Пятьсот дней на Фрайкопе

Глава 1. Яйца, инфамы и туман.

Выключить будильник, заправить кровать, почистить зубы и умыться, разгладить покрывало, надеть форму, уложить волосы, положить расческу на стол, взять расческу со стола, положить расческу на стол, разгладить покрывало, надеть мамин перстень, прочитать молитву, поцеловать перстень, посмотреть в окно – туман… Снова разгладить покрывало.

Самая важная вещь в жизни Рин – цепочка. И не какая-то там золотая, а самая важная, та, которая жизненно необходима каждому человеку, – цепочка последовательных действий, и, если ее нет, жизнь превращается в непредсказуемый хаос. А что может быть хуже, особенно в мире, где за окном можно увидеть лишь туман?

Включить свет, выключить, снова включить. Поставить четыре чайника, заняв все конфорки. Вручить белую буханку в механические руки хлеборезки, достать три десятка яиц, проверить, включены ли все четыре конфорки, вернуться к яйцам, посмотреть в окно – туман.

Разумеется, Рин не осуждала всех тех, кто так страстно желал оказаться на этом промозглом, чужом фрагменте. Она просто их не понимала. И уж конечно, она оказалась здесь волей случая, а вовсе не потому, что об этом мечтала. Рин в принципе ни о чем никогда не мечтала. Это же просто потеря времени!

Достать кастрюлю. Разбить яйцо. Бросить скорлупу в мусорное ведро. Снова разбить яйцо и снова бросить скорлупу в ведро. А затем повторить это действие еще двадцать восемь раз, и никто не позволит себе с сочувствием посмотреть на Рин, ведь это не болезнь: она просто готовит омлет на пятнадцать человек, и, конечно, она не виновата, что нужно повторить одно и то же тридцать раз подряд.

Рин обожала готовить омлет: до того момента, как яичное месиво попадало на раскаленную сковородку, она могла быть собой и одновременно с этим считаться нормальным человеком.

К слову о мечтах и пустой трате времени… Рин было шестнадцать, когда она влюбилась в Ранго. Не то что бы влюбляться плохо, Рин так не считала, но определенно последствия этого чувства были не самыми благоприятными. Ранго был из тех, за кем постель по утрам заправляли слуги; если он и молился Богу, то ради приличия, и в невесты он позвал самую нормальную девушку с идеальной родословной – полностью открытую Передатчикам импульса. А Рин нормальной не считалась и силу ни от одного мага, даже самого почетного на Кальсао, принять не могла. И все эти, с таким старанием вызубренные базовые заклинания так и не зажглись.

Три чайника чая и один кофейник. Поставить на стол. Разложить омлет по тарелкам. Поставить на стол. Бумажные салфетки. Положить на стол. Поистине, утро – самое любимое время дня. Взять идеально ровный ломтик хлеба и положить на салфетку, которая лежит на столе, рядом с тарелкой, которая стоит на столе. Повторить действие пятнадцать раз. А дальше чашки и ложки. Есть омлет так не совсем правильно, по мнению Рин, но в этом доме за столом разрешены только ложки.

Свадьба Ранго была такой бурной, что Рин опасалась, как бы их фрагмент не разломился, потеряв свою целостность. Рин так и просидела весь день дома в берушах. Это было дико, ведь в тот день она даже не уложила волосы. Никогда раньше Рин не болела: ни простудой, ни туманной лихорадкой.

– Во-первых, это точно простуда, – заявила она маме, – во-вторых, мне уже лучше. Ну а в-третьих…

В-третьих, обе знали, что первое и второе – это, конечно, ложь.

И Рин в этом не виновата.

Одно она знала точно: физическая болезнь – это печально, но болезнь душевная куда страшнее. Возможно, именно эта мысль и притянула в ее жизнь именно эту волонтерскую программу. На фрагменте, далеком от ее родного, где туман гуще, а люди холоднее. В доме, где она помогает тем, кого сломила не какая-то глупость, вроде чьей-то там свадьбы, а самая настоящая душевная болезнь. И она, Рин, была в этом доме самой нормальной. Ну, почти…

– Да что за дрянь?! Опять белье не высохло!

