряженной. Каждый вдох в этой тесной комнате давался с трудом. Тишина не была спокойной — она звенела, как перетянутая струна, готовая лопнуть от малейшего звука. Даже пламя свечи не танцевало, а испуганно замерло, словно боясь привлечь внимание этого огромного, неподвижного человека, чье присутствие заполняло каморку ощущением надвигающейся бури.

Марта и Хельг сидели поодаль, стараясь не нарушать это тягостное безмолвие. В этой комнате сейчас не было места для случайных слов. Здесь пахло не просто кузницей, здесь пахло тайным заговором, который наконец-то вышел из-под контроля своих создателей.

Тишина в каморке стала почти невыносимой, когда воздух внезапно дрогнул. Не было ни стука, ни скрипа петель. Дверь плавно отворилась, словно подчиняясь невидимому жесту, и в комнату бесшумно вошли двое.

На них были длинные плащи, поглощающие свет свечи, и глубокие капюшоны, полностью скрывающие лица в густой тени. Они двигались без малейшего шороха, как сгустки самого ночного тумана, просочившиеся сквозь щели в камне.

Стерн даже не шелохнулся, только его челюсти сжались еще сильнее, а в глазах блеснул опасный огонек. Он знал, кто это.

Двое замерли у самого порога, не спеша сбрасывать капюшоны. Их присутствие мгновенно изменило баланс сил в комнате. Если раньше здесь пахло тревогой кузнецов, то теперь повеяло холодом высокогорных ледников и застарелым запахом магии.

Один из вошедших — тот, что был чуть выше — медленно поднял руку в перчатке из тончайшей кожи и сделал едва заметный жест. Дверь за их спинами так же плавно и бесшумно закрылась, отрезая каморку от остального мира.

Напряжение в комнате достигло своего пика. Хельг инстинктивно сжал рукоять тяжелого молота, лежавшего на верстаке, а Марта медленно поднялась, её лицо в свете огарка казалось бледной маской. Стерн продолжал стоять, привалившись к стене, глядя на гостей из-под нахмуренных бровей.

Никто не произнес ни слова. Все ждали, когда тишина будет разорвана тем, ради чего эта тайная Пятерка собралась в самом сердце Изнанки.

Тот, что был чуть ниже и изящнее, медленно откинул капюшон, и в полумраке каморки вспыхнули два ярко-изумрудных глаза. На его губах играла тонкая, дерзкая ухмылка, которая всегда предвещала либо остроумную шутку, либо изысканное предательство. В его взгляде не было льда — там плясали живые, опасные искры.

— Ну-ну… — протянул он, и в его голосе зазвучал чистейший сарказм, смешанный с какой-то кошачьей грацией. — Что, носы повесили? Сидите тут впотьмах, как побитые псы, и ждете, пока небо на голову упадет?

Он небрежно прошел в центр комнаты, по-хозяйски отодвинул ногой тяжелый табурет и оперся на него бедром, глядя на Стерна снизу вверх.

— Вид у вас такой, будто вы не заговорщики, а кучка неудачников, которые не знают, с какой стороны браться за молот. Стерн, дружище, ты всё так же мастерски умеешь нагонять тоску. Твоя спина еще не срослась с этой кладкой?

Он перевел свои изумрудные глаза на Марту, и его ухмылка стала еще более колючей.

Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как Стерн медленно сжимает кулаки. В тишине было слышно, как на улице Кер-Моранта затихает ночная жизнь, и только тяжелое дыхание Хельга у наковальни напоминало о том, что здесь собрались живые люди.

— Хватит паясничать, — голос Стерна прозвучал неожиданно низко, почти как предупреждающий рык зверя. — Твои шуточки не изменят того, что сегодня произошло. Она просыпается.

Стерн наконец отделился от стены. Он сделал шаг вперед, и под его весом старые половицы жалобно скрипнули. Он навис над ним, но тот даже не моргнул, продолжая ухмыляться.

— Ты видел её лицо? — Стерн обернулся ко второму гостю, который всё еще стоял тенью у двери.

Он медленно поднял голову. Из-под капюшона блеснули его белые, ледяные глаза. Его присутствие в комнате ощущалось как холодное лезвие у горла.

— Видел, как две капли… — он сделал паузу, и этот вздох прозвучал как шелест осыпающегося льда. — Жаль, что сажа смылась.