Рин даже не вздрогнула от бешеного крика из ванной. Это в первые дни она нервничала, и ложка в руке незапланированно звякала о чашку, теперь этот возглас был ей необходим так же, как и монотонное повторение простых, но очень важных действий, въевшихся в самую суть ее личности. Очередной день начался, и все будет хо-ро-шо, стабильно, неизменно, предсказуемо.

Конечно, белье никогда не сохло за одну ночь. Это понятно даже трехлетнему ребенку на фрагменте с такой повышенной туманностью, но Оллибол каждое утро срывала гнев на влажных простынях, сетовала на непогоду, словно что-то могло поменяться, но нарочно не поменялось, чтобы насолить ей.

На самом деле ее звали Оливия Бэйл, и сюда она приехала на стажировку в качестве медсестры. Многие подопечные не могли выговорить ее сложного имени, и очень скоро красивое и благородное «Оливия Бэйл» превратилось в смешное и нелепое «Оллибол». Ее это лишь позабавило, и с тех пор она требовала называть себя только так.

На фрагменте, где родилась и выросла Оллибол, все были очень крупными, и Оллибол тоже, а там, где родилась и выросла Рин, все были стандартного телосложения, нормального (!), а Рин уродилась тщедушной. Оллибол приехала сюда получить врачебную практику, чтобы затем уехать на родину и построить успешную карьеру, а Рин приехала в качестве волонтера, чтобы помочь выжить то ли подопечным, то ли самой себе.

Но какими бы они ни были разными, их объединяли тоска по родным фрагментам, неприязнь к местной погоде, совместная опека над больными, это слово «инфамы»1 и, конечно, Джироламо…

– Как всегда, белье не высохло, Рин! – топая по полу, словно он был в чем-то виноват, Оллибол ворвалась на кухню.

– Как всегда, – Рин пожала плечами, сделав первый глоток утреннего кофе.

Это раньше первый глоток сопровождался маминым теплым «доброе утро». Это раньше все было просто и понятно. Все-таки Рин слишком поспешила с тем, чтобы решиться на переезд. В первые дни она стояла и плакала над кружкой с дымящимся кофе посреди кухни просто потому, что не могла сделать глоток, ведь мама не заходила и не желала ей доброго утра. А разве без этого можно что-то пить по утрам?

– Давай ты сегодня поднимешься за Джироламо, а я возьму на себя всех остальных, – брови Оллибол поползли вверх, точно тянущиеся друг к другу ладони перед молитвой. – Меня уже довело проклятое белье, я боюсь, что буду злиться на него. А ты просто идеал спокойствия. Я подежурю потом за тебя…

Таких «потом» у Оллибол накопилось на целый месяц круглосуточных дежурств, но Рин эту просьбу ожидала, она уже внесла ее в свой невидимый список запланированных действий. За год она выстроила свою жизнь заново, каждая мелочь нуждалась в изменении, каждая деталь была новой, а Рин парализовывало все новое до тех пор, пока оно не становилось старым и привычным.

Двенадцать шагов по лестнице, пять шагов до следующей и снова двенадцать ступеней наверх, тридцать шагов по коридору, поворот и пятнадцать шагов до комнаты Джироламо. Все в этом доме теперь вписывалось в рамки привычного и понятного, ведь Рин угробила на это год жизни, все отныне было просто и предсказуемо… кроме него.

Рин всегда стучала в комнату Джироламо четыре раза, не три, как ко всем остальным, словно один лишний удар в дверь мог оттянуть момент встречи с больным. С ним все и всегда выходило из-под контроля, а Рин лихорадило, когда что-то шло не по плану, потому что «не по плану» – значит опасно, а «не по плану» с магом, потерявшим рассудок, «опасно» приобретает масштабы катастрофы. В одном исследовании о выжженных магах говорилось о том, что в каждом из них есть остаточный запас силы и при чрезмерном возбуждении они могут эту силу направить. В любой момент дом милости мог взорваться, если бы Джироламо дошел до своего эмоционального пика. Рин выдохнула, она здесь в роли огнетушителя.

– Доброе утро, Джироламо.

Открыть дверь, закрыть дверь, снова открыть дверь.

Первое – нужно убедиться, где находится больной и собирается ли напасть.