Он медленно перевел свой мертвенно-белый взгляд на Марту. В этом движении не было злости, только сухая констатация факта.

— Опал её пока что скрывает, — его голос стал еще тише, и он наконец отвел тяжелый взгляд от Марты. — И на данный момент этого достаточно. Толпа видит лишь то, что ей позволено видеть: очередную смазливую мордашку с широко открытыми глазами.

— Но не обольщайся, — его голос прозвучал сухо, как треск ломающегося льда. — Опал — это лишь временная мера. Никакие протирания не заставят сталь долго выглядеть как дешёвое железо. Порода всё равно проступит, Марта. Рано или поздно.

— Хельг, — бросил он, и в этом коротком обращении послышался лязг металла. — У тебя что?

Кузнец, который до этого старался не привлекать к себе внимания, вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в свете огарка свечи его лицо казалось изборожденным глубокими каньонами морщин. Хельг тяжело оперся о край своей наковальни, словно ища у неё поддержки.

— У меня? — переспросил он хрипло. — У меня в мастерской теперь не кузница, а проклятый птичий двор. Только вместо птиц поют мои клинки.

Он обвел дрожащей рукой стеллажи с оружием, скрытые за перегородкой.

— Она просто вошла. Она даже не коснулась стали! Она просто подышала этим воздухом, и мой лучший арсенал, который я годами заклинал на тишину, отозвался ей.

— Она сказала, что оружие поёт, — Хельг произнес это так тихо, что его слова едва перекрывали гул огня в соседнем зале. — И оно ждёт. Вы понимаете? Оно ждёт.

Кузнец тяжело опустил натруженные ладони на верстак, и те мелко дрожали. Он перевел взгляд с Марты на Стерна, и в его глазах, привыкших к жару горна, сейчас отражался первобытный холод.

— Я ковал эти клинки годами, заклинал их на тишину и покорность, — продолжал он, качая головой. — Но она… она просто вошла, и всё изменилось. Она услышала то, что не должен слышать никто. Металл в её присутствии перестал быть инструментом. Он превратился в зверя, который почуял хозяина. Она сказала мне в лицо: «Они ждут». И я видел, что она сама напугана этим не меньше нашего.

Стерн, всё так же прижимаясь спиной к каменной кладке, медленно поднял голову. Его мрачный взгляд встретился с изумрудными глазами, а затем переместился на белые глаза.

— Если сталь начала петь, — подал голос с белыми глазами, и от его ледяного тона пламя свечи почти погасло, — значит, время молитв закончилось.

Стерн медленно отлепился от стены, его массивная фигура нависла над столом, преграждая путь свету свечи. Он перевел тяжелый взгляд на Хельга, и в его голосе прозвучало мрачное подозрение.

— Вы проверяли его? — спросил Стерн, и его голос был похож на рокот надвигающегося шторма. — Возможно, песня началась после того, как вы его достали?

В каморке стало так тихо, что было слышно, как оплавляется воск свечи. Хельг замер, его пальцы, сжимавшие ветошь, побелели. Он медленно поднял взгляд на Стерна, и в его глазах отразился неподдельный страх.

— Да, мы его проверяли, — хрипло ответил Хельг. — Он в тайнике повел себя так, как не вел последние лет десять. Он впервые загорелся лазурным.

В каморке воцарилась гробовая тишина. Стерн медленно выпрямился, и в его глазах, до этого мрачных, теперь вспыхнул настоящий, первобытный трепет.

— Лазурным… — повторил Стерн, словно пробуя это слово на вкус. — Значит, время пришло само по себе. Без толчков, без видимых причин. Он просто… проснулся?

Хельг тяжело оперся на наковальню, глядя на свои натруженные ладони. Кожа на его руках была испещрена старыми шрамами и въевшейся копотью, но сейчас они мелко дрожали, выдавая его внутреннее потрясение.

— Я думаю, это связано с тем, что она здесь была. — Она пробуждается, Стерн. И он пробуждается вместе с ней. Она здесь, и «он» больше не может спать.

— Пока временно мы с тобой его придушим… — Стерн произнес это глухо, глядя прямо в глаза Хельгу. — Либо замаскируем.