Джироламо мирно сидел в коляске, и слюна тянулась в раскрытую ладонь. Рин сложно было поверить, что этот человек когда-то был магом, что когда-то он касался источника, плел узоры заклинаний, да хотя бы просто умывался, ел и причесывался сам.

Второе – проверить ловушку для снов в бестолковой надежде обнаружить там хоть что-нибудь.

Ничего.

Третье – посмотреть в окно – туман.

Четвертое – повторить приветствие.

Пятое – решиться подойти к коляске.

Это раньше, когда Рин была полной идиоткой, она начинала утро Джироламо с того, чтобы расчесать ему волосы, похожие на птичье гнездо. Приличные люди не ходят с такими волосами, а, даже если человек потерял рассудок, ему просто необходимо оставаться приличным. Для этого здесь и живет Рин.

Но расчесать Джироламо – все равно, что с самого утра объявить себе войну и бросить саму себя в эпицентр непредсказуемого. Он всегда дрался, кусался, швырял в нее предметы, падал с коляски. В конце концов, между приличием и безопасностью Рин выбрала второе.

Умывать, расчесывать и менять ему рубашку по утрам нельзя. Все, что можно, – катить его вниз, кормить и поить.

Оллибол ладила с ним гораздо лучше Рин, но частенько теряла самообладание, а Рин готова была терпеть, терпеть и терпеть. Этому она научилась на родине в роли изгоя общества.

Рин тяжело вздохнула и мягкой, но уверенной поступью двинулась к Джироламо. Ложь начиналась здесь, в ее шагах.

– Я сейчас покачу тебя вниз. Завтрак уже готов. Все, как ты любишь.

Оллибол поначалу говорила: нельзя допускать того, чтобы больной диктовал сотрудникам дома милости, что им готовить или во сколько объявлять отбой. Это она, наивная, так рассуждала после университета, пока не столкнулась с суровой реальностью в лице Джироламо.

В этом несчастном доме слишком многое зависело от настроения одного больного.

– Кофе? – Рин в тот момент напомнила себе сапера.

Джироламо оторвался от слюны, образовавшей на линии жизни лужицу, уткнулся взглядом в правое плечо Рин (просто потому что не попадал ей в глаза), а затем сжал руку в кулак и с агрессией стукнул по поручню коляски.

– Значит, сегодня чай.

Снова удар по коляске, сопровождаемый враждебным мычанием.

– Чай с молоком.

Джироламо опустил взгляд, раскрыл ладонь, и снова изо рта потянулась слюна, значит, можно его катить.

Второй глоток кофе Рин позволяла себе лишь после того, как все подопечные будут за столом, но, главное, лишь после того, как Джироламо оценит завтрак. Потому как, если он не оценит, ни одному живому существу, в рассудке оно или нет, и в голову не придет что-то там есть или пить.

Завтрак понравился, все сидели за столом, Оллибол бодро рассказывала пациентам о прелестях наступившего дня, а Рин сделала второй глоток.

Утро началось отлично. А ведь это было утро среды.

Глава 2. Список покупок, минусы и сгустки.

По средам в обязанности Рин входила закупка необходимых дому продуктов. Еще каких-то три месяца назад этим занимался Лью, и Рин всегда писала ему списки, но стажировка Лью закончилась, и он уехал на свой фрагмент.

Взять с собой передвигающуюся тележку, надеть жилетку социального работника – настоящее спасение для инфамов от агрессивных элементов на улицах города, взглянуть в зеркало – на удачу, поправить платок на шее, поправить платок на шее, поцеловать мамин перстень и выйти в туман.

Фрайкоп – один из десяти фрагментов расколотого мира, скалистый многоярусный остров в туманном коконе. Рин он не понравился с первого взгляда, но она заставила себя увидеть в этом городе хоть что-то, что можно было занести в колонку плюсов.

Конечно, и минусов было полно…

Гораздо больше, тут и скрывать нечего.

Первый – холод и слишком высокий уровень тумана.

Другое дело на родном Кальсао… Рин подходила к обрывам фрагмента и смотрела вниз на белесую бездну, Кальсао висел над туманом, как пестрая детская игрушка над колыбелью. А здесь же бездна сама вылезала на дорогу, щупальцами расползаясь по мостовым, смотрела сверху, покрывая собой шпили пожирающих друг друга замков, поэтому Рин считала местный туман коконом.

Вообще, она любила описывать места, события и людей одним лишь словом, так, чтобы сразу все было понятно.

Туман в Кальсао – колыбель, и не нужно объяснять, что, знакомый с детства, он казался ей вполне безопасным, у него были свои принципы: не тревожил людей, не путался под ногами.

Туман во Фрайкопе – кокон, и не нужно объяснять, что он зловещий, замкнутый, а сам Фрайкоп – вовсе не будущая бабочка.

Тридцать шагов вдоль узкой обрывистой тропы, поворот направо и мостовая, где туман достает до щиколоток. Семьдесят пять шагов прямо. Справа лавка доктора Ибса, здесь нужно купить успокоительное (на обратном пути). Слева цветочный магазин; сегодня день рождения у Мэли, одной из пациенток; нужно купить букет из фиалок (на обратном пути). Справа кофейня, слева мастерская башмачника, забрать туфли Оллибол (на обратном пути). Справа церковь, слева заброшенный банкетный зал.

Внезапный шепот из тумана оборвал мысли, и Рин опрометью бросилась на территорию церквушки, а механическая тележка так и застыла на мостовой.

Вторым минусом Фрайкопа были люди-сгустки. Кто они? Жертвы неведомой магии или порождения зловещего кокона? Вот к чему приводит замкнутость – Рин не общается с местными так тесно, чтобы быть уверенной в правдивости их ответов, а домыслы инфамов больше похожи на страшилки, которые дети рассказывают друг другу, сидя на обрывистых склонах фрагментов и глядя в бездну.

Внезапный порыв ветра. Туманное покрывало качнулось влево, словно тарелку со сливочным супом накренил Джироламо, грозясь испачкать новенькую скатерть; сгустки поползли в сторону заброшенного банкетного зала, утянув часть тумана за собой.

Это второй раз, когда Рин столкнулась с ними прямо на улице посреди дня, и ей повезло, что рядом оказалась церковь. На ее территорию сгустки не заползут, а если бы застали Рин на мостовой, высосали бы из нее и душу, и память, и разум. Словом, вернулась бы она в дом милости в качестве пациентки, если бы вообще вернулась.

Встреча со сгустками – вещь незапланированная, и может выбить из колеи любого человека, а уж Рин и подавно.

Она и сама не заметила, как перевернула перстень камнем в сторону ладони и сжала руку в кулак, точно, спрятав мамин подарок, защитит и ее. Но мамы рядом не было, а значит, и бояться не за кого…

Какой же Рин была идиоткой, когда влюбилась в Ранго, и дальше, когда таяла на глазах от болезни под названием «его свадьба», и потом, когда заявила маме, что поедет на другой фрагмент в качестве волонтера в дом милости. Все эти идиотские «когда», «дальше» и «потом» привели к моменту «сейчас». А сейчас она взмокла от страха и не могла сделать даже шага на мостовую до тех пор, пока колокольный звон не разбил туманный купол, а шепот ползающих людей-сгустков не растворился.

И только она в этом виновата!

Не просто так именно Лью ходил за продуктами. Уж точно магу было проще справиться со сгустками, чем Рин.

Тридцать восемь шагов до продуктового магазина от церкви. Одиноко стоявшая на мостовой тележка покатилась следом. Чтобы не думать о своих несовершенствах, Рин считала, и так было всегда.

Свою жизнь она бы охарактеризовала словом «счет», и не надо объяснять, что это значит.

Сумма, которую правительство Фрайкопа жертвовало домам милости, была вдвое ниже, чем на Кальсао, и это третья строка в графе минусов.

Стиральный порошок, средство для мытья посуды, упаковка из десяти бутылок козьего молока, козий сыр, три кочана капусты, пять килограммов батата, спелая тыква, специи, пять десятков яиц. Консервы из кондоров заслужили отдельный пункт в графе минусов. До такого докатиться могли только жители Фрайкопа.