Он сделал шаг вперед, и тяжесть его присутствия заставила пламя свечи испуганно дрогнуть. Стерн положил свою огромную ладонь на наковальню, словно пытаясь придавить сам звук, который всё еще мерещился ему в тишине кузницы.

— Она не готова, Хельг. Если этот свет вырвется наружу сейчас, он сожжет всё, что мы строили столько лет. Нам нужно наложить на него такие печати, чтобы даже в упор никто не понял, что под твоим полом что-то дышит. Придуши его своей волей, забей его звоном своего молота, делай что хочешь, но убери это.

Хельг тяжело сглотнул, глядя на побелевшие костяшки Стерна.

— Придушить-то можно, — прохрипел кузнец, — но ты же знаешь: чем сильнее давишь, тем яростнее будет взрыв, когда она сорвется с цепи. Я закрою его свинцом и заговорю старыми молитвами, замаскирую так, что даже белоглазый его не учует. Но это лишь отсрочка, Стерн.

— Нам и нужна отсрочка, — Стерн обернулся к двоим гостям, и в его глазах блеснула холодная решимость.

Мужчина с изумрудными глазами лишь криво усмехнулся, вертя в пальцах маленькую серебряную монетку.

— Замаскировать солнце в полдень… — пробормотал он. — Что ж, задача в твоем стиле, Стерн. Главное, чтобы когда ты решишь снять маскировку, у нас еще остался город, который можно будет спасать.

Мужчина, чьи изумрудные глаза в полумраке каморки вспыхнули с новой силой, перестал вертеть монетку. Он медленно перевел взгляд со Стерна на женщину, которая всё это время хранила холодное молчание.

— А у тебя что? — спросил он, и в его голосе сарказм окончательно сменился острой, как бритва, серьезностью. — Стерн душит металл, Хельг борется с тенями в кузнице… А что принесла ты, Марта, из своего похода в мир шелков и ювелирных безделушек?

Он на мгновение задержит взгляд на её лице. Не насмешливо, а оценивающе.

Марта не вздрогнула. Она медленно выпрямилась, и свет огарка свечи подчеркнул глубокие тени под её глазами.

— У меня — «Дыхание Бездны», — произнесла она, и это название заставило даже Тейрна у двери едва заметно напрячься. — Она сама выбрала этот отрез. Торговец был в ужасе, он не видел, чтобы кто-то прикасался к этой ткани тридцать лет. Но… она взяла её так, словно надевала старую кожу.

Марта замолчала, глядя на свои пустые ладони.

Стерн, всё так же сжимая край наковальни, посмотрел на Марту.

— Ты купила ей «Бездну»? — в его голосе слышался рокот лавины. — Ты решила нарядить её в самую опасную ткань города?

— Я решила дать ей щит, который они примут за роскошь, — отрезала Марта. — Лучший способ спрятать сокровище — положить его на самое видное место и заставить всех думать, что это просто дорогая подделка.

Мужчина с изумрудными глазами медленно расплылся в своей самой многогранной ухмылке. Его изумрудные глаза блеснули азартом, отражая пламя гаснущей свечи.

— Отлично, — отозвался он, и в его голосе не было ни капли той тревоги, что душила Стерна. — Всё идет по плану.

Он подался вперед, и его лицо стало жестким.

— Вы ведь знаете, что из Разлома выскочили три вестника? — его голос стал тихим и быстрым. — Мы их берем на себя. Мы с ними разберемся сами, так что об этом не беспокойтесь. Лишнего шума не будет.

— А её мы накроем магией прямо в Академии. Сделаем это косвенно. Пусть думают, что она просто одна из многих. Касвиан сам, того не желая, станет её щитом. Его присутствие и его сила создадут нужный фон, в котором её магия растворится, как капля в океане. Это будет самая деликатная маскировка: мы спрячем её не в лесу, а в самом центре внимания, под защитой той самой тени, которой они так гордятся.

Мужчина у двери едва заметно кивнул, его белые глаза оставались холодными и спокойными.

— План рискованный. Но в этом городе выживают только те, кто умеет блефовать. Главное, Стерн, Хельг — он перевел взгляд на кузнеца, — придушите этот свет в своей конуре до рассвета. Город не должен проснуться от его сияния. А ты, Марта, готовь свои притирки и баночки.

— Если свет прорвётся — я сотру память всем, кто его увидит. Но это крайняя мера. Лучше до неё не доводить – добавил второй мужчина.