Ведь если подумать, кондоры – птицы-падальщики (это их противный крик слышен в небе), питаются они тушами коз и овец, которых разорвал туман. Не тот туман, что хищно стелется по мостовой, а тот, что таится ниже, в обрывах. А потом этих птиц сбивают охотники, продают на фабрику, а уж там из стервятников делают консервы для жителей Фрайкопа. Одним словом, кондоров, и не надо объяснять, что это значит…

Колесо тележки жалобно скрипнуло. Конечно, ведь Рин все еще грузила в нее консервы, пакеты с крупой и макаронами, банки с яблочным пюре. Этого запаса хватит на две недели, но на следующей Рин все равно пойдет за продуктами, просто выберет другие необходимые вещи.

Всегда же что-нибудь необходимо.

Рин очень не хотелось признать тот факт, что это страх заставляет ее ходить среди прилавков, ведь все, что было нужно, уже лежало в заполненной доверху тележке.

От магазина до церкви тридцать восемь шагов, и Рин только что сделала первый. Туман обхватил щиколотки. Вглядываться в него было занятием бесполезным, все равно Рин бы не смогла заметить их заранее. Лишь выныривая на поверхность, сгустки обретали почти черный цвет, будто были тенью тумана или же вдохнули его суть. Два, три, четыре шага – и вот Рин уже бежала к церкви, бросив тележку волочиться за собой.

Гиблое это дело – выходить из дома по средам, когда туманность на Фрайкопе повышенная. Во всем виноваты вторники с их курсирующими туда-сюда межфрагментарными дирижаблями и воздухоплавателями. Если бы туман по вторникам не усмиряли власти Фрайкопа, по средам можно было бы спокойнее ходить за продуктами. Рин же не знала этих тонкостей, когда выстраивала цепочку своих действий, поэтому, увы, именно в самый туманный день она разбирала купленные продукты и делала расчет на ближайшую неделю.

А теперь из-за того, что Лью укатил, взять и поменять все?

«Разумеется, это можно сделать на следующей неделе», – подумала в двенадцатый раз.

Раз уж Рин уродилась без таланта к магии, ей приходится переходить на бег там, где иные могут пройтись, вооружившись парочкой заклинаний.

Сама во всем виновата. Во всем виновата сама.

До церкви оставалось десять шагов, когда шепот из тумана заставил дрожать и тележку, и Рин. Сгусток поднялся прямо перед ней, из клубов пепельного дыма собрался в фигуру человека, и усики тумана потянулись к ноздрям Рин – она перестала дышать. Тогда усики поползли по бровям, холодными струйками потянулись по вискам к ушам. Рин хотела закричать, но истинные интроверты не кричат даже перед смертью. Зажать бы уши, чтобы усики тумана не проникли внутрь, но руки онемели от страха.

Последнее, о чем она подумала – о букете фиалок и о том, что день рождения Мэли будет испорчен новостью о смерти Рин, а Рин очень и очень не любила портить людям праздники.

Именно поэтому она не пошла на свадьбу Ранго, она бы точно испортила настроение гостям своей снулой миной.

Снулая мина – это не характерное для Рин выражение. Приличные люди такие фразы не используют, но так однажды сказал о ней Ранго, и ей теперь никогда не стряхнуть с себя этих слов.

«Обрати внимание, Рин».

Шепот исходил не изо рта существа, а из тех самых усиков, что подползли к ушам Рин. Всполох ослепительно сиреневого цвета окатил улицу, сгусток распался на части и потонул в дрожащем тумане.

– Испугалась? Давай-ка, скорее домой иди! – крикнул доктор Ибс.

К слову говоря, все фрайкопцы владели силой в той или иной мере.

– Спасибо… – севшим от страха голосом ответила Рин, но доктор уже зашел в лавку, одиноко брякнул дверной колокольчик.

Туман частенько нападает на отбившихся от стада горных коз, а на улицах города высасывает жизнь из бродяг, пьяниц и магических бездарей.

Обычное происшествие: напали на инфама с отсталого, по мнению фрайкопцев, фрагмента, а доктор всего лишь выполнил гражданский долг.

Но эта сущность знала имя Рин. Одно дело, если бы Рин была популярным в городе человеком, но она инфам, который общается только с теми, кто живет в доме милости. Из жителей Фрайкопа даже доктор не знает ее имени, хотя его лавку она посещает два раза в неделю.

А сущность отчетливо произнесла: «Рин».

Коснуться тележки и идти до самой двери дома милости, сжав в кулаке камень маминого перстня.

Глава 3. Плюсы, скелеты в шкафу и ойгоне.

Люди часто забывают о важных датах, вроде дня знакомства, дня рождения прабабушки, о важных вещах, вроде чистки зубов не только щеткой, но и нитью.

Рин все старалась запоминать, а уж о списке того, что ей нужно было принести в очередную среду, не стоило и говорить.

Но она забыла! Забыла взять туфли Оллибол на обратном пути, купить фиалки для Мэли и успокоительное для Джироламо.

– Не могу поверить, друллега! – всплеснула руками Оллибол. – Что же такого произошло?

Рин не любила жаловаться, ведь жаловаться – это портить настроение другому человеку. Приличные люди так не делают.

– Прости меня! Я так виновата! Я очень виновата перед тобой, и Мэли, и всеми… Я не знаю, как так случилось… – растерянно ответила она.

– Как так случилось? Уж не пытайся что-то от меня скрывать! Если в твоей скучной жизни что-то произошло, я должна об этом знать, как твоя единственная подруга!

Оллибол занимала почётное первое место в графе плюсов жизни на Фрайкопе. Вместе с переездом ее жизнь не стала менее увлекательной. И по субботам, когда Рин дежурила с больными, Оллибол ходила в центр города, посещала театральные постановки, как свои пять пальцев знала местные бары и завела себе субботних подруг, с которыми по утрам пила кофе.

Стоило ей появиться хоть где-нибудь, она сразу становилась эпицентром внимания. И привлекала его не только крупными габаритами, не характерными для фрайкопцев, но и громким заливистым смехом, крепкими словечками, каких приличная девушка не должна употреблять (Рин даже смогла убедить себя, что и в этих маленьких словесных грехах Оллибол есть свой шарм). А ещё она никогда не стеснялась своего роста и веса, широченных плеч и крупных бёдер и с гордостью носила ярко-красные туфли на высоком каблуке…

– Да и к дьяволу пошли эти туфли! Другие одену!

Сколько бы Рин ни поправляла Оллибол, она все равно говорила «одену» вместо «надену», и Рин сдалась, так же, как и приняла странное словечко «друллега» – Оллибол с детской непосредственностью слепила вместе «друга» и «коллегу».

– Или хрен с ним, сама схожу завтра! – гаркнула Оллибол, когда Рин засобиралась исправить свою оплошность. – А сейчас у нас проблема…

Не успела она договорить, как звон бьющейся посуды все за себя сказал.

– Джироламо, – было произнесено хором, и Рин отчетливо увидела в глазах Оллибол ту же боль.

– Успокоительное ещё есть…

– Я взяла ему мятные конфеты! – спохватилась Рин.

Оллибол знала, что все приятности для больных Рин покупала на свои сбережения, потому что социальная выплата не предполагала таких трат, а Оллибол частенько покупала что-нибудь для Рин. Рин чувствовала необходимость порадовать пациентов, а Оллибол несла ответственность не только за больных, но и за Рин, по крайней мере, так ей казалось во все дни, кроме суббот.

Но загульные субботы в прошлом – Рин с Оллибол остались вдвоем в доме милости (бывшая директор дома уже полгода проживала на другом фрагменте, нового директора Палата логиндов так и не выделила, а Лью уехал на родину), и справиться с тринадцатью больными было не так-то просто. Куда проще, если бы их было двадцать шесть, но без Джироламо.

Оллибол когда-то сказала Рин: «Ты только проследи за ним, а я за всеми остальными». И Рин лишь однажды согласилась – этого оказалось достаточно, чтобы превратить единичный случай в традицию.

– Ты понимаешь, что на мне было двенадцать человек! И всех нужно подготовить к прогулке, проверить, одеты ли они, приняли ли лекарство! А он сидел такой тихий… И он улыбнулся мне этими своими… ямочками…

«Такой тихий» – значит «что-то задумал», и уж Оллибол ли этого не знать? Но Рин ее не осуждала: с тех пор как Лью уехал, все стало в разы сложнее